Любовь среди боли

Нам ничего не светит

И ничего не важно

Может быть однажды...

Вечерний ветер крепчал, от чего руки сами по себе поглубже зарылись в карманы бомбера. «И нахер я туда прусь? Юра и без меня справился.. но нет же, надо ему компанию, чтобы побухивать» Макс был бы не против остаться в квартире. Если бы хотел, то и сам справился с тем, чтобы влить в себя горючку. И девочку бы сам нашёл. Не маленький. Максим давно уже заметил, что подцеплять девушек в клубах стало скучно, и теперь он шёл туда, чтобы просто залить в себя хмельное. Теперь всё стало слишком скучным. Максим не знал, что делать с этим. Да и не видел смысла. Он давно разочаровался в людях, так что ожидать, что они будут его развлекать, не собирался. Перед глазами уже начинали мелькать огни клуба, и Максим стал ещё больше задумываться о том, так ли ему сдалось это бухло.. Внезапно взгляд зацепился за девушку в фиолетовом коротком платье, в сопровождении двух парней, что, как догадался Макс, только-только вышли из заведения, в которое он направлялся. — Мальчики! — Девушка встрепенулась, показывая парням ладошки, и опасно покачнулась. — Подо.. — ей понадобилась ещё одна попытка для правильного произношения. Максим подошёл ближе и смог разглядеть то, как она прикрыла глаза, чтобы лучше сконцентрироваться. — Подождите! Н.. — она икнула, — нужно заказать такси! — быстро и без запинки произнесла она и, похоже, удивилась сама себе. Мальчики на это улыбнулись, что показалось Максу больше похожим на оскалы, и переглянулись. — Да-а. — ласково протянул один из парней с щетиной и схватил девушку за плечо, притягивая её к себе. Максим скривился. — Для тебя что угодно, принцесса. — сладко сказал он ей на ухо, пока другой стоял и довольно улыбался данной картине. А Макс смотрел на туманный взгляд рыжей девушки и понимал, что эта самая принцесса совсем ничего не осознаёт. И что она в стельку пьяна. Она улыбается и тяжело склоняет голову набок. Даже не пытается сопротивляться. Даже не думает. Максиму должно быть безразлично то, что рядом с незнакомкой два противных парня, что никак его не касаются, как и она, что выглядит словно и не против того, что её лапают во всех возможных местах и даже пытаются задрать юбку, от чего внутри Максима что-то начинает гореть и совершенно наплевать на то, что её взгляд наполнен темной, непроглядной мутью. Она ничего не понимает. А они этим пользуются. Максиму должно быть начхать. Но это не так. Поэтому девушка, после рывка уже в его объятиях. Прижимается пухлым бедром к его, и Макс чувствует её тепло. Макс переводит взгляд с непонимающих парней, из чьих рук прямо перед носом выкрали добычу, на рыжую девушку, что во все карие глаза смотрит на него. От этого безжизненного и апатичного взгляда Максима передёрнуло. Ведь он вспомнил ещё одну кареглазую, что тоже уже была в его руках и не раз. А что если бы тут была Василёк? Надела бы она такое же платье? Пошла бы в этот же клуб? «Брат бы не отпустил.. или же пошёл следом» Максим попытался прогнать мысли о надоедливой знакомой и вновь вернуться к рыжей. И парням, разумеется. — Ты чё, блять, творишь? — Набычился с щетиной, и Макс понял, как же ему все осточертели. Какого она вообще пошла сюда? — Пошли вон. — процедил Макс, убирая руку с запястья девушки, за которое и утянул её к себе. Она улыбнулась. Максиму показалось, что грустно. — Чё сказал? — второй сделал шаг ближе, и Максим тяжело вздохнул, понимая, что всё же без драки они не обойдутся. — Эта тёлка уже наша. Иди, ищи другую. — он кивнул в сторону клуба, и Максим со скучающим видом оглядел первого и второго. Довольно щуплые. Их только и хватит, чтобы вывести беззащитную девушку из клуба и изнасиловать, пока та будет в отрубе. От мысли, что планировали сделать эти уроды с девушкой, Максим не сдержался и ударил по лицу парня, что был ближе, немного оттолкнув девушку от себя, чтобы не мешалась под ногами, пока он с удовольствием выпустит пар на грязь города. И очень надеясь, что от такого лёгкого толчка она не повалится на асфальт, ведь даже в его руках Максим чувствовал, как неуверенно девушку держали её ноги. Неожидавший удара согнулся и стал придерживать своё лицо, что-то лепеча, но Макс уже занялся вторым. Он не знал, зачем влез в это. Потому что защитник слабых и беззащитных? Смешно. Потому что и сам хотел бы затащить эту девушку, что явно не в состоянии отказать, а значит и предъявить что-то на утро, в постель? Тоже бред. Не то чтобы она не была красивой, но... просто нет. Может и правда и не в его вкусе... Впрочем, это было неважно, так как первый уже оклемался и накинулся на Макса со спины, но мама в детстве была только рада тому, что не видит сыночка как можно дольше, так что часы бокса не прошли мимо, и вот урод уже лежит спиной на асфальте рядом с другом. Пока Максим борется с отдышкой и оглядывает тех, что только недавно возомнили себя сильными и умными. Но не стоит забывать, что на каждого человека найдется тот, кто будет умнее и сильнее. В мыслях проскочила идея ещё и плюнуть в них, но Максим придержал её и повернулся к самой музе этой драки. А та стояла и обнимала себя за плечи, тем же мутным взглядом оглядывая их. А ещё улыбалась. Весело и пьяно. От чего Максу стало не по себе, но он лишь вздохнул и стянул с себя бомбер. От взгляда карих глаз, что в его тени становятся почти черными, было жутко. Максим набрасывает на хрупкие плечи, до которых так грязно пытались дотронутся, свой бомбер и сам берёт девушку за предплечья, подмечая, что его кофта закрывает больше, чем её платье. — До квартиры сможешь дойти? — они идут вперёд, уходя от парней. Максим не знает куда, но главное подальше от проклятого клуба. Прости, Юра, но сегодня ты в пролёте. — С тобой? — кокетливо и смазано спрашивает девушка, но Максим не реагирует. Она хихикает и дёргает правым плечиком, за которое и держится его ладонь. — Не знаю. — на высокой ноте говорит она, и Макс понимает, что не сможет. Что она там говорила про такси? —Хочешь со мной? — от девушки несло алкоголем, пока он заходил в приложение «Яндекс.Такси», и Максим приложил все силы к тому, чтобы не оттолкнуть её. —Займёмся.. — Нет. — отрезал Максим, заказывая машину, что должна будет приехать минут через десять. Максим двинулся в сторону аптеки. Про себя обдумывая, что ему бы и самому неплохо было напиться, ведь в мысли лезет всякая ерунда по типу Киселевой и других менее приятных женщин. Он оглядел короткое платье девушки, натыкаясь на декольте, и задёрнул свою кофту ещё сильнее, чтобы она закрывала кожу девушки как можно больше. Руки сводило от желания вернуться к тем парням и показать всю силу своего презрения. Почему же ему стала так противна эта картина? Потому что он вспомнил о матушке? Что точно также любила побывать на чужих руках, не стыдясь всех пошлых прикосновений. Рук, что бесстыдно лезли не то что ей под юбку, а под трусы. Пока Максим смотрел на неё и думал лишь об одном. Что ему хочется блевать. И больше никогда не видеть её. Но это было странно. Так как та женщина была только за, как эта девушка, видимо, просто напилась от бед бренной жизни. Грустный и блестящий взгляд выдавал. Максиму были противны моменты, когда на коже проступали следы сильной хватки рук и вообще все моменты, связанные с интимными прикосновениями. Навевали воспоминания о родительнице и тех бесстыдных стонах, что были за стенкой его комнаты, пока он пытался сделать гребанную математику. Решить уравнение никогда не казалось столь сложным. Парень постарался оторваться от этих мыслей. Они зашли в вылизанную аптеку, которая и не могла быть другой, Макс попросил бутылку воды и таблетки от похмелья, с большим удовольствием