Любовь среди боли

«После достать яйца и..» Девушка выжимала сок из перемолотых кабачков под светом лампы и поглядывала в свой блокнот, где красовался не только рецепт драников, но и зарисовка зелёного чуда. Свет лампы освещал выведенные буквы и был единственным, кто мог спасти Асю от темноты ночи. Она знала рецепт наизусть, но всё же иногда любовалась заполненной страницей, тем самым успокаивая себя.   Осталось выжать совсем немного и, переложив в другую миску, она сможет добавить другие ингредиенты и закончить блюдо. Если это не поможет, то приготовит ещё что-нибудь. Может попробовать что-то новое? Что то из казахской кухни? Хотя, возможно, у них чего-то не найдется в холодильнике и придётся идти в магазин..   — Донь? — шорох чужих тапочек и резкий щелчок выключателя света извлёк Асю из мыслей и механических действий. На момент она зажмурилась от внезапной вспышки, но вскоре разлепила веки и вернулась к кабачкам.   Ещё немного. Это добавить. Потом размешать, а потом украсить красиво и…   — Ты почему не спишь? — голос мамы был сонным, но это не мешало ему быть также и возмущенным.   Асе очень бы хотелось отмахнуться от него, как от мухи, но она не могла. Мама же. Поэтому, переложив остатки выжатых кабачков, она повернулась к маме, что уже подошла к ней вплотную и хмурилась, то ли от недовольства, то ли от света, что был не самым приятным для человека, который встал с постели посреди ночи. Завернутая в персиковый халат и взлохмаченными волосами, мама не казалась такой устрашающей, как хотела бы.   — Доча. — в том, как её позвали, не было не капельки нежности и радости за… Поздний ужин? Ранний завтрак? Ася не знала, сколько уже перевалило времени и была не тем человеком, кого это особо волновало. Каникулы же. Можно и сбить режим. — Идёт уже четвертый час, а ты.. — женщина запнулась, чтобы перевести взгляд со своей дочурки на миску с кабачками, то бишь будущими драниками. — готовку устроила? — тихо закончила она, вновь вперив взгляд в Асю.   Ася почувствовала укол вины за то, что и правда могла разбудить родителей или вообще Маню. Она не хотела задерживаться так долго и вообще вскакивать с кровати и бежать к продуктам и блокноту, чтобы успокоиться. И сбежать. Определенно сбежать. От себя и мыслей, что сжирали её сознание медленно и верно, так что Ася начинала чувствовать, что ещё немного и она взорвется.   — Ага. — просто согласилась Ася, прячась от взгляда матери, а после и вовсе ретируясь с места к крану.   «Нужно помыть руки, а потом..»   Асия делала это нарочито долго, напоминая себе своего же отца, у которого уже выработалась привычка чуть ли не тридцатиступенчатого мытья рук. Ну правильно, не полезешь же грязными руками в чужие рты (которые иногда бывают и не чистыми, но это уже другая история). Но сейчас это был не вопрос гигиены, а призрачной надежды на то, что мама уйдет с кухни, дальше лежать на боку и видеть чудесные сны, но Ася понимала, что это невозможно. Она не уйдет.   Но девушка продолжала тереть свои руки под проточной водой, не оставляя без внимания и пальчик. Каждое свое действие она не только растягивала, но и проговаривала в собственных мыслях, чтобы у её извилин, что было принято звать мозгом, не было и шанса о том, чтобы подумать о девушке с красным каре, голубыми-голубыми, как аквамарин, глазами, небольшой россыпью веснушек и вечной красной помадой на губах, что теперь выглядели в тысячу раз привлекательнее, и…   Ася пожелала прямо сейчас и со всего размаху разбить собственную голову об столешницу, лишь бы эта девушка и по совместительству её подруга вышла из головы и перестала вызывать это щекочущее чувство желания, смущения и страха вперемешку. На секунду Ася прикрыла свои веки, утонув в блаженной тишине собственной головы. Она выдохнула и, не смотря на маму, прошла к холодильнику, чтобы взять яйца.   Коробка стукнулась об столешницу, и Ася, все это время за которой велось пристальное наблюдение, всё же посмотрела на маму. А та теперь напоминала ей мягкое маршмеллоу. Вся напряжённость и страх перед всеми странными, неестественными мыслями в голове стали рассеиваться в этом мягком взгляде. Ася поняла, что теперь вместо бесконечного звука роя пчел, надоедливых мыслей, теперь в голове звенящая растерянность. Растерянность перед мамой в светлом халате. Растерянность перед тем, что так и бурлит внутри неё, но она ничего не может сделать с этим. Растерянность перед дружбой, что и не дружба теперь вовсе. Растерянность перед всем…   Ноги уже давно перестали держать девушку, но она почему-то продолжала держаться за столешницу. Глаза слипались от усталости и света. Всё тело ломило от желания просто отдохнуть. Ася больше так не могла. И вот мама улыбается ей той самой улыбкой. Улыбкой человека, который всегда сможет раскрыть руки для объятий и найти время для того, чтобы выслушать тебя.   