Любовь среди боли

— Мими? — удивлённо зовёт Алёна, касаясь плеча подруги. Мия тут же поднимает на неё угрюмое лицо. — А чего одна? — Алёна проходится ещё немного и садится на диванчик напротив подруги. Выглядит Мия... Измученно. Глаза поникшие, волосы хоть и распущены, но кажутся просто кудрявым нечто, а не чем-то, что попытались уложить, обычная белая футболка, что теперь было непохоже на неё. Мия, оказалось, любила платья, рюши, кружева и самые разные украшения. Милашка от макушки до кончиков пальцев ног! А теперь будто потухла. Стала собственной тенью. Призраком. И ужасно напоминала Алёне кое-кого. — Сонька где? Придет? Мия несколько секунд удерживает её взгляд, прежде чем покачать головой в отказе. Значит она тут одна. — А ты чего такая? — Какая? — тихо уточняет Мия и решает зарыть ложку в чашу с шоколадным мороженым. Алёна наблюдает за тем, как мороженое мелкими кусочками исчезает из чашки, и перебирает подходящие слова. — Убитая? Расстроенная? — Я... — Алёна физически ощущает, как у подруги застревает злосчастный ком. — Была у мамы. — заканчивает едва слышным шёпотом. Алёна замирает. Даже дыхание уходит на нет. У мамы. Внутри неприятно прорастает желание извиниться, сказать дежурную фразу о том, как же ей жаль, и перевести тему. Но Алёна уже знала, что слова для Мии — ненужный звук. Слова ничего не исправят. Иногда они могут убить, иногда влюбить, а иногда стать ничем, не полезней песка в пустыне. — Какой она была? — Мия вздрагивает от её вопроса, продолжая пялиться в стол, Алёна же упирается в него локтями. Мия медлит с ответом. Обдумывает. Мучает мороженое ложкой. — Нежной? — неуверенно и от того тихо говорит Мия. — Нужной. — выдыхает и оставляет мороженое вовсе. — Доброй, но очень вспыльчивой. Со мной почти всегда была милой и улыбающейся, но с, — она одергивает себя и на секунду встречается взглядом с Алёной. И Васнецова вспоминает их разговор в день рождения. Она сжимает кулаки, даже представить себе не может, сколько Мии пришлось пережить. — папой не раз могла быть злой. Но она... Всё ещё была очень добрым человеком. Мия замолкает, будто закрывается в себе. Алёна же улыбается её словам. Как там говорится? О мертвых либо хорошо, либо никак? Но сейчас она точно слышала искренность. Мия говорила то, что чувствовала. Алёна же старалась ухватиться за её слова, чтобы пристроить их в собственную картину. Картину, что никогда не станет полной. Она не знала, какой была мама. Она даже и не знала, кого нужно звать мамой. Ту, что могла дарить самые нежные объятия? Или ту, что могла бы усыпить ласковой колыбелью с мягким голосом? Ту, что дула бы на разбитые коленки? Или плела бы косы, приговаривая, какая же её доченька красавица? Алёна никогда не узнает. Могла бы, но папа даже не решится искать себе новую спутницу и по совместительству ей мачеху. Материнская любовь осталась несбыточной мечтой. — У вас были хорошие отношения? — осторожно интересуется Алёна. Замечает, как Мия с каждой секундой становится серее. Будто что-то высасывало из неё жизнь. — Самые прекрасные. — сквозь прорывающиеся слезы, от чего голос приобрел горькую ноту. Алёна хотела бы прорваться вперёд, сказать, что лучше бы она не говорила ничего, извиниться за весь этот диалог и вообще... — Она души во мне не чаяла. — Мия плачет. Беззвучно так, почти незаметно. Не посмотри на неё и не поймёшь, что по её щекам текут большие жемчужины слез. — Но и спуску мне не давала. — с улыбкой, горькой усмешкой. Мия становится всё меньше. — Была готова на всё, чтобы я была счастлива. Зарабатывала, чтобы я смогла и дальше заниматься фигурным. Фигурным? Алёна не смогла скрыть удивления. У Мии эти секреты как конфетки в карманах? Нескончаемы и одна лучше другой. — Даже в тот день, — Алёна слышала, как