игнорируя укорительный взгляд тёти фармацевта и трёп рыжей. Всё это всё больше и больше начинало его бесить. Он просто хотел приехать в свою квартиру, рухнуть на кровать и выспаться. Жаль, холодильник пустой, так бы ещё и нажрался перед сном. «Может пиццу заказать? А какую?..» Парень с девушкой вышел из аптеки, даже не пытаясь слушать наставление тёти за стойкой, и двинулся к ближайшей скамейке. Макс усадил совсем беспечную девушку на тёмные доски скамьи и всунул в её руки бутылку, заранее с открученной им же крышкой. Спасённая не сразу поняла, зачем же он всучил ей воду. — Пей. — пояснил Макс, и она не стала упираться, так что приложила бутыль к ярко накрашенным красным губам. Выдохнув от груза, что он собственноручно возложил на себя, Макс сел на ту же лавочку, но на приличном расстоянии от девушки. Почему-то её тепло не давало покоя. — Какую пиццу любишь? Парень мельком заметил, как теперь девушка гипнотизировала бутылку в своих сомкнутых коленях, что обхватила руками с неоново-зёленым маникюром. Макс хмыкнул мысли, что маникюр сочетался с фиолетовым платьем. Она вновь качнула своим плечиком. — Не знаю. — после паузы она добавила: — Я роллы больше люблю. Филадельфию. — уточнила девушка и заправила за ухо рыжую прядку, а потом икнула. Макс не сдержался и прыснул, чем поплатился яростным взглядом карих глаз. От этого почему-то стало тепло. Он вспомнил ещё одну яростную девушку. Опять. И это почему-то успокаивало. — Роллы, значит. Максим облокотился на спинку лавки и прикрыл глаза. На секунду позволил себе отдых. Секунду без каких-либо мыслей и девушек, что так и норовили всплыть в памяти, хоть совершенно не подходили под ситуацию. А потом он посмотрел на телефон и понял, что водитель вот-вот приедет. Одним рывком Макс встал на ноги и кивнул девушке на дорогу. — Подъём. Она послушно последовала его приказу, и совсем скоро они уже оказались в салоне машины, обтянутом чёрной кожей. Выбив у девушки адрес, они двинули туда. Максима затянули мысли о том, что нужно написать Юре. И что пустой холодильник - это не окей. Мать сказала, что они обязаны встретиться, что означало, ему нужно будет вновь прийти к ней и прервать её ужин в дорогом ресторане на пару минут. А потом опять валить на все стороны света, лишь бы не попадаться ей на глаза. И что гребанная Киселёва совсем не похожа на эту рыжую. Мерцающий город привлекал всё внимание парня, и теперь оторвать взгляд от небоскрёбов вперемешку с яркими вывесками, что мешали уступить свету чёрную ночь, было невозможно. За это Макс и любил города. Слишком ярко. Бесконечное веселье. И он как всегда один на один со своими страхами и страстями. Вес чужой головы опустился на его плечо и отвлёк от завораживающего вида города, от которого Макса отделяло лишь стекло да дверь машины. Он зацепился взглядом за рыжую макушку и решил воспользоваться моментом, подсунув в собственный бомбер таблетки от похмелья. Оставшиеся десять минут парень наслаждался видом живучего города не только под звук колес машины, но и сопение неизвестной. После её конечно же пришлось разбудить и вытащить из машины. Какая ирония. Её сегодня отовсюду вытаскивают. И, проследив за тем, как она заходит в подъезд, на вид казавшейся в его кофте слишком маленькой, Максим разрешил шофёру ехать дальше. Только следующая остановка уже конечная. Его квартира. Путь был коротким, так что быстро расплатившись с водителем, дав ещё и чаевые за провонявший алкоголем салон, парень двинул к лифту своего дома. Кнопка, пару секунд, ключ в двери и вот он уже переступает порог квартиры. Лишь темнота и тишина встречают его, а он им в ответ: — Значит роллы.

—

Шуршание пакета с тяжёлыми продуктами заполняет уютную кухню. Она и забыла, когда чувствовала себя так спокойно. Влад, что только-только вернулся от Егора, принеся с собой пакеты, набитые продуктами, выглядел счастливым. Она бы никогда не подумала, что её брат может быть настолько радостным. Ей же было радостно видеть его. Влад не любил оставлять сестру одну, хоть и с матерью, что приходила к ночи и сразу валилась спать, и даже в выходной редко выходила из комнаты, и мало что делала по дому. Она была слишком уставшей для этого, и у неё просто не было времени. Дети никогда её не упрекали и молчаливо принимали уставшую матушку. Но даже несмотря на это, Женя знала, что Влад точно также желал провести лишние секунды рядом с Егором. В этом были все они. Потерянные в жизни, зато найденные в любви. Женя любила наблюдать, как эти двое заботятся друг от друге. Будь то покупка еды или же укутывание друг друга в шарфы и другую теплую одежду. Про Женю они тоже не забывали. Если не с друг другом пререкаются, так объединяются и против неё. Несмотря на раздражение на этот альянс против неё, Евгения не могла и задуматься о том, что было бы, если бы Егор не появился в их жизни. Поэтому пинками и спорами, но Влад вновь оказывался в квартире Егора, а на постели или диване оказывались они уже оба, Женя не особо задумывалась. Главное, что после пары дней отсутствия Влад приходил заряженный и довольный. Послышались шаги, и Женя обернулась на брата, что стоял в проходе кухни. Она ухмыльнулась, вновь возвращаясь к продуктам. — Вижу у вас хорошо прошли выходные. — Женя вытащила коробку сока и поставила её на стол. — Женя. — Влад хмуро посмотрел на неё и, подойдя к раковине, открыл шкафчик, достал два стакана. —Как он? — Женя достала упаковку чёрного ягодного чая. — Чуть не подпалил квартиру, пока я был в душе. — с тяжёлым вздохом произнес Влад, со стуком ставя стаканы на столешницу. Женя обернулась на брата в ожидании подробностей. Егор хоть и был похож на отчаянного, но заживо заставить сгореть не только себя, но и возлюбленного? Слишком трагично, хоть и романтично. — Он решил приготовить яичницу. — с взглядом в пол и мрачным голосом пояснил Влад, и Женя всё поняла. Готовка и Егор это две противоположности, которым ни за что нельзя встречаться. Иначе случится взрыв. И в прямом и переносном смысле... Наверное, это был его единственный и самый большой недостаток. Насколько знала Женя, Егор мог жить на одних бутербродах больше двух недель. Наверное, поэтому он был настолько худой. Женя сглотнула, не в силах отвести взгляда от своего живота. Она уже и не помнила время, когда могла без мыслей о ненависти к каждой своей частичке смотреть на себя. Все говорят любить себя. Но почему никто не говорит о том, насколько невозможным это кажется после того, как ты понимаешь, что все те слова и издевательства были правдой? Почему никто не даёт инструкцию о том, что нужно сделать, чтобы любить себя как новую жизнь? Женя не могла найти ответы на эти вопросы, точно также, как и на остальные. Почему она не родилась красивой? Почему вынуждена смотреть на свой жир? Почему должна бороться с желанием разбить все зеркала на свете? Почему она родилась такой ничтожной? Почему она просто не может быть любимой? «Почему..» Она сжала бутылку молока, что в страхе издала опасный треск. Женя очнулась и расслабила пальцы на бутылке, поставила её в холодильник. Девушка закрыла дверцу холодильного хранилища и обернулась на брата, сначала вперив глаза в пол, а после уже подняв на Влада. «Он так вырос» От семилетнего мальчика, что тихо плакал в кровати, не осталось ничего, кроме лица и болотных глаз. Широкие плечи на большой спине, заострившиеся скулы, идеальные прочерченные губы и серьезный взгляд, что, кажется, был всегда. Женя видела во всём этом что-то родное и любимое. Когда-то он был опорой. Когда-то он был одинок настолько, что всё его внимание было сосредоточено на делах и уставшей маме. Но теперь он не один. У него есть Егор и любовь. И только