Улыбкой, в которой будет храниться вся любовь по отношению к тебе. Улыбкой, которая говорила о том, что её мама рядом. То, что мама не уйдет. Не бросит её в момент, когда сама Ася готова разорваться от собственных мыслей. Улыбкой родителя, которому не нужно ничего объяснять, ведь он знает тебя. Улыбкой, от которой Ася становилась вновь маленькой девочкой. Становилась маминой доней. Не выдержав, Ася всё же прижалась к тёплому халату, пряча собственное лицо. Усталые веки закрылись, а ноги и вовсе перестали держаться без опоры. Мама пахла сладостью, домом и просто собой. Ася любила вспоминать этот запах, когда ей было плохо. Он всегда ассоциировался со счастьем. Уютом. Теплом. Безусловной любовью.   Теплые руки обвили её, и теперь Асия окончательно обмякла на груди любящей матери, что не пыталась вытащить из неё объяснения, не гнала спать, не кричала за то, что нарушает свой режим. Ася знает, мама не хочет, чтобы она плохо спала, знает, что мама волнуется, знает, чувствует, что мама хочет уложить её в кровать. Но не станет этого делать.   — Ну чего ты, Асён? — мама по-доброму потрепала её по спине, пытаясь заглянуть в глаза. — Опять Никита? — совсем тихо и неуверенно предположила женщина, и Ася невольно засмеялась ей в плечо и покачала головой.   Она вдохнула побольше воздуха, в котором смешались запахи кабачков, прохлада ночи и мамин запах, прежде чем собрать все свои чувства в набор букв.   — Мам.. — сдавленным, будто не своим голосом позвала Ася и поняла, что тот комок, что состоял из чувств, эмоций и мыслей, невозможно описать.. — Я просто не понимаю, что делать.. все кажется неправильным, но я не хочу ничего менять. Просто.. — дыхание сперло, и в лёгких словно заложили камни, которые тянули все её тело вниз. — я не понимаю. — слова были похожи на скулеж, и от этого не становилось легче.   Как сказать единственному человеку, кто готов её выслушать, что невероятно тяжело перестать думать о том, что она будто не подходит этому миру? Не подходит единственной и чудесной подруге? Как сказать, что она потеряна, ведь вроде как должна любить парней, но красные губы девушки не выходят из головы? Как сказать, что она боится случайно всё испортить? Не портит ли она все уже сейчас? Что делать с неспокойным сердцем? Сможет ли она пережить это и сохранить связь с Алёной? Примет ли она её?   Сможет ли Ася вновь посмотреть на Алёну как раньше? Правильно ли это чувствовать?   — Я, — дрожь стучала по стенкам горла, и Ася чувствовала себя ужасно неловко перед всеми. — просто.. ощущаю, как все рассыпается у меня на глазах.. я не могу удержать это! — тон голоса опасно срывался, и Ася искренне надеялась, что не начнет кричать на маму и не закатит истерику посреди ночи. Хоть сейчас она и казалась наиболее близкой к тому, что творилось внутри неё. — Я боюсь потерять то, что с удачей нашла! Я не хочу потерять единственного человека, что остался рядом! — руки сгибались, и Ася желала лишь одного. Найти контроль. Контроль себя, жизни, людей. Всего.   Оттолкнувшись от матери, словно боясь того, что если она не скажет это на расстоянии, мама не сможет понять её. Никто не сможет понять её. Не в этом самое больше горе человека? Остаться незамеченным и непонятым. Неуслышанным в беде. Остаться одному в яме, что подготовила жизнь… — Я знаю, что в жизни не всегда все должно идти как я хочу, но!.. НО! — Ася повысила голос и всё же подняла глаза на обеспокоенную маму, прежде чем с отчаянием и нотками истерики сказать: — Но я хочу, чтобы хоть что-то зависело от МЕНЯ! Хочу, чтобы хоть что-то контролировала Я! — она показала руками на столешницу с миской, где лежали кабачки. — ХОЧУ ПРОСТО ПРИГОТОВИТЬ ГРЕБАННЫЕ ДРАНИКИ, ВЕДЬ ПОНИМАЮ, ЧТО ЭТО ЕДИНСТВЕННОЕ, ЧТО Я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО МОГУ КОНТРОЛИРОВАТЬ!   Произнеся всё это на одном дыхании, Ася почувствовала, что воздуха в уже без непривычной тяжести лёгких совсем не осталось, и придется заполнять запасы резкими и большими вдохами. Она не смогла сказать самого главного… Что делать, если я, кажется, вроде как влюблена в свою первую и единственную подругу, но до чёртиков боюсь признаться ей хоть в обрывке чувств, ведь не смогу пережить того, если она отвернется от меня?... Но Ася понимала, что сейчас, как бы она не металась от всего, что так неожиданно настигло её, ей не нужно признаваться в этом, чтобы быть понятой.   Ей будет достаточно лишь этого нежного и материнского взгляда. Понимающей улыбки, а после и тёплых рук, что придержат её за плечи, прежде чем мама скажет, что нужно поспать, а уже потом думать о том, что будет.   — Утро вечера мудренее. — успокаивающе говорит она, ставя выжатые кабачки в холодильник. — Нам на завтрак будет. — закрыв холодильник, с радостью решает мама, а после целует её в лоб. — Пошли, уложу тебя спать.   Погасший свет, сопровождающийся щелчком выключателя, наконец уступил место темноте ночи, и Ася поняла, что пережить ещё один рассвет будет не так уж и сложно.  