ей тяжело дышать. Что уж говорить о разговоре. — она думала обо мне... — Мия прижала согнутую кисть к глазу. Лицо оказалось скрытым за волосами и рукой. Но Мия продолжала говорить тихим криком. — Она по одному зову поехала ко мне... — долгий всхлип. Затишье. Алёна чувствовала, как и сама скоро не сдержится. Будут рыдать вместе. Мия замолчала, и Алёна запоздало поняла, что истории пришел конец. Никакого хэппи энда. Внутри неприятно жжет, трещит от чужой, но знакомой боли. Ей так же больно? Или ещё сильнее? Она-то маму знала. Точно знала, какой была её любовь. Алёна сглатывает и пальцами смахивает редкие слезы, что ещё не успели пройтись по щекам. Мия успокаивается. Отбирает руку от лица. Салфеткой из собственной сумки убирает следы нахлынувших эмоций, но теперь скрыть свою грусть невозможно. Лицо покраснело и опухло, губы все ещё дрожали. Она снова встречает взгляд Алёны. — Ты, — осознание быстрее мысли, что ей не стоит говорить этого. — винишь себя в её смерти. Но сказанного не воротишь. Алёна закусила нижнюю губу, следя за реакцией Мии. — Не виню. — без эмоций — Я знаю. — по спине проходятся мурашки от того, как смиренно Мия произносит это. Говорит словно обычный факт, что Земля крутится вокруг себя и Солнца. — Она погибла из-за моего звонка. — Алёна не может уместить в голову, что жизнь может быть такой. Дорогой и хрупкой. Один звонок. А столько несчастья. — Мой каприз стоил ей жизнь. — Алёна видит мертвый взгляд. Видит Мию, которая всегда была рядом. И лишь на время стала "нормальной". Неужели ей приходилось держать это всё внутри? Мия задумывается, падает в себя, и Алёна больше не хочет досаждать своими вопросами и додумками. «Значит тоже винит себя...» Может, это участь всех детей? Чувствовать вину за смерть той, кто привел их в этот мир. Той, что стала первым человеком в жизни. Алёна вздрогнула. Для кого-то именно так и было. Но её вина имеет другой вид. Она и правда принесла смерть. Только родилась и уже убийца. Вау. — А твоя? — спрашивает Мия, и Алёна не сразу понимает. Мия и сама вскоре осознаёт, насколько бессмысленно было задавать этот вопрос. Особенно Алёне. — Прости, пожалуйста, я... — Мама была светлым человеком. — с улыбкой даёт ответ Алёна. Мия кажется немного шокированной. — Ну... — Алёна тянет себя за кончик одной из тугих кос. — Мне так говорили... — Мия смотрит так душераздерающе, сочувственно, что на душе становится ещё мерзопакостней, но Алёна видит понимание. Видит, что Мия готова принять любой ответ. И чувствует, что ей не нужно выдавливать обязательную грусть из-за потери человека, которого она даже не знала. Алёна грустила. Правда грустила и сожалела о смерти. Но по большей части она грустила о том, что с ней могло случиться. А не о жизни той, что была дорога. Она никогда не любила Ульяну, жену Сергея, любовь папы. Она напросто не знала её. Но некоторые считали, что это не имеет значения, и Алёна любит маму просто за лицо, что досталось ей от неё. Просто за то, что она пожертвовала собой. — Говорили, что она уже безумно меня любила. Что я снилась ей и она уже тогда, — палец накручивает волос. — знала, что будет девочка. И уже знала, как будут звать. Что она не могла дождаться момента, когда наконец-то подержит меня на руках и... — Алёна едва смеётся. — Была против кесарево, ведь это, — следующие слова она взяла в кавычки, обозначив их пальцами. — якобы может помешать связи с ребенком. Мия улыбается. Под тяжестью горя и вины, с опухшим красным лицом, но улыбается. Чуть-чуть. Тепло. — Она бы тебя очень любила. — тихо говорит Мия. Алёна останавливается. Закусывает щеку изнутри, задумываясь. Ей не раз говорили об этом. Что мама любила бы, что она была бы прекрасной матерью, что Алёна потеряла нечто прекрасное. Она и сама