теперь Женя поняла, что её брат стал таким счастливым, что теперь она действительно одна. Раньше они были в одной лодке этой бушующей жизни, и она не боялась остаться несчастной, ведь знала, что есть кто-то, кто так же несчастен и одинок, как и она, и что он был рядом с ней. Теперь же Влад не был не несчастен, не одинок. А она продолжала оставаться такой же, потеряв и вёсла, что ей помогали, и лодку, что могла спасти от чёрной воды. Она улыбнулась. Женя действительно была рада за него. Рада за Егора и их отношения. За то, что они нашли друг друга в этом миллионике. Рада, что они были счастливы. Была рада... Но кто же теперь погрустит за неё? — Дай угадаю. — Влад выжидающе посмотрел на неё. — Ты съел всё, что он спалил. Влад продолжал смотреть на неё. Он ничего не ответил. Но ей это было и не нужно. Она знала, и он понимал, что она знала. Влад был готов выдержать даже такое насилие, как готовка Егора, и все это прекрасно понимали. Правда, лицо Егора нужно было видеть, когда Влад преспокойно поглощал его еду. Даже Женя не была способна согласиться попробовать его стряпню ещё раз. Она навсегда запомнила свои собственные слова о том, что не может всё быть настолько плохо, и попробовала макароны Егора. Ощущение можно было сравнить разве что только с дешманским резиновым ботинком за четыреста рублей, что был куплен на рынке от безысходности. После этого Егор никогда ничего не предлагал Жене, и она была искренне благодарна ему за это. Евгения села на белую табуретку, с глухим «Спасибо» принимая стакан с соком от Влада и разглядывая узорчатую скатерть. Линии, что вырисовывались на белоснежном клетчатом слое, превращались в цветы, продолжались в их лепестках, а после становились заурядными загогулинами. Она стала водить по, кажется, бесконечной выпуклой линии, не замечая, как мысли в голове рассеиваются и становятся утренним туманом. — Как там с той работой? — она не отводила глаз с белых линий, по которым скользил её указательный палец. — С тем сайтом? — Влад отпил из стакана. — Хорошо. Осталось совсем немного. Дооформить мелочи и можно отдавать. — после небольшой паузы он добавил: — Ты же посмотришь на него? — Женя оторвала свои глаза от скатерти и уставилась на Влада. — У меня глаз не так намётан на цвета, как у тебя.. Наконец, она перестала водить пальцем по выпуклым линиям цветов вперемешку с лепестками и кивнула парню. Он же в ответ ей улыбнулся, а через секунду у него загорелись глаза. Влад встал со своего места и вновь зарылся в пакет, поворачиваясь к ней спиной, пока Женя не сводила с него глаз. — Забыл. — он достал плитку шоколада, и Женя перестала дышать. Всего на секунду. Влад обернулся и протянул шоколадку ей. — Егор просил передать. Девушка смогла выдержать собственную улыбку и медленно отвести глаза от брата на яркую упаковку, что так и хотела привлечь всё её внимание. Жаль, что Женя понимала, что она заинтересовала её даже без этой обертки. Влад сел на место и снова примкнул к стакану, пока Женя с интересом проворачивала тонкую шоколадку, сзади которой была чернота. На пару мгновений девушка не поняла, почему вместо яркой голубой обертки и заветных цифр, на которых была вырисована граммовка, калорийность и сахар, там была чернота. Чёрный маркер перекрыл все нужные цифры и то, к чему так боялась прикоснуться Женя. Всё было закрашено черным маркером. Чёрным спиртовым маркером, который было невозможно стереть пальцем. Женя осторожно, словно с её плеч вот-вот могли снести голову, если она дёрнет ей слишком резко, подняла её вместе с глазами на Влада, что был самой безмятежностью. Пальцы, в которых все ещё была зловещая шоколадка, дрожали. Вся она дрожала. От кончиков пальцев ног до чёрных ресниц. И встретившись взглядом с Владом, она окончательно поняла, что ей не показалось. Это сделал он. Он держал чёрный маркер. Он отдал ей эту шоколадку. И он все знал. Скучающим взглядом он прошёлся с её челки, оправы очков и губ, что с уверенностью она могла заверить, выдавали её, подрагивая, а также и саму шоколадку, чья упаковка была безнадежно испорчена чёрным маркером. Она попыталась. — З-зачем? — попыталась натянуть непонимающую улыбку. Попыталась сделать ситуацию лучше. Попыталась поверить, что ей и ему просто показалось. Что этого всего не было. — Женя, — твёрдый голос брата разрушил все жалкие попытки Евгении и прибил её руки и ноги гвоздями. Она не могла и двинуться. — Я не слепой. И Егор тоже. — конечно, конечно же, он добавил сюда и его тоже. Куда же он без своего милого и ненаглядного Егора. Теперь в его глазах не было ничего родного. Лишь холод и серьёзность. Женя попыталась закрыть, отвести, да даже просто дёрнуть глазами, но ничего не вышло. Она была прикована ржавыми цепями к затягивающему болоту, что ни в коем случае не отпустило бы её. Не теперь. Наступил момент, когда у неё был лишь один путь. Спасаться от цепей родства. Даже если это значило рушить отношения с единственным человеком, который мог хотя бы попытался понять её. Даже если это значило возненавидеть Влада. С хрустом шоколадки, на которую Женя направила весь свой внезапный гнев, она поднялась из-за стола, не разрывая зрительного контакта с Владом. — Это не твое дело. Зрачки Влада сузились. Челюсть стала напряжённой. Он практически прошипел: — Всё, что касается тебя, мое дело. — Не смей! — закричала она, не ожидая такого даже от себя. Женя с дрожью уставилась на расползающиеся узоры и линии. Они убегали от неё. Исчезали. — Не смей делать вид, что тебе не всё равно на меня! Теперь же Влад выглядел поражённым. А после возмущенным. Он также поднялся и упёрся руками, по которым от напряжения стали видны вены, в стол. — Я только и делаю вид, что мне НЕ ВСЁ РАВНО! ПОЧЕМУ?! Почему ты не видишь это?! — его и самого стало потряхивать. Женя не понимала, зачем они кричат. Зачем они вообще говорят такое друг другу. Ведь они были так близко. Просто протяни руку и вот уже касаешься лица другого. Но почему же она чувствует, как стала далека Владу? Почему они вновь стали друг другу никем? Почему Женя продолжает ощущать эту боль от того, что понимает, как сильно бы они не кричали, они никогда не смогут услышать друг друга. С резким вдохом она на мгновение прикрыла глаза, позволяя себе одну слезу из океана её бесконечного отчаяния и безысходности. А потом вновь направила глаза на Влада. — Не лезь в мою жизнь. — тихо и с угрозой приказала она, видя, что маска хладнокровности Влада ломается на мелкие кусочки перед её словами. Она не хотела говорить следующие слова. Она не думала так. И не желала, чтобы Влад думал, что это правда. Но боль от того, что единственный человек, которому Женя могла бы доверится, не доверял ей, была сильнее. — Ты мне никто. Она не хотела произносить эти слова. Но она сделала это. А потом оттолкнулась от стола с чувством отвращения, которое она не испытывала, даже когда смотрела на себя в зеркало, с огромным весом наблюдая, как её собственные слова превращаются в яд, который проникает в нутро Влада, что даже не пытается отвести глаз от Жени. «Что же я наделала..» Девушка понимала, что это всё ерунда. Что все эти ссоры и споры бессмысленны. Что потом они и не вспомнят об этом. Что она любит Влада и хотела верить, что он её тоже. Он же все ещё любит её? Он же будет это делать и дальше? Она не хотела знать ответы на эти некончающиеся вопросы, так что задыхаясь от пустоты, что образовалась на месте лёгких и сердца, она сбежала. Выбежала из кухни, нацепила босоножки и вырвалась из удушающей квартиры, что сдавила ей горло своими воспоминаниями о детстве и его редких моментов, когда она действительно была счастливой. Вслед ей дверь закрылась с громким грохотом.