—

  Белый цвет всегда был красивым, но слишком пустым для неё. Она могла ощутить от него только холод. И теперь, прохаживаясь по больнице, пропитанной запахом спирта и различными лекарствами, которыми пичкают пациентов, по рукам проходили мурашки. Даже несмотря на лето.   Евгения шла тихо и надеялась на свою незаметность, дабы не беспокоить больных людей, заглядывая в палаты и ища подругу. Наконец, найдя дверь с нужным номером, Женя заглянула в палату, а после сделала один шаг в комнату. Она зацепилась за знакомые кудри у окна, у которого отсутствовали ручки.   — Мими.. — в этот же момент Женя наконец смогла увидеть красивое лицо, усыпанное веснушками, а позже и улыбку, которая была лишь у Мии. — Я принесла, — Женя приподняла пакет в руках. — фрукты.   Мия отошла от окна и, усевшись на свою койку, похлопала рядом с собой, приглашая Женю к себе. Железная кровать проскрипела под Женей, от чего Мия чуть вздрогнула, а после уставилась на пакет.   — Как ты? — Женя отдала Мии заветный пакет. — Там мандарины, бананы и пару яблок.   — Спасибо. — Мия отложила фрукты на ближнюю тумбочку. — Я в порядке. — наконец ответила она, будто прожигая пустоту своими черными глазами в лице Жени.   Было странно слышать это от девушки, что загремела в больницу, но Женя понимала, что иногда легче забыть об проблемах. Но о каких проблемах желает забыть она?   — Мими.. я понимаю, это может показаться не очень приятным.. — Женя говорила тихо, перебирая пальцы и очень боясь обидеть подругу. — Но почему ты тут? — она подняла глаза на Мию. — Из-за чего?   Мия немного посмотрела на Женю, а после встала и кивнула в сторону коридора. Женя последовала за ней в полупустой желто-белый коридор. Она вновь с тоской уставилась на вид из окна, и Женя с болью поняла, что подруга, похоже, чувствует себя в бетонной клетке. Смирнова подошла к подоконнику и уложила на него руки.   — Анорексия. — вдруг произнесла Мия, не смотря на Женю, которая в свою очередь уставилась на неё. — Я тут из-за нервной анорексии. Диагноз.   Женя во все глаза смотрела на Мию, словно видела эту красавицу впервые, желая понять, верно ли она все услышала. Анорексия? Она и болеет анорексией?   — Что? Почему?   Мия дернула плечами. Замолчала. После медленно моргнула, опуская глаза на белый пластик подоконника.   — После смерти, — на секунду Женя услышала, как голос Вишнёвой дрогнул. — мамы… — в груди потянуло. — Папа, — она сглотнула. — начал сходить с ума. Я стала недоедать. — она на секунду встретилась с взглядом Жени, от чего по рукам у Смирновой пробежали противные мурашки. — Потом забывать есть. Потом пропал голод. В итоге.. — Мия замолчала на пару секунд. — я не могу есть много. Начинает тошнить. Словно желудок стал меньше. — в конце она добавила безучастным голосом: — Все от нервов.   Женя с открытым ртом смотрела на Мию. Слышать такое, да и от нее, было… Чем-то невероятным.   — Ты.. что специально? — вопрос вырвался быстрее, чем Женя успела подумать.   Так что через секунду она была готова уже сбежать. Мия нахмурилась. Почему-то Евгения понадеялась на понимание.. призрачное принятие. На то, что такая как Мия сможет быть с с Женей наравне..   — Нет. Кто захочет быть скелетом? — голос, всегда такой спокойный и хладнокровный, был наполнен недоумением и усталостью. — Чтобы кости было видно, что на теле можно изучать строение человека… — голос становился все тише и тише. — Чтобы кости резали кожу… — она смотрела на Женю, а Смирнова и не могла подумать о том, чтобы поднять голову.   Анорексия. Звучит жутко. В голове так и норовят появиться картинки девушек, чья кожа обтянула кости, а сами они и правда похожи на скелета. Мия была худой. Правда, была худой и болезненно бледной, но Женя думала… Она считала, что подруга и хочет быть такой. Что это нормально. Ещё и подумалось, что Мия действительно бы стала худеть. Ха! Она и так идеальна. Ей не нужно становиться лучше.   Рассматривая профиль с небольшой горбинкой на покрытом веснушками носу, посаженными глазами и не такими уж и пухлыми губами, Женя задавалась вопросами. Могла ли Вишнёва думать, что её внешность не идеал? Что что-то нужно менять? Что она не дотягивает?   «Хотела ли она когда-нибудь поменяться ради кого-то?»   Женя понимала, что глупо думать о Мии в таком ключе. Она была идеальной. Как внешне, так и… Ей не нужно было что-то менять, чтобы заслужить любовь. Она уже всё сделала ради этого.   — И долго ты.. — слова застряли в глотке. — будешь лечиться? — всё же выдавила Евгения и осмелилась посмотреть на Вишнёву.   