поверила в это. Какое-то время они с Мией играют в переглядки. Вина. Алёна впервые ощущает, что кто-то может понять её. Её тяжесть, которую пришлось скрывать. Ведь она не хотела быть неблагодарной дочерью, не хотела быть надоедливой подругой. Не хотела быть убийцей в чужих глазах. Поэтому всё, что ей оставалось, молчание. Мия же отражала её чувства. Была первой, от кого Алёне довелось услышать признание... Близкое ей. Хорошо ли это? Алёне не понять. Легче ли? Определённо. Мия меняется. Немного, но меняется. Взгляд проясняется, сочувствует, говорит даже больше, чем она, лицо расслабляется, разглаживается, и даже голос становится спокойнее. Ласковее. — Не вини себя. Она бы не стала. — Алёна замирает. Даже сердце прекращает работу. Что она сказала? Тело каменеет. Алёна прокручивает её слова снова и снова. Она бы не стала. Она бы не стала. Она бы не стала. Не вини себя. И это она слышит от той, что несколько минут назад признавалась в смерти собственной мамы? Мия продолжала улыбаться. Понимающе оставила молчаливую паузу между ними. Даже отвела глаза, чтобы дать Алёне зыбкое личное пространство. И Алёна поняла, кого же подруга так напоминала сейчас. Себя в первые месяцы их знакомства.

—

Встречают его недовольством в глазах и явным желанием отругать, как непослушного мальчишку. Андрей улыбается ей, но та непреклонна, как самая великая гора. Которую покорить с каждым днём становилось тяжелее и желаннее. — Вы так злы... — завершить ему не дали. — Да, ведь я вас предупреждала! — чопорно говорит Марина и разворачивается на носках, чтобы вскоре сделать между ними расстояние сродни пропасти. Он даёт время на мысли, но вскоре подходит ближе, восхищаясь женщиной с каждой секундой больше и больше. Какой стан, какая шея, хрупкие плечи. И даже ленивый хвост, что держался на неведанных силах... — Я так сильно вас обидел? Вы не читали записку? — Андрей встаёт чуть позади, но, сделай один шаг, тут же поравняется с ней. Пока же это его не интересовало. — Читала. — лицо Марины лишь немного дёргается в его сторону, но она так и не даёт шанса поглядеть в её волшебные глаза. — Но что это меняет? Цветы не для меня. И не, — Марина всё же даёт его мечте сбыться. Смотрит с укором, но взгляд сверкает. Или это угроза? — для наших отношений. — чеканит чуть ли не по слогам, но это доставляет Андрею ещё большее удовольствие. Наших отношений. Значит отношения все же были. — Ta colère est aussi belle que la joie. Ou l'amour a-t-il bouleversé ma raison? — не громко, но и не шёпотом выдает Андрей, поражаясь самому себе. Он не был чёрствым сухарем, но и романтика никогда не овладевала им так сильно. Марина поворачивается к нему, хмуро глядя. — Решили ругаться со мной сразу на двух языках? Он поднял руки в примирительном жесте. — Боюсь, что не справлюсь даже на одном. — лицо Марины чуть смягчается. — Просто глупые мысли вслух. — тише добавляет он, и женщина вовсе оттаивает. Она выдыхает и смотрит в другую сторону. Андрей следует её примеру и тут же натыкается на причину всего недовольства. Пышный и яркий букет подсолнухов, который сразу привлекал в себе внимание и отдавал теплом в грудь. Красота, ничего не скажешь. До ушей доходит сладкий голос, и вскоре он осознает, чье ангельское пение доносится из радио. — Позвольте, — он делает шаг вперёд, успевает взять руку Марины в свою, сближается и осторожно оглаживает другую ладонь, спрашивая разрешения. — украсить этот вечер танцем? — Танцем? — удивлённо. Но руку даёт, которую Андрей кладет себе на плечо. — Прямо тут? — растерянно спрашивает она, оглядывая пустое помещение. Кафе давно должно было закрыться. — А почему нет? Вы только послушайте... Когда однажды вечером В любви признался ты Дурманом сладким веяло Светлый взгляд тут же переменился. И вправду вслушалась. Лицо посветлело, и глаза оказались направлены лишь на него. Герман и правда заставляла цвести сады в душе. Немного они кружились на месте, бестолково и бессмылсенно, но по-своему приятно. В одно мгновение Марина засмеялась. Андрей закружил её на месте. — Это так глупо... — тихо щебечет Марина, не отрывая от него своих блестящих глаз. — Да, — просто соглашается он. — но ты улыбаешься. Взгляд трогается. Она ничего не отвечает, но что-то внутри неё точно отдалось эхом на его слова. Главное, что она не оттолкнула и улыбнулась ещё очаровательнее. — Не нравятся подсолнухи? — всё же интересуется Андрей, и она удивлённо приподнимает брови. — Совсем нет. Они прекрасны. Я просто... Всего один лишь только раз Цветут сады В душе у нас Один лишь раз — Всё сразу и тут же навалилось... Не дни, а дурдом... — тяжко делится она, и Андрей сдерживается от желания прижать Марину к себе, провести по волосам, ободрить словами. Но она бы не одобрила. Они останавливаются на месте. Андрей не отводит глаз, готовый простоять так хоть вечность. — Я знала, что с подростками сложно и особенно с первыми чувствами, но... — взгляд уходит в сторону, Марина вдыхает как можно больше воздуха. — Иногда я и правда понимаю, почему у ребенка должно быть два родителя. — Совсем уходит в мысли, и Андрей задумывается о Денисе. Хороший парень, довольно добрый. Выглядел смышленным. Видимо, сейчас переживал не лучший период, с которым Марина никак не могла совладать. Она выглядела уставшей, но Андрей чувствовал собственную беспомощность. Не полезет же он в их маленькую семью? Его там никто не ждёт. Да и парень явно не будет рад появлению нового мужчины на горизонте. Андрею не нужно быть учёным. — Знайте, если что, я всегда рядом... — он надеется, что звучит достаточно надёжно и вежливо. Марина же поднимает на него лицо, уставшая, но не растерявшая и крохи собственного обаяния. Она с благодарностью кивает, и это селит в сердце чувство уверенности. Зачем же ему быть сильным, если не ради женщины? — Мне не нужны цветы. Ни от вас, ни от кого либо ещё. — она делает шаг назад, они продолжают незатейливый танец. И снова продолжение войны под названием любовь. Они кружатся на месте, Андрей даже и припомнить не может, как давно танцевал вальс. Со школьной скамьи? — Неужели вы их выбросите? — Андрей сделал такое возмущенно-шокированное лицо, что Марина растерялась. — Нет, нет... — оторопела, поспешила оправдаться. — Как я могу выбросить цветы от вас? Андрей улыбнулся в одобрении и с торжествующим чувством победы в маленькой битве этой войны. — А я прекратить их дарить? — встречный вопрос, который тут же застаёт Марину врасплох. Впрочем, на который ответ ему будет уже не узнать. — Мам? Марина отталкивает Андрея быстрее того, как он узнает посетителя. Дениса, что уже во все глаза смотрел то на него, то на собственную родительницу. — Денис? — Марина встречается встревоженным взглядом с Андреем, прежде чем сделать несколько шагов к сыну. — Зачем вернулся? — она трепетно поправляет его футболку и принимается за волосы. — Мам, — раздражённо говорит парень и перехватывает руку матери — не надо. — успевает хмуро оглядеть Андрея. — Наушники забыл. — отговаривается он и уходит. Марина тревожно смотрит ему вслед и, покосясь на Андрея, говорит: — Забирай и пойдем вместе домой! — ответа она не получает, Денис скрывается за дверью подсобки. Несколько секунд они вязнут в тревожной тишине, когда Марина неловко начинает. — Вы простите меня, я... — Ничего. — мягко пресекает Андрей ненужные извинения. Сокращает расстояние и напоследок разделяет взгляд. — Спокойной ночи и, — в мыслях проскакивает желание дотронуться до руки Марины, но он отметает эту идею и сжимает кулаки. — спасибо за вечер.