—

Тяжёлыми шагами он пересёк белоснежный коридор, нервно поправляя халат на плечах. Что-то большое и грузное давило на грудную клетку, но ещё больше на мозги давило то, что он не понимал, от чего? От страха, что она выгонит его из палаты? От того, что он не до конца понимает, куда и зачем попёрся? Ещё, как и крыса, подслушал разговор Петрова, чтобы узнать, где именно она лежит.. Или, может, боится услышать от неё то, чего так долго ждал? Но всё ещё почему-то не хотел слышать. Словно эти слова из её уст были бы последними гвоздями в его кривой гроб. Как же смешно ему становилось от того, как столь посредственная и простая вещь, как слова, могли причинить самую страшную боль. Люди ведь так ранимы, так ещё и придумали такую вещь, как язык, которым можно изрезать всю чужую душу. Илья понимал это намного лучше других. Поэтому решил, чтобы те слова не врезались в его сердце, раньше делать всё наперед. Говорить первым. Говорить больно и резко, глупо, надеясь на то, что такая чушь, как слова больше никогда не смогут глубоко задеть его. Но, видимо, они настигнут и его. Слова о том, что Илья оказался слишком наивным и похожим на голодного на любовь кота, что действительно поверил в то, что ворона могла дать ему какой-то второй шанс. Это даже в мыслях звучало глупо. Почему он, черт возьми, стучит по этой гребаной двери в палату? Почему поднимает глаза? Почему её глаза расширяются лишь немного, после чего она оборачивается назад и делает это острыми кончиками губ? Поднимает лишь немного и смотрит так зорко и проницательно, что действительно становится похожа на птицу. Илья отходит на шаг, и Мия выходит в коридор, чтобы закрыть дверь палаты и повернуться на него. Встречает она его вопросом. — Давай выйдем? Не дожидаясь ответа, Мия слишком долго не разрывает их зрительный контакт и начинает идти в лишь ей известном направлении. Илья шел за ней без слов и пререканий. Он даже и не мог придумать, что сказать ей. А обычно язык у него достаточно наточенный. Нормально ли так теряться при виде одного человека? Неужели он правда чувствует это? Он осматривал спину девушки. На удивление вытянутая по струнке и лёгкая в шагах, кажется, почти невесомая. Как небесное тело. Достать хочется, да невозможно. В один момент она посмотрела по сторонам, а после на него, кивая на поворот в проходе. Похоже, то, куда они шли, было не совсем верным путем, но Илья всё также продолжал следовать за ней. Хуже уже не будет. И вот она трогает за ручку белой пластиковой двери и открывает выход на улицу. На секунду замирает. Илья замечает, как ворона, прикрыв глаза, вдыхает запах улицы. Словно изголодавшаяся по небу птица. А потом оборачивается на него и внезапно улыбается. На пару секунд Илья даже опешил. Она? И улыбается ему? «Её точно тут лечат?» Илья пошёл следом за Мией, что уже облокотилась на стену больницы и смотрела на небо. Теперь она точно была как птица. Илья совсем уже и забыл о презенте, что купил в непонятном порыве вежливости. Камень на груди превратился в булыжник, и парень, нервно поглядывая на Вишнёву, вздохнул и решил к чёрту всё. — Я тут принёс..— голос стал неловким и тихим, за что хотелось провалиться сквозь эту гребаную землю, пока Илья доставал плитку из кармана, а нащупал только растопленный шоколад. Который должен быть плиткой. Ага. Через силу он встретился с выжидающим и любопытным взглядом Вишнёвой. «Блять» Илья быстро отвёл глаза и начал тереть шею сзади. И что ей говорить? Даже не успев подумать, Илья заметил, как девушка стала заглядывать за его спину и заметив упаковку, уставилась на него. И снова улыбнулась. Но теперь так открыто и довольно, что напомнила своего дружка, и Илье захотелось отвернуть её с помощью руки. — Это мне? Сейчас просто ужасная жара. — она вновь прислонилась к стене. — наверное, растаяла, — она повернулась на него и благодарно кивнула, — спасибо. — Это какая-то ужасная жижа.. — Ворона не просила шоколадку, но Илья всё равно вытянул её из джинсов и протянул девушке. Та её взяла и положила у своих ног. На недоумевающий взгляд Ильи, Вишнёва пожала плечами. — А что? По-твоему, я её в руках таскать должна? Он ничего не ответил. Но она этого и не просила. Потом Вишнёва косо его осмотрела и на ответный взгляд спросила: — Сигарета будет? Пару секунд он с непониманием осматривал лицо девушки. Илья знал, что Вишнёва навряд ли будет шутить, но... Она, находясь в стационаре, просит сигаретку? Серьёзно? Что она тогда тут делает вообще? Вишнёва покосилась на него в ожидании то ли ответа, то ли сигареты, и Илья решает, что даже если и убудет, ему всё равно нечего терять. По крайней мере, он верит в это. Одним движением Илья достает пачку и большим пальцем открывает её. Протягивает Вишнёвой, а та быстро вытягивает тонкую трубку. Он следует её плохому примеру и сует пачку обратно, чтобы через секунду уже полезть за зажигалкой. Зажгя свой фитиль, Илья уже собрался протянуть огонь Мии, как заметил её взгляд. Чёрный, долгий, цепкий. Будто если попытается оторваться от него, пожалеет. Звук щелчка и красный яркий огонёк, словно упавшая на землю частичка солнца, хотя всего лишь реакция сжиженной смеси пропана и бутана, что разжигает огонь, не способный даже обжечь пальцы. Не то, что этот угольный, как безнадёжная темнота, взгляд. Наблюдая за тем, как огонек, словно голодный зверь, огрызается и уничтожает бумагу, в которую будто завернули все яды мира, Илья невольно думает о том, не уничтожит ли небесное светило и его? Он поднял глаза на Вишнёву, во рту которой уже покоилась зажжённая отрава. Люди были наделены жизнью, но продолжают убивать себя. Он молчал. Птица тоже была немногословна. Никогда и не находил Илья у неё такой способности, как красноречие, так с чего ему объявляться сейчас? Кажется, никто и не был против тишины. Съедающей, подобно потерянному осколку солнца, и колючей, прямо как ржавая игла. — Зачем? — проронил он, шаркая кедом по асфальту, а после ощутил цепляющий взгляд. Смотреть на неё не хотелось от слова совсем. — Зачем что? — Вишнёва быстрым движением оторвала от губ сигарету, и Илья почувствовал горький дым, что оседал под её и его ребрами. — Возомнила себя принцессой дружбы, а меня затерявшимся странником. — он отобрал от своего рта сигарету и покрутил её в руках. Почему он курит? Оле не нравится этот запах. Говорит, что он начинает пахнуть папой. Выпустив не только теплый дым, но и весь оставшийся углекислый газ, представляя, что его бьют точно в лёгкие. Девушка продолжала держать молчание и курить его же сигарету. Кто бы мог подумать, что он будет делиться с ней сигаретами? — Хочешь меня изменить? Илья не знал, зачем задал этот вопрос. Не знал, зачем завел разговор с Вороной. Зачем пришел сюда и продолжает думать о бреде. Он глупец. Давно растерявший все свои звёзды. Вишнёва с весельем посмотрела на него и усмехнулась. Илья же хмуро и с непониманием уставился на неё и её губы, что были не тонкие, не большие. Обычные. Она тоже была обычная. Такая же обычная, как и все. «Обычная» Почему же её улыбка была такой далёкой? Почему она всегда казалась неправильной? Невозможной... Слишком! Кудрявой. Бледной. Веснушчатой. Слишком грустной. — Изменить? Тебя? — Птица покачала головой, и её волосы зыпрыгали как пружинки. Отвела голову, чтобы закурить, пока Илья искал ответ в чёрный глазах, что пугали как никогда. — Нет, конечно, мне было бы приятно, если бы ты перестал огрызаться на каждое слово и стал таким спокойным, как только можешь, но.. — она покрутила сигаретой в пальцах и дёрнула плечами. — Мы люди. Нам свойственно злиться. — она заглянула ему в глаза, но Илья чувствовал, знал, что рассматривала, цепко хватая черными глазами, душу. — Даже на весь мир. Некоторое время они продолжали просто смотреть друг другу в глаза, словно могли найти что-то нужное и надёжное. С её сигареты упал пепел, и Илья вспомнил о собственной сигарете. Достал изо рта, отрывая глаза от Мии, и, так и не докурив, бросил себе под ноги, чтобы через секунду растоптать, с особой страстью растереть и яд, и осколки солнца, и бумагу. — Прекрати. Он не хотел слышать её. Не хотел думать о её словах. Не хотел видеть её. Не хотел даже знать её. Кто она такая, чтобы учить его жизни? Кто, чтобы быть столь милосердной к такому, как он? Что за дура, которая возомнила, что способна читать его, как открытую историю? — А если я не хочу? — с вызовом бросила она, и Илья разозлился ещё больше. — Ты никогда особо не интересовался моим мнением. Это было последней каплей. Повернувшись к ней, Илья рявкнул: — Легко говорить той, что томится в частной больничке! Птица замерла. Превратилась в статую плачущего ангела с кладбища. Плавным движением повернулась в его сторону и вновь стала старой и чёрной Вороной. Взгляд стал мёртвым. Кипящим и ожидающим. Кажется, она молчала вечность, а он наблюдал за ней и ждал пощёчины, удара, разбитой губы или крика. Всего. — Ты правда думаешь, что я рада быть тут? — пустой и тихий голос оставлял трещины на костях. Илья впервые увидел девушку в трещинах. Почувствовал, что если докоснётся до неё, она рассыпется у него не глазах. Теперь он боялся даже дышать. — Думаешь, что я рада внезапной анорексии? — Илья чувствовал её острую злость. — Или что я в восторге от того, что мне приходится тут торчать? Что я богатая и счастливая? Что жизнь справедлива ко мне?! — последнее предложение Мия практически прокричала, но Илья даже шелохнуться боялся. — Или что я заслуживаю всё это? Последние слова она прошептала так тихо, что он мог бы и не услышать, если бы всё его внимание не было сосредоточено на Вишнёвой, что вдруг стала такой маленькой и хрупкой, с сигаретой в упавшей дрожащей руке. Она смотрела на свои ноги и будто ожидала ответа. Но Илья не знал, что говорить. Никогда не знал, что нужно делать. Или как правильно поступить. Потому что всегда понимал, что им всё равно будут недовольны. Что отец вновь скажет, что он бесполезен, ровно как и его увлечения. Вновь нанесёт памятные синяки и оставит наедине с мыслями, почему Илья вновь не смог сделать всё как надо. Почему же он такой? Отвратительный. Мерзкий. Тупой. Идиот. Слабак. Трус. Неправильный. Страшный. Невыносимый. Громкий. Надоедливый. Тихий. Плохой. Ненормальный. Чувствительный. Размазня. Бестолковый. Дырявый. Нелепый. Слишком добрый. Скучный. Бездарный. Бесполезный. Ненужный. Лишний. Вредный. Никчемный. Бессмысленный. Пропащий. Почему он вновь чувствует руки на ушах? Пытается спасти себя от треска бумаги. Пытается спрятаться от голоса папы. Прекратить дышать. Чтобы не услышал. Не заметил. Забыл. Не достал... Не тронул.. — Илья. — он вздрогнул от звука собственного имени и перед собой увидел не отца и ярость, а беспокойство и Мию. Она не пыталась дотронуться до него или докричаться. Она всего лишь произнесла его по имени. Всего лишь продолжала терпеть его. «Трус..» В голове была лишь одна мысль и желание. Спрятаться. Спрятаться там, где его не найдут, не увидят. Побыть в тишине и такой невозможной безопасности. — Илья. — уже твёрже и чётче позвала девушка и теперь парень понял, что убежать не будет так просто. И куда? Ему было некуда бежать. Его никто и нигде не ждал. Он привык к этому. Сглотнув ком, что ничуть не помогло с цепью, что повязала его и навсегда осталась вместе с ним, Илья повернулся на Мию, что была единственной причиной, почему он всё ещё был здесь. Единственной причиной, почему он все ещё справлялся с этими удушающими цепями. Единственной, кого он мог ненавидеть сильнее себя. И та, что разрушала эту ненависть кирпичик за кирпичиком, заставляя Илью наконец-то признать то, что она никогда не была неправильной. И что он никогда и не ненавидел её. — Чего ты хочешь от меня? — чужой голос прохрипел эти слова, что вырвались из его глотки. Улыбка. Она вновь улыбалась. Она улыбалась ему. Зачем? Почему? Он хотел прекратить этот акт доброты. Прекратить эту глупую встречу. Он опять сделал всё не так. Она опять повела себя неправильно. Но как прекратить эту девушку? Неужели она всегда была такой? Пусть она закричит. Скажет, что он отвратителен. Что ничтожен. Что она ненавидит его всем сердцем, которого у него давно не осталось. Ведь у неё есть все причины на это. «И она будет права» Его взгляд приковала шоколадка, что так и лежала в ногах девушки. В яркой обёртке. Растаявшая. Наверное, вкусная. — Понять тебя. Илья не знал зачем. Не хотел. Но не мог не сделать это. Он поднял на неё взгляд и впервые увидел, что на него могут смотреть с такой теплотой. С добротой. Почти с нежным касанием. Лучи солнца запутались в чёрных кудрях. В её глазах жили звёзды.

—

Стук ножа о доску и вот на тарелке уже появляются дольки свежего яблока, а вдобавок к ним появились кусочки мандарина. — Дан. — Что? — с каплей недовольства произнесла сестра, и Дилара про себя подумала, что мелкая совсем обнаглела. — Коктейль молочный хочешь? Дилара, улыбаясь про себя, красиво накладывала кусочки фруктов на тарелки, что всё равно будут нещадно уничтожены ею же, но не без эстетики. После небольшой паузы раздумий, девушка услышала ответ за своей спиной. — Ага. Взяв тарелку в руки, она повернулась к сестре и села за стол. Дана начала хмуриться, оторвавшись от телефона. — Молоко в холодильнике, — Дилара не сдержалась и положила одну мандаринку в рот. — Фрукты на столе. — она улыбнулась недовольной сестре. — Удачи! Лицо Даны как всегда было хмурое и в меру недовольное. Карие глаза, что были копией Дилары, похожие губы, вздёрнутый носик, тёмные густые волосы до лопаток и такая же круглолицая. Иногда Диларе казалось, что Дана - это её прямое продолжение, что в каком-то смысле было правдой, так как она была её сестрой. Почему же она всегда была такой хмурой? Девушке всегда хотелось как следует надавить на складку между бровей сестрёнки и наконец-то увидеть её радость. Но несмотря на всё своё возмущение, Дилара всё равно сидела и наблюдала за тем, как, отложив свой телефон, что словно прирос к рукам сестры, Дана встала и действительно сделала клубнично-молочный коктейль. И поняла без слов, что её старшая сестра не будет против стаканчика, так что вскоре перед Диларой оказался напиток, но она даже не успела сказать слова благодарности, как и Дана налить коктейль ей, когда сестра посмотрела на секунду в свой телефон и изменилась в лице. Словно ей укол сделали без её ведома. А потом, схватив телефон, резвым шагом ушла, и по хлопку двери Дилара поняла, что в их комнату. Пару секунд она просто смотрела в дверной проём и не понимала, что же могла так сильно расстроить Дану. Сделав глоток свежего коктейля, Дилара взяла тарелку с фруктами и пошла в комнату к сестре. Прикрыв белую дверь, она увидела, что Дана отвернулась к стенке на собственной кровати и.. всё. Ни всхлипов, ни криков. Тишина. Дилара перевела взгляд на стол, где лежал брошенный телефон. Выдохнув, Дилара подошла к кроватке Даны и положила тарелку к себе на колени. Она дала пару секунд себе и сестре. Себе, чтобы быть готовой к откровениям. Дане же, чтобы та взвесила все за и против того, чтобы рассказать всё сестре. Когда время прошло, Дилара погладила сестру по руке и услышала тихий вопрос. — Дил.. я уродина? Кусочек стекла врезался в сердце и начал двигаться глубже, сильнее раня внутренности. Наверное, самое неприятное, что только можно услышать от любимого - это слова о том, что ему что-то не нравится в себе. Когда ты любишь кого-то, то ты любишь всего его. А значит, заведомо считаешь самым прекрасным и красивым. И не только внешне. Ведь только человеческая любовь порождает красоту. — Могла подобрать и другие слова, чтобы оскорбить меня. — с улыбкой произнесла Дилара, всё также гладя Дану «Когда же ты так выросла?» Даже не видя лица сестры, она знала, что прямо сейчас на нём красуется хмурая складка. Дана обернулась на Дилару с непониманием. Причём тут её вопрос и оскорбления в сторону сестры? — Мы же с тобой как две капли воды. — она не хотела, но нежность всё равно пробралась не только в сердце, но и на язык. Дана издала смешок. — Да и мама у нас красотка, — Дилара ткнула Дану в бок, — не отрицай. Дана не стала отрицать и наконец повернулась лицом к Диларе, чтобы потом сесть к ней под бок и положить голову на плечо. — Я не нарочно. — пробормотала Дана, и сестра поднесла ей тарелку фруктов. Дана взяла кусочек яблока, и Дилара услышала хруст. Некоторое время они просто грызли фрукты. — Может.. тогда неинтересная? Дилара не знала, зачем и почему Дана задаётся этими вопросами, но сам факт того, что они крутятся в её светлой головке её огорчал. — У тебя прекрасные друзья и большой опыт чтения. — Чтения? — Дилара приподняла бровь и нагнулась, чтобы посмотреть на младшую с лукавой улыбкой. — Ну да. Сколько фанфиков ты уже прочитала про этих! — Дилара качнула головой в сторону плаката ангела и рыжего демона. Дана хмурилась, но не сдерживала улыбку. Теперь она ткнула её в бок. — Азирафель и Кроули вообще-то! — Дилара пожала плечами и развела руки, прикрыв глаза. Сериалы были не её стезей. Зато манхвы о мужской дружбе было самое то. Меланхолия вновь напала на Дану, и Дилара попыталась приободрить её, взяв за плечо и растереть его. — Может, я просто тогда не заслуживаю любви? — голос стал тихим и хрупким. Осколок сделал дыру, что пошла трещинами. Любовь? Слишком большое понятие. Любовь бывает разной. Болючей. Приятной. Самозабвенной. Не бывает единого описания. — Если бы любовь можно было заслужить, одиноких не существовало. — тихо произнесла она, отставляя полупустую тарелку. Дилара почувствовала, как Дана вся сжалась в её руках, и осознала, что у них намного больше общего, чем внешность. «Любовь..» Каждый хотел её почувствовать. И каждому было мало. Дилара не хотела об этом думать, но знала, что этого не избежать. Это жизнь. Боль настигает каждого. Справедливо это или нет. Но правильно ли то, что родных любимых людей невозможно отгородить от всех ненастий? Дилара прекрасно понимала, в каком мире они живут. И что этот мир совсем не принадлежит справедливости и уж тем более женщинам. Значение любви лишь красивая обёртка для настоящей боли, что могут принести любимые. Особенно мужчины. Особенно в их менталитете. Диларе было мерзко думать о том, что её Дана может пережить то же, что и она, и что это все равно коснётся и её. Дилара помнила все эти взгляды на свиданиях. Вопросы о девственности. О предложениях. Навязчивых касаниях. О домогательствах. О том, что может принести желание просто любить и быть любимой. О нет, если это и есть то, что кроется за обёрткой, она не хотела, чтобы это как-либо касалось Даны. Но она не скажет ей об этом. Не сейчас. — Ты не должна думать, что любовь можно и нужно заслужить. Это просто невозможно. Человек не может выбрать, кого любить. — для утешения Дилара слабо улыбнулась. — Так же, как и кого не любить. — Девушка сжала свободную руку в кулак. — Но это не значит, что нужно терпеть плохое отношение к себе. — она сказала эти слова жёстко и строго. — Если кто-то посмеет обидеть, сразу говори мне. — она не просила и не предлагала. Дилара говорила сделать это и только это. Просто потому что иначе она сойдёт с ума. Как же её сестра без неё? Хоть Дана и была младше её на три года, но Дилара все ещё помнила пятилетнюю малютку без переднего выпавшего зуба. Мысли о том, что Дане или Дамиру могут сделать больно, заставляла Дилару думать о том, что она не может быть милосердной. Иногда она так хотела вырастить крылья, чтобы закрыть их от всех бед. И что-то наводило её на мысль, что и это возможно. Дана не ответила. Просто подобралась ближе к боку Дилары. — Просто.. я так старалась понравиться ему.. а теперь узнаю, что совсем недавно он дарил букет другой... — Дилара не знала, о ком говорит сестра, но чувствовала, как это важно, поэтому внимательно слушала. — Нужный человек сам найдёт тебя. Дана продолжала молчать, но чуть позже добавила с немой просьбой: — Маме расскажешь? Дилара взглянула на Дану. Да, у Дилары были хорошие отношения с мамой, но и у Даны они не были плохими. «Не хочет рассказывать» Дилара улыбнулась сестре, прижав её чуть сильнее и покачала головой. — Могила. Трогательный момент разрушила распахнутая дверь и радостное лицо Дамира. — Кто сделал коктейль?! Просто обалденный! — с восторгом сказал Дамир, а после изменился в лице, заметив, что ворвался в их комнату очень вовремя. Дамир с беспокойством уставился на Дану и резко стал серьёзным. — Что-то случилось? Он успел сделать пару шагов, пока Дилара качала головой, прежде чем сказать: — Да. — младшие устремили всё своё внимание на неё. Посмотрев на них поочередно и улыбнувшись себе, Дилара встала с кровати. — Идем есть пиццу! И всё, что только хотите. — Пару секунд Дамир и Дана смотрели на неё с удивлением. — Я угощаю. — Она перебросила волосы с плеча. Переглянувшись, Дана с Дамиром прокричали в один голос: — Ура!

—

Осторожность. Если бы Соню спросили, как нужно относиться к Мии, она бы ответила, что с осторожностью. Что Мия ненавидит резкие движения и звуки. Что она кажется запуганным зверьком, когда это происходит, что заставляло разрываться всю грудную клетку Сони, ведь она боялась, что это останется вместе с ней навсегда. Поэтому ради неё Соня старается всегда быть осторожной. Несмотря на все слова Мии, что она никогда не сможет обижаться и злиться на Соню, она всё равно помнит все те загнанные взгляды и острые слова, когда Соня подбиралась близко настолько, что могла забрать шанс защититься. От чего девушка не хотела думать. Она и не могла. Сам факт, что Мия боится открыться, делал из Сони что-то ломкое. Хрупкой перед злой Эмилией. Если бы она лишь попыталась надавить, Соня сломалась, рассыпалась в её руках. Но она не давила. Они все ещё держали расстояние. Уже не такое, как раньше и тем более не как вначале, но все ещё большое расстояние, чтобы отдать ключи от собственных сердец и полностью забыть о молчании. Только вот Соня не хотела, чтобы это расстояние было, хоть и боялась, что после его сокращения Мия отвернётся и уйдёт, а вот Мия нет. Она не хотела его сокращать. Поэтому ради неё и их отношений, хрупких и ломких, как сама Соня, она пыталась быть осторожной. Осторожное постукивание костяшек по белоснежной двери. Ожидание, которого должно было хватить Мии на то, чтобы прийти в себя после лёгкого испуга. И Соня знала, он был. Ведь она вторглась в тихий и неустойчивый мир Мии. А после шелест пакета в руке, где находилась еда, приготовленная Соней, и фрукты, а также шорох ромашек в небесной обёртке, и вот Соня вновь в палате Мии. Только теперь они наедине. Вроде Соня должна радоваться этому, ведь теперь даже Денис в лице третьего лишнего им не помешает, но холод страха прошёлся мурашками по коже рук. Чего бы ей бояться? Это же её девушка. И вот, встретившись взглядом с Мией, что, видимо, только села у края кровати, Соня понимает, чего. — Привет. — неловко и тихо говорит она, когда сердце готово кричать. — Привет. — немного беспокойно отвечает Мия, подходя ближе. Соня так желала, чтобы Мия стала ближе, но теперь, когда это происходило, ей становилось не по себе. Почему же низ живота так скрутило? Мия уже заметила, как она покраснела? Соня заметила, как Мия нерешительно встала рядом и теперь с непониманием смотрит на цветы, что всё ещё находились в её руках. Соня встрепенулась, пытаясь как можно красивей при занятых руках, преподнести своей девушке цветы. — Э-это тебе. — вышло отвратительно. Она запнулась, ещё и пышный букет маленьких ромашек так и норовил выпасть, поэтому она выпустила из рук пакет, наслаждаясь наступившей лёгкости. Но Мия в ответ на это трогательно, словно вот-вот заплачет, осмотрела букет, а после встретилась с глазами Сони. Чёрные и чарующие глаза вновь и вновь заставляли Соню забывать, что такое равновесие и как моргнуть. Нежный и добрый взгляд сиял, и она поняла, что готова засадить всю землю маленькими ромашками. Лишь бы она ещё раз так посмотрела на неё, улыбнулась ей и букету и ласково произнесла скромное: — Спасибо. Букет наконец оказался в руках истинной хозяйки, и Соня пыталась найти способ сдержать улыбку до ушей, наблюдая за тем, как Мия невесомо преподносит его к лицу, закрывая глаза, и вдыхает аромат цветов. А потом Мия открывает глаза, и улыбку Сони насильно стёрли резким движением ладони, ведь она видит, как с левого глаза, только недавно сияющего и счастливого, любимой, катится слеза. Соня дёргается к Мии и находит пальцами мокрую дорожку, что словно река прокатилась по камням-веснушкам на щеке. В голову приходят лишь мрачные мысли о том, что Мии не понравился букет? Или ей не нравится, когда цветы срывают? Или аромат был противный? Или же сама Соня? Слова застряли в сухой глотке. Соня встречает печальный глубокий взгляд возлюбленной, пытаясь найти ответы, но натыкается лишь на испуг от собственных слёз. Карие глаза, в надежде спрятать свою ранимость, стали бегать из стороны в сторону, спасаясь от Сони. Но она не хочет, чтобы Мия спаслась от неё. Она хочет, чтобы она спасалась в ней. Мия тянется пальцами к собственным щекам, чтобы рваными движениями убрать как будто грязные и уродливые слезы, и пытается, это просто разбивает Соню, улыбнуться. Мия пытается улыбнуться через слезы. —П-прости.. — Соня чувствует удар в сердце. Ещё секунду наблюдает за Мией, не веря глазам, и чувствует, как удары не прекращаются. Что же она творит. Соня перехватывает руки Мии и не даёт шанса отвести глаз. Сглатывает, прежде чем медленно отстранить холодные руки. Руки Мии холодные. В жару двадцать семь градусов. — Что?..— она не может найти слов. Она никогда не может найти слов для Мии. Перед её лицом все слова теряются и превращаются в ничтожное, бесполезное нечто, что не способно передать и толику чувств Сони. Мия молчит. Она не прекращает молчать. Даже когда говорит, открывается, она все ещё молчит. Соня впервые хочет заставить её говорить, но она не может, и это приносит ещё больше ударов по трещинам её беспокойного сердца. —П-просто.. — Мия опускает глаза и шмыгает. Почему она прекрасна даже в этот момент? — Это напомнило мне о родителях... — она засмеялась, улыбаясь так, что воспоминания, что вызвали смех, были слишком счастливы, что делали больно. Мия ещё раз потянулась к цветам и продолжила тихим голосом. — Папа всегда приносил маме, — голос дрогнул, и она сделал паузу, отводя взгляд, словно отводила своё горе куда подальше. — её любимые пионы. Соня мечтала и трепетала от вида её улыбки, но сейчас, наблюдая, как Мия улыбается, боли бесконечной, режущей по ней. София вспомнила, как они навещали Марию Викторовну и сама стала биться с собственными слезами. Что бы она сказала на их отношения? Смогла бы Соня ей понравиться? — Он любил дарить их и без повода. Просто так. — она дёрнула плечиками и усмехнулась. — А она.. всегда говорила, что не надо было, что ей не так уж и нужны эти цветы, и они все равно завянут... А потом, — голос задрожал. — она не могла оторваться от них. Смотрела и не могла налюбоваться.. — Мия обняла букет, прижимая к груди. — А как она улыбалась.. Соня давно перестала дышать, слыша, как с громким хлюпаньем нож страданий Мии, которые она не сможет прочувствовать и на половину, выходил из её груди и входил вновь. Мия подняла последний замах для убийства, как только встретилась с ней глазами, из которых крупными крупицами высыпались слезы. — Соня, она так улыбалась.. А теперь Мия улыбнулась ей, пока непрекращающийся поток слез продолжал выходить из карих глаз, и она дрожащими пальцами дотрагивалась до цветов. Она делала это, словно не из её глаз лились слезы. Словно не она только что поведала историю любви. Словно не она потеряла самого близкого человека. Словно это стало неважно. Поняв, что всё это время она не дышала, Соня резко вобрала в себя воздух и, не в силах держать себя руках, стала вытирать слезы Мии. Та на это с потерянностью наблюдала, но не возражала. Продолжала смотреть то на цветы, то осматривать лицо Сони, ища что-то, чего явно не было. Со сбитым дыханием, от чего вдох получился двойным, она произнесла: — Если что.. — снова рваные вдохи, из-за которых Соня хотела спрятать Мию от всего мира и любить так сильно, как только возможно. — Я-я не прошу тебя, — Соня нахмурилась. — дарить мне букеты или что-то ещё.. — теперь София была возмущена. Мия неловко отводила взгляд, когда Соня непрерывно оглядывала её лицо. Блеклые веснушки на бледной болезненной коже, искусанные губы, самый идеальный нос с маленькой горбинкой, трогательные глаза цвета тёмного шоколада, что так и норовил спрятаться от неё, но выдавший всю ранимость хозяйки, и родинка под левым глазом, что становилась незаметной среди кофейных пятнышек. Но Соня её замечала. Любила и любовалась при любом возможном случае. Встав на носочки, Соня встретилась с растерянностью и нежностью в чёрных глазах, а потом губами прикоснулась к той самой родинке, беспощадно сминая букет. Сердце дрожало от тревоги, что Мии могло не понравиться, но она не отталкивала и продолжала молчать. Поэтому Соня немного, но всё же исполнила свою маленькую мечту и докоснулась губами до россыпи веснушек на щеке Мии, спускаясь от родинки ниже. Она следовала дорожке, что проложили крупицы слез. Свою левую руку она положила Мии на другую щеку, но совсем ненавязчиво. Невесомо. Осторожно. Когда как правой зафиксировала зад шеи, путаясь в чёрных кудряшках. Потом она немного отстранилась, прежде чем поцеловать кончик губы Мии. А после сделала удушающее расстояние между их губами до того, как Мия прошептала на выдохе: — Целуй. София была готова сделать всё, что только пожелает Эмилия. Подарить ей все цветы мира. Испечь миллион печенья. Навсегда оставить её в своих объятиях. Не разрывать поцелуй и на секунду. Поэтому она сделала то, что сказала Мия, ведь не могла никак иначе. Сам поцелуй был до смешного лёгкий и детский. Лишь касание тёплых губ, что был не более трёх секунд, но улыбка, что она увидела после на лице Мии, стоила всех тех голодных и долгих поцелуев, что у них успело случиться за их недолгие отношения. — Спасибо. — шёпотом произнесла Мия, переводя внимание на цветы в руках. Но Соня поняла, что единственная, кто тут должен благодарить, так это она. За то, что позволила поцеловать её родинку и веснушки. За поцелуй. За то, что улыбнулась. Улыбнулась ей. Как же сильно София мечтала стереть боль, что жила внутри её Мии. Заставить забыть про неё и спрятать в мире, где нет ни горя, ни разочарований. Сделать так, что Мия станет самой счастливой в одно мгновение. Сказать, что всё будет хорошо. Но что, если нет? Что если хорошо никогда не наступит? Что тогда нужно будет ей сказать? Что она соврала ей? Да и как она может заставить забыть Мию о самой главной потери её жизни? Такое не забывается. Такое не перестаёт болеть. Такое не пройдёт. Она ничем не может ей помочь. И именно это убивало саму Соню. Мия усадила Соню на кровать, а сама положила цветы на тумбочку. Кровать просела под весом Мии, но Соне это даже понравилось. То, что она чувствует её рядом, и то, как она может без зазрения совести и мыслей о приличиях смотреть, не моргая, на возлюбленную, что явно было немного растеряна визитом Сони. Или чем-то другим? Они молчали, но Соня не хотела торопить Мию, да и не видела смысла. Им и в тишине хорошо. Соня с упоением рассматривала лицо девушки, словно делала это в первый раз. «Слишком прекрасная» — Ты.. — Мия говорила виноватым и потерянным голосом. Соня не хотела этого. Она хотела слышать её улыбку. — Извини за все это. — Соня не хотела слышать извинения, ровно как и слезы Мии. Проскользив взглядом по рукам в чёрных повязках, София заметила, как трясутся запястья Мии, пока та словно пытается сломать собственные пальцы, загинает их. Соня накрывает тонкие пальцы своей ладонью и чувствует, как Мия подняла на неё свои глаза. Она осторожным движением раскрыла ладонь Мии и сплела их пальцы. Сжала, чтобы насладиться ощущением кожи рук и её тепла, и только потом ответила на взгляд. — Как ты? Соня могла вечность смотреть на душу, что была за тёмным цветом глаз, но не могла игнорировать уставший вид, мешки под глазами и трясучку рук любимой. Неужели она так сильно болеет? Мия молчала. Мия и молчание стало чем-то близким, родным. Соня понимала и принимала это. Но также она понимала, что и Мия не может молчать вечность. Когда-то ей придется открыться. В глазах знакомая и уже любимая пелена печали, нежности и любви. Соня хотела сохранить этот момент в своей голове настолько, насколько возможно. Левой рукой София потянулась к лицу Мии и с нежностью дотронулась до кудряшек. Знала, что бессмысленно, но всё равно завела за ухо. И тут взгляд Мии стал ломкий, хрупкий. Она упала Соне на плечо и начала прятать глаза. Соня не была против. Лишь бы Мия была рядом. Лишь бы она продолжала смотреть на неё. — Сонь... Я так хочу домой.. Названная прикрыла глаза, будто это могло помочь жжению солёных слез, а после положила свою голову на макушку Мии. Она не может сделать ничего. Не может сказать и словечка. Она не знает, чем помочь единственной, кому была готова отдать собственное сердце безвозмездно и без сожалений. София сжала её руку ещё сильнее. — Знаю. Некоторое время тишина окутала их липкой пеленой, и Соня почувствовала, что, несмотря на свое ноющее и тягучее от тяжести сердце, она рада быть тут и чувствовать это. Чувствовать любовь к девушке и от того осознанно выбирать боль, что таится за чужой душой. Наверное, это и есть любовь? Любить каждую мелочь, связанную с человеком, и чувствовать ту же боль, что и он. Любви, будь она твоя или нет, без боли не бывает.