Неприступную и далёкую Мию. Мию, которую она до жути стеснялась в начале, а после и тряслась над тем, что они с Дэном могли оказаться не просто друзьями. Но сейчас она понимала: кто угодно, но только не они вместе как пара. Да и у Мии была Соня.   — Надеюсь, недолго. — отчеканила Мия, а после странно взглянула на Женю, добавляя: — Тебе бы тоже не помешало.   — Что? — Женя нахмурилась. Она не поняла… Мия кивнула в сторону подоконника, где лежали руки Жени.   — Следы от зубов на костяшках. — она заглянула в глаза, и Женя почувствовала озноб внутри тела от черных глаз подруги. Женя сжала руки и отвела взгляд. — Завязывай. — недовольно посоветовала Мия, и Женя забыла все слова русского языка.   — Ты.. — голос дрожал, но Женя не могла найти силы ещё и на то, чтобы контролировать это. Она говорит! И это пока было её главным достижением.   — Никому не скажу. — твердо продолжила за неё Мия, и Женя правда хотела поверить ей.   Она не хотела, чтобы все трещали об этом и думали, что она ненормальная. С ней всё в порядке. Влад слишком сильно истерит. Кровь внутри кипела от того, что её братик обратил на неё свое драгоценное внимание только после того, как она уже смирилась с тем, что она сама по себе. Почему же именно сейчас он начинает ей что-то запрещать?! Как он вообще может думать о том, чтобы ей указывать. Женя сжала руки в кулаки, наблюдая за тем, как костяшки со следами зубов стали белыми. Ей почти шестнадцать, а он давно должен уже переехать к своему парню и забыть про неё с мамой.   Евгения медленно выдохнула, сдуваясь, и расслабила кисти рук. Она не хотела вновь возвращаться к брату, что сбегал каждый раз, как только что-то ему не нравилось в ней, к своему парню. Девушка закрыла глаза, пытаясь представить, что все её мысли можно разорвать на кусочки и выбросить в мусорку, как ненужный хлам.   Она вновь стала видеть и, поправив очки, спрятала свои несуразные руки от Мии, которая пообещала ничего и никому не рассказывать.   — Как.. — ком вечной неуверенности и скованности перед мрачной Мией мешал говорить, но сейчас Женя была обязана узнать ответ на этот вопрос. — Как ты остаёшься, — она подняла глаза на Мию, что теперь выглядела не красивой, бледной, а больной и нуждающейся в помоще девушкой. — такой?   Чёрные угольки, которые сейчас чем-то напоминали Жене те самые глаза-пуговки из «Коралины», их будто вставили.. теперь неотрывно наблюдали за Женей. Мия молчала. Моргнула и теперь стала смотреть себе под ноги. Женя уже успела пожалеть о том, что задала такой глупый и бессмысленный вопрос, на который и сама бы навряд ли дала ответ, так как он…   — Какой? — Мия вдруг робко спросила, подаваясь вперёд.   Некоторое время над ними нависла пауза, которую даже описать было сложно. Женя рассматривала лицо Вишнёвой и прикидывала, правда ли она не поняла или нет? Она сглотнула. В голове крутилось так много слов, которые за время, что они провели рядом, так часто всплывали в её голове. Красивая, тихая, спокойная, недовольная, вялая, справедливая, умная, остроумная, заботливая, добрая, смиренная, мягкая, терпеливая, холодная..   — Непробиваемая. — выпалила Женя, вдруг поняв, что этом самое идеальное слово, что могло бы описать их Мию.   Она никогда не была под кем-то. Не извинялась вечно, как Соня, не была податливой, как Егор, не становилась дотошной, как Влад, не шутила, чтобы поднять другим настроение, как Алёна, не делала приятности, как Дэн. Она была всегда сама по себе, но при этом находила отклик в каждом. Мия усмехнулась, и Женя на секунду потерялась. На губах Вишнёвой проступила небольшая улыбка.   — Непробиваемая? — со скепсисом повторила она, опуская угольки, что были глазами на её лице.   Женя вдруг почувствовала себя глупо. Может, это и правда было глупо? Она просто.. Мия неожиданно стала ближе, и у Жени перехватило дыхание.   — Ты никогда не можешь сказать точно, что творится с другим человеком. — отчеканила Мия с серьезным выражением лица, и Жене даже показалось, будто Мия скорбела. Вишнёва вновь разорвала зрительный контакт и отошла на шаг, и Женя вспомнила, как дышать. — Кому, как не тебе это знать. — тихо добавила она и обхватила себя за плечи.   Женя старалась запомнить каждую деталь этого момента. Мия действительно скорбела. Тишина нависла над ними, но Мия не спешила выгонять её.   — Я не со зла. — мягко выдала Мия, и Женя заметила, как она обмякла. — Я просто.. — она замерла, а потом наполнила грудь воздухом, чтобы продолжить. — Хочу, чтобы ты знала, — чёрные угольки стали трогательными и блестящими. У Жени зачесались руки от желания взяться за будущую картину. — что я не лучший пример для подражания. И никогда не буду им. — она сглотнула и подняла голову на стену. Женя проследила за её взглядом и наткнулась на часы. — Скоро мне принимать таблетки. — Женя вздрогнула от того, как надломился голос подруги, и все её поздние слова обрели краски.   Женя мелко закивала и уже стала делать шаги назад, чтобы уйти к выходу.   — Жень. — она посмотрела на.. обеспокоенную Мию? Она впервые позвала её так.. взволнованно. Мия на секунду будто растерялась и замолкла. Внезапно Вишнёва сделала пару шагов и впритык встала к Жене, беря её ладони в свои. Она их сжала, прося. — Не слушай никого. Слышишь? — она чуть потрясла руками, и Женя закивала, раздумывая, что за таблетки Мия принимает. — Никого и никогда. — она вздохнула. И через секунду Женя уже была в её объятиях. Крепких, почти удушающих.   — Береги себя. — быстро и твердо произнесла Мия, прежде чем, наконец, выпустить её из рук.   Женя поджала губы и последний раз встретилась с угольками Мии, прежде чем сбежать. Впихнув на ресепшен белый халат и сдернув свои бахилы, Женя наконец вышла из белоснежной клетки. Было жарко. Середина лета, как-никак.   По дороге домой в голове была лишь Мия, что взялась за свои плечи и выглядела как идеальный референс для статуи, скорбящей и потерянной. Закрывая глаза в троллейбусе, Женя видела у себя перед глазами только кусочек уголька, пока ещё чистый холст и момент, который обязан быть изображен на картине.   «Как бы сделать ей веснушки..»  

—

  — Милая, ты завтра занята? — мягкая ладонь легла на плечо девушки, и она почувствовала, как диван прогнулся под чужим весом.   Дилара подняла глаза на круглое лицо мамы. Мельком взглянув на переписку с Василисой в телефоне, она осознала, к чему этот вопрос, и выключила телефон, откладывая его подальше. Опять один и тот же разговор.   — Нет. — поднимая брови, ответила Дилара, уже чуя подвох.   Мама повернула голову в сторону отца, что сейчас созерцал душку солнцезащитных очков мамы, которые сломались и теперь требовали немедленной починки. А потом вновь посмотрела на дочь с той самой улыбкой Ларисы Гузеевой. Дилара была уверена: будь тут Дана и Дамир, давно бы наблюдали за тем, как Дилара ищет отмазки для мамы.   — Отлично! — слишком радостно, и Дилара не сдержала вздоха. — Значит, ты будешь не против встретиться с сыном сестры моей коллеги? — карие глаза, которые передались ей самой, уставились на дочь в ожидании. — Он правда милый парень! Ещё и красавец! — на последнем слове Дилара заметила, как отец, наконец, обратил внимание на монолог жены и теперь хмуро глядел на них. — Уже на втором курсе экономического!   — Старше на два года? — похожий на гром прозвучал голос отца, и Дилара вместе с мамой обернулись на него.   — Да. — добрым тоном подтверждает мама, и Дилара замечает тот самый взгляд, когда она не желает даже слышать о том, чтобы кто-то противостоял ей. Глаза мамы сверкают в сторону отца. Она не позволит ему ещё раз помешать найти парня для старшей дочери, хоть он и вовсе будто против мужчин. — Ну так что? — Мама вновь направила всё своё внимание на Дилару. — Или тебе нужна фотография? Если да, то я!..   — Нет. — устало, хоть она и пыталась сдержаться, перебивает Дилара, поднимаясь с места. — Не нужно. — она направляется в сторону кувшина с водой. В горле была настоящая пустыня, хоть и произнесла она пару слов.   — Почему же? — встревает отец, откладывая очки матери.   Дилара придвигает к себе поближе стакан и берется за кувшин, перебирая ответы, чтобы избежать тех слов, что ей повторяли из раза в раз.   — Я просто не хочу. — стакан полон воды. Дилара приподносит к губам стекло и чувствует прохладу. Стук стекла об столешницу, но она всё ещё стоит спиной к родителям. Чтобы сдержаться. — Мне сейчас не до парней. Нужно выбрать университет и..   — Неужели ты всё ещё думаешь, что поступишь? — Мягкий голос мамы сейчас был хуже оскорблений.   В горле ком, и Дилара уже чувствует горько-кислый привкус. Вкус разочарования. Она давно должна была уже смириться с этим, но не могла. Она пыталась.   — Да. — твердо ответила Дилара, понимая, что у неё нет права отступать. Не им. Не сейчас. Ради Даны. — А ещё я планирую жить, как хочу. А я хочу без парня, что будет меня не уважать и..   — Дилара. — отец прервал её, и она уже чувствовала, как кровь кипит. И не только у неё. — Ты перерастешь это. Найдешь себе мужа и будет тебе счастье..   — А ЧТО ЕСЛИ НЕТ?! — она обернулась на отца и уставилась, не собираясь опускать глаза. Она не мама. Не Дамир и не Дана. — А что если не перерасту?   Она заметила, как на лице мужчины заходили желваки. Ладони превратились в кулаки, похожие на молоты. Дыхание замирает вместе с Диларой.   — Ты не думал, что противоречишь сам себе? — с нервной усмешкой спрашивает она, не прерывая контакт их глаз. Руки неосознанно впиваются в единственную опору — столешницу. — Сначала говоришь, что парни бараны и не достойны меня, но потом! — вырывается нервный смешок, и она отталкивается от столешницы. Кажется, сейчас она упадет без опоры. — Начинаешь снова напоминать о том, что я женщина! Будто приравнивая мои мозги к размеру грецкого ореха! О том, что я будущая жена и мать!..   Дилара вздрагивает от удара кулака об деревянный стол. Кажется из под ног ушел пол, когда она смотрит на разъярённого отца.   — ЗАМОЛЧАТЬ! — мужчина подскакивает с места.   Она переставляет ноги, но их совсем не чувствует. Будто она просто управляет телом. В голове звенящая тишина. Ещё два шага и она уже будет впритык к отцу.   — Тебе не запугать меня. — она шипит, как змея.   Она не будет отступать. Не будет делать шаг назад ради мужчины, хоть он и её отец, ведь она женщина. Не будет отмалчиваться в сторонке, подобно матери. Она видит, как мужчина вот-вот и взорвется, но Дилара также и чувствует то, что ещё немного и она рухнет. Не из-за того, что она слабее и она девушка, и это в априори значит, что её мнение ничтожно, как и пыль. Это потому что это её папа. Она не может защищаться от того, кто защищает её. К глазам уже подступает влага, и Дилара принимает решение.   — Никто не будет помыкать мной. — бросает девушка, перед тем как подорваться.   И бежит. Выбегает из гостиной. Застревает ногами в шлепках, быстро распахнув дверь, перед тем, как с грохотом закрыть её. Перед этим закрыв перед собой родителей. Квартиру, которую считала домом. Домом, что душил её, и она не сопротивлялась. Ведь любила его. Любила жителей – свою семью. Хотя иногда ей казалось, что и безответно. Казалось, будто её шею сжимают всё сильнее и крепче.   Ноги бьются об ступеньки подъезда, и Дилара признавалась самой себе, что это похоже на побег. Она сильная. Она справится. Справится с тем, что её считают самой ответственной и самой бесхребетной. Справится с этими надоедливыми свиданиями. Справится с тем, что её считают не человеком, а лишь дополнением к нему. Справится с тем, что самый дорогой человек считает её обязанной невидимому мужчине, что будет её мужем и отцом её детей.   Она справится..   Последняя ступень. Тишина на мгновение. Рывок и свежий ветерок летнего вечера обволакивает её лицо, подхватывая волосы странного розово-морковного цвета. Дилара отпускает тяжёлую подъездную дверь и даёт себе право на одну единственную слезу. Закрывает глаза и чувствует, как щека становится мокрой. Её начинает трясти.   Открыв глаза, она видит улицу и чувствует, как хватка становится слабее. Она всё ещё остаётся на шее. Она вновь напомнит о себе, как только она вернётся, ведь она невидима, так же как и осязаема. Дилара знала, что даже если она и уйдет, то на шее всё ещё будут следы.   Девушка делает тяжёлый шаг. В голове шепчет мерзкий голос, что это её семья. Она не может злиться на них. Они просто заботятся о ней, хотят, чтобы с ней было всё хорошо и её любили. Хотят, чтобы она не думала ни о чем, кроме ужина и детей. Хотят, чтобы она даже не заикалась о высшем образовании, даже если это и повышает её ценность как невесту. Хотят, чтобы она была куклой без мнения, как и каждая идеальная девушка.   Но никто не задавался вопросом, чего хочет она.   Никто ни разу не спрашивал её. Никто и не хотел думать, какие мысли кроются за её милой головушкой. Какие желания, амбиции, цели… Она ведь девушка! Лишь бы косметика была под рукой, да платье на теле. Так ведь?   Она сделала ещё один шаг. Потом ещё. И ещё один. Шаг превратился в бег. Она не хотела бежать, но сейчас это казалось единственным правильным решением. Так ли она важна, как считает? Почему никто другой не считает её важной? Волосы бились об голые плечи и спину, но ноги продолжали вести её в неизвестном направлении. Словно там будет её место. Словно там она сможет его найти.   Неужели она так многого желает? Так много просит у родителей, что искренне верят в идеи патриархата? Они правда видят в ней лишь несмышлёную девчонку, покоренную подростковым максимализмом, сдвинутую на феминизме? Думают, что это пройдет?   Почему они не понимают, что ей нужна только свобода..  

—

  Шуршание бахил на ногах рушит тишину, что нависла над палатой и не собиралась уходить. Правда, девушка не знала, хорошо это или плохо. Наверное, и не ей судить. Ведь она лишь гость в чужой палате.   Во взгляде карих глаз появляется искра, и Соня начинает испытывать смущение от того, что действительно может вызывать приятные эмоции. Мия хотела бы подскочить с койки, но Соня показывает ладошкой, что не стоит, и, подмяв под себя белый халат, накинутый на плечи, села рядом с Мией. В груди словно начинается рассвет. Тепло растекается по венам от того, что тело ощущает самую любимую девушку, а все сознание будто кричит от восторга при взгляде на лицо.   Эти веснушки цвета кофе с молоком, родинка над левым глазом, маленькая, едва заметная горбинка на носу, глаза цвета темного шоколада и искусанные губы идеальной формы.   — Опять кусаешь, — она тянется кончиками пальцев до губ, которые хотелось целовать бесконечно, и смотрит в глаза Мии, так и ожидая, как та снова вспыхнет. — губы?   Но Мия не вспыхивает. Не убирает холодную ладонь Сони. Не хмурит брови, в недовольстве морща носик. Она придвигается ближе, так близко, что дальше только на колени Сони (не то, чтобы она против..) и берет ладонь Сони, кладя себя на щеку. Карие глаза трогательны и до невозможности просящие. Только вот что? Мия кивает на вопрос и закрывает глаза, сильнее прижимаясь к Соне. Она жмётся к девушке, и в голове, как волна нарастают тревожные мысли. Ей больно? Плохо тут? Почему же она молчит?   — Обними меня. — надтреснутым, сдавленным голосом просит Мия, упав лбом на плечо Сони.   В ту же секунду Соня тянет на себя Мию, обхватывая руками, пока та находит место для себя в изгибе шеи и плеча. Сейчас Мия казалась маленьким клубком грусти и страха. Девочкой, которую необходимо было спрятать от всего мира. Отгородить любовь и больше никогда не давать в обиду. Соня чувствовала, как все внутри дрожит от страха и любви за девушку, что даже не говорит о своей боли.   Соня вдыхает запах Мии, зарываясь в макушке черных вихрей. Сейчас весь мир превратился в труху. Для них ушла вся боль, горячая ненависть, бесконечная скорбь, злые люди, страх за жизнь, пугающее будущее, что затягивало их все быстрее и быстрее. Только они. Только сейчас.   Соня медленно гладит спину Мии, останавливается там, где стучит сердце, и словно пытается докоснуться до него, сильнее прижимает Мию, а после вновь спускается до талии. Начинает считать кончиками пальцев позвонки и чувствует, как Мия вздрагивает, сминая одежду Сони. Ей нравится. Соня знает.   Но она даже не дошла до середины позвоночника, чувствует, как Мия отстраняется, чтобы уйти от ловких пальчиков Сони. Глаза Мия прячет, прикусывая нижнюю губу, пока грудь поднимается и опускается в волнении. Соня не может сдержать улыбку, наблюдая за тем, как теперь щеки Мии покрывают не только веснушки, но и розовый цвет. Она нервно сглатывает, и Соня умиляется тому, как быстро можно выбить из колеи эту девушку. А после Мия садится параллельно ей и опускает свою голову на её плечо.   — Ты.. — голос Мии будто сдавили и у неё не осталось воздуха, но после паузы она продолжает смущённо. — Сводишь меня с ума. — она закрывает лицо руками, и Соня хихикает в ответ.   — Приму это за комплимент. — с довольной улыбкой и гордо поднятой головой решает Соня.   А после чувствует тепло чужой руки, и как пальцы Мии сплетаются с её, и по спине прожигают мурашки, похожие на разряды тока. Сердце дрожит, трепыхается, словно птица, но Соня даже и не думала упускать это чувство. Она осторожно, боясь сделать больно, кладет голову на макушку Мии, поглаживая её руку большим пальцем. В голове был ворох вопросов и тем для разговора с Мией. Сейчас казалось самым подходящим моментом, чтобы наконец, прояснить хоть что-то. Но как же она боялась, что это сейчас превратится в пыль и слово никогда. Им было спокойно. Оказывается, такое состояние бывает так редко.   — Мий. — она зовёт её так ласково и так осторожно, что сама невольно становится мягкой, как подушка перед сном.   — М? — в этом звуке было столько простоты, что внезапно Соня решила отказаться от идеи разрушить их идиллию ради вопросов, что рано или поздно должны было достигнуть их.   — Сейчас. — Соня сглотнула, понимая, что это тот вопрос, на который ответ ей был необходим. Важен так, что сдерживать его долго в своих мыслях было невозможно. — Ты сможешь ответить на один мой вопрос? — она буквально проталкивает слова из глотки.   София чувствует, как Мия напрягается. Она и сама понимает, что её нервы становятся натянутой нитью, которую тронь, и она порвётся. Мия поднимает свою голову с плеча Сони, и та никак её не останавливает. Соня уже готовится к отказу, к злобе, недовольству от того, что посмела залезть туда, где кончается безопасное расстояние. И вот она уже видит, как Мия втягивает свою голову в плечи, как взгляд становится не нежным и мягким, а острым, как нож, и похожим на зверя, который готов наброситься, если сделают хоть одно неосторожное движение.   — Один. — тихо разрешает она, и у Сони вырывается судорожный вздох.   — Ты.. — она сглатывает и чувствует, как горло обвивает проволока с шипами. — Можешь не отвечать, если захочешь, но.. — живот скрутило. Сейчас казалось, что сама Соня перестала себя слышать.   «Одно неосторожное слово..»   И конец.   — Почему ты скрывала свое имя? — все же выпаливает Соня и теперь с ожиданием и сердцем, что недавно жило во всю мощь, которое замерло от страха.   Цепкие глаза Мии стали осматривать лицо Сони, словно ища подвох. Или ответ на вопрос. Или всё вместе. Она чуть расслабилась. Села прямо с ровной спиной, и теперь Соня могла наблюдать её чудесный профиль.   — Я.. — начала было Мия, но Соня чувствовала своей кожей, как тяжко ей даётся раскрывать что-то, что хоть как-то затрагивало прошлое. — Стала ненавидеть это имя. — Соня заметила, как руки Мии сжали белое больничное одеяло. Руки медленно расслабились. — После.. — Мия давилась следующими словами. — после того, как мама погибла. — Соня видела, как она пыталась сказать что-то, но внезапно словно потеряла эту способность. Не справившись, она сжала свои губы в линию и зажмурилась. Потом выдохнула. — Я возненавидела, когда слышала имя, которое теперь мне было чужое… Словно, — она нахмурила брови, будто сама искала ответ на вопрос, что оставался загадкой, и закачала головой. — оно больше не мое. Как будто теперь я не она.   На последнем слове Мия повернулась к Соне, и она смогла рассмотреть губы, изогнутые в горе и злости, хмурые брови и напряжённый лоб, который скрывали пружинки волос. Соня так хотела дотронуться до Мии, показать, что она рядом, все хорошо. Больше она не останется задыхаться от жизни в одиночестве. Соня не простит себе этого. Но всё же страх плотно засел в голове после всех тех случаев, где Мия убегала, как только узнавали её тайны.   — Я больше не могла терпеть того, что меня принимают за девочку, которая была уверена в завтрашнем дне. — Мия стала перебирать собственные пальцы. — Больше нет. — тихо добавила она, а потом набрала побольше воздуха в лёгкие, уже собираясь что-то сказать, но застыла. Моргнула пару раз. И кинула неуверенный взгляд на Соню, раздумывая над следующими словами. — Мама.. — она медленно сдувается. Соня слышит в этом слове любви столько же, сколько и горя. — это она дала мне его.   Мия окончательно сдулась и теперь вновь казалась маленькой и беззащитной девочкой. Продолжила она тихим, таким трогательным голосом, которым принято рассказывать только самое сокровенное и важное.   — Она назвала меня Эмилией. Говорила, что я самая красивая. Самая чудесная. Лучшая дочка… Соня впала в ступор. На языке так и вертелся вопрос: за что? Чем Мия заслужила такие слова? Что делала в детстве она, чего не смогла сделать Соня? Но Фролова не стала говорить это. Пусть это уйдет вместе с ней. Она видела, как Мия с дрожащим подбородком поджимает губы, сдерживаясь от слез. Она вдыхает через рот.   — Когда меня так зовут… — Мия вздохнула и резко опустила свою голову, закрываясь от всего мира черными кудряшками. Договаривала она уже дрожащим голосом. — Всегда вспоминаю её..   Больше она говорить не могла. Дрожала, пытаясь сдержать всхлипы, а Соня даже и не знала, что будет хуже: выдернуть Мию из её горя или не дать его пережить. Она сокращает между ними расстояние и аккуратно берет ладонь Мии в свою. Та, как будто только и ждала эту ладонь, схватывает её и крепко сжимает, даже не думая о том, чтобы отпускать. Через какое-то время Мия становится такой, как и всегда. Тихой. Спокойной. Как жаль, что Соня видит, что все это неправда.   Мия никогда не была тихой. Также как и спокойной. Она кричала, когда хотела и могла. Была эмоциональной и ранимой, как самый обычный человек. Соня слышала, что далее, в тишине палаты можно было почувствовать, как крик прорезает все сознание Мии. Соня видела, что даже когда Мия спокойна и терпелива, в ней бушует море. В ней проросли цветы боли и грусти. Она всегда была такой.   — Эмилия. — проговаривает Соня имя, пробуя на вкус. Красивое, мелодичное, древнее имя, которое было похоже на струящийся шелк и звук тянущей ноту скрипки. — Очень красивое имя. — нежность пропитала каждое слово, обращённое к Эмилии. — Эми..   Мия вздрагивает и с раскрытыми глазами таращится на Соню так, словно увидела призрака. — Прости-прости! — поспешно добавляет Соня. — Тебе не нравится? Если хочешь, я больше не бу..   — Мама так меня звала.. — с грустной улыбкой поясняет Мия и снова укладывает голову на плечо Сони.   Мия расслабляется. Соня чувствует, как крепко переплелись их руки, и больше не желает отпускать возлюбленную.   — Тебе не нравится, когда так зовут? — осторожно спрашивает Соня, чтобы знать наперед. Мия качает головой в стороны.   — Нет.. — она замолкает, устраиваясь поудобней на теле Сони, пока та только и хочет забрать девушку себе и укутать в теплое одеяло, да накормить банкой шоколадного мороженого. — Зови как хочешь. Тебе можно.