—

Она не верила ей. Не могла верить. Их отношения давно перестали быть обычными и лёгкими. Возможно, они никогда и не были такими, но сейчас... Соня думала, что всё налаживается. Что они смогли достичь того понимания, что вскоре должно будет стать беспрекословным доверием и честностью во всём. Но она ошиблась. С виду Мия была обычной. Спокойной, вдумчивой, улыбалась своей привычной улыбкой уголками вверх и не более. Она не делала ничего, что могло бы заставить беспокоиться так сильно, как чувствовала себя Соня. Но она же видела, что что-то не так. Видела, что Мия меньше смотрела на неё, на других. Она не сразу понимала сказанное и ходила как сонная муха. Соня не хотела спрашивать в лоб, всё ещё ждала, когда всё прояснится, но и тревогу не могла подавить. Она заполнила всё пространство, темным дымом нависла над Софией, заполняя лёгкие вязким чувством, что вдохнуть невозможно, что и дышать стало чем-то невыносимым болючим. Но ей не впервой. Потерпит. — Вот, сhouchou, — перед ней появляется дымящийся суп, и на секунду Соня удивляется, снова появляясь в реальности. Как он сказал? Чучу? Соня подняла взгляд на дядю Андрея, продолжая чувствовать неловкость. Нечасто они так. — луковый суп прямо из Франции! — для большего эффекта мужчина поцеловал собранные кончики пальцев и запустил их в салют. Соня не могла скрыть улыбку. Хоть и всё ещё стеснительную. — Ma petite fleur?— следующую порцию он накладывает Мии, что снова ушла в молчание и созидание стола. И снова этот завораживающий и неизведанный для Софии французский. — Pourquoi sommes-nous silencieux? Le jour est trop mauvais? — Соня вслушивалась, но всё равно не понимала ровным счётом ничего. Немного напрягает, но сделать она ничего не может. Это хорошо, что Мия и её дядя имеют общий язык. Хоть и неведанный ей. Мия всё же отвлекается от мыслей и сонно поднимает глаза на дядю, что уже успел сесть на своё место. Ужин только начался, но уже приобрел серые краски. Это расстраивало. Это хотелось исправить. Но Соня пока не решалась даже взять руку Мии. Прилично вообще будет перед дядей? Что вообще можно делать? Не ужин, а изощрённая пытка. — А... — Мия выдыхает и упирается взглядом в полную тарелку. Довольно долгую вечность мучает их молчанием. — Tout va bien... — говорит скомканно, словно отмахивается. — Merci. — запоздало благодарит за суп. И, видимо, заранее предвещая следующие вопросы, хватается за ложку. Соня скрывает разочарование, но тешит себя мыслью, что та хотя бы нормально поест. Наблюдает за сдержанной реакцией дяди, что в свою очередь прячет неопределенность за улыбкой и кивает. Видимо, привык. Соня с каждой секундой сильнее ощущает тяжесть в лёгких и как её тянет к земле от тишины за этим столом, но тут дядя спрашивает: — А как прошел твой день? Было что-то интересное? — он улыбается ей. Даже ободряюще, и Соня ровняет спину, хотя не знает, куда ровнее. — Хорошо! — слишком радостно и быстро, на автомате. Соня косится на Мию, пытаясь найти хоть какую-то поддержку, но та лишь в это мгновение оторвалась от тарелки. — Я, — снова возвращается взглядом к мужчине, теперь взвешивая каждое слово. И старааясь не говорить, словно у неё горящая картошка во рту. — сегодня была в библиотеке. — смотреть глаза в глаза становится совсем невыносимо, и она выбирает своим объектом обожания суп. Мучает его ложкой. — Отдавала книги. — О! Книги? — инициативу диалога дядя берет на себя, и это даёт какое-то облегчение. Соня забрасывает в себя еду, лишь бы не пришлось говорить. — Читаешь школьную программу? — она кивает и чуть не выплёвывает всё обратно, когда чувствует, как Мия хватается за её руку. Ещё и обхватывает деревянные пальцы! Ну всё! Держите её! Она сейчас упадет в обморок. — А что читала? — «Вишневый сад», «Темные аллеи»... — О, Чехов! Обожаю его рассказы. Понравилось? — Да. — Соня немного, но расслабилась. — Мой любимый рассказ «О любви»... — А мне нравится «Черный монах»! — подхватывает мужчина, и Соня уже не может сдерживать радости от точки соприкосновения. Спасибо Чехову! — Молодчина. — довольный как в кот в сметане говорит дядя Андрей, и Соня чувствует жар пластом на лице. — Книги — это хорошо. — А-ага... — Соня пытается встретиться взглядом с Мией и дать понять, что нежности сейчас ни к чему, но та будто специально игнорирует! — Почему ты раньше нас не познакомила, — на секунду проявляется заминка, но дядя Андрей тут же заполняет её. — ma fleur? Соня неприлично лезет локтем на стол, прикрывая лицо рукой, ведь успела заметить, как дядя Андрей посмотрел на их руки. Она сейчас сгорит! Мия же легко, но слегка недовольно отвечает. — Немного людей я знаю, что нормально относятся к, — Мия желает ей смерти! Никак иначе! Ведь как ещё объяснить тот момент, когда она тянет их сплетённые руки вверх напоказ дяде?! — этому. Соня начала мечтать о том, чтобы утопиться в собственной тарелке лукового супа. — Мияяя!.. — тихо и отчаянно кричит Соня, но сейчас она хочет быть как можно незаметнее. Наступает тишина. Соня мечтает прыгнуть прямо под стол. Спрятаться и не выходить оттуда больше никогда. Что же творится... — Понимаю... — выдыхает мужчина. Устало и сочувствующе. — Сам был такой же. Соня от неожиданности чуть и правда не падает лицом в тарелку. Что?! Она лишь на секунду смотрит на Мию, что так же теряет спокойное лицо. Они вместе выпучивают глаза на дядю, ожидая объяснений. Он на их нескрываемое любопытство усмехается и как ни в чем не бывало закидывает в рот ещё одну порцию супа. Но суп и правда вышел восхитительным! — Во Франции я не только учился, — звучит таинственно и до ужаса интересно. Девочки продолжают ждать подробностей. — Но и жил. — ещё одна мучительная пауза. — И любил... — Ты встречался с мужчиной?! — не выдерживает Мия и, кажется, даже сдерживается из последних сил, чтобы не вскочить со стула. Соня больше не контролирует лицо. И челюсть в частности. Дядя Андрей улыбается, но говорить не торопится. И не отрицает. Соня благодарит жизнь за то, что у стула есть спинка, на которую можно опереться. Хотя приложись она головой, то это было бы не так плохо. Ведь её уже словно оглушили. Гомосексуалы среди нас. — Ну это в прошлом. — после затянувшейся тишины говорит он. И встаёт из-за стола. — Пойду шарлотку достану, чтобы остыла. — Ну да... — шокированно лепечет Мия — Теперь же ты с тетей Мариной. — под нос, но всё ещё недостаточно тихо. — Ещё нет! — у духовки протестует мужчина, и Соня должна признаться самой себе. Это прекрасный семейный ужин. Семейный ужин... Взгляд цепляется за полупустую тарелку наивкуснейшего супа, она теребит ложку с вязью на конце. Давно у неё такого не было. Простого, с разговорами, смехом и не до конца понятным огнем уюта где-то под ребрами. Соня переключает внимание на всё ещё переплетённые руки с Мией и улыбается ещё сильнее, пытаясь прикрыть рот рукой, но глаза наверняка выдают. Ей не хотелось бы уходить. Не хотелось расставаться с дядей Андреем и хмурой Мией. С семейным ужином. — Так, девочки, доедайте суп скорее, шарлотка уже ждёт! — красные перчатки дядя снимает на ходу, и Соня спешит послушаться. Суп не должен остаться в тарелке! Стул скользит по полу, дядя садится обратно за стол. С улыбкой оглядывает их, и Соня не может прекратить думать, как бы смотрелись они с тётей Мариной вместе. Вот тебе и тесная планета Земля. — А ещё у меня появилась идея. — хитро приговаривает мужчина, и для полноты образа ему не хватает только рученки друг о друга потереть. — Сонь, а ты давно была на море? — Фролова даже на мгновение теряется. Море? — Ну... — она пожимает плечами. — Года четыре. — Вот! — радостно восклицает дядя, и Соня задумывается о том, как давно на море была Мия. Но её мнением не интересуются. — Давайте махнем, а? Возьмём ещё Петровых! — Мия становится удивленней и удивленней с каждой секундой, видимо, настолько, что пропускает момент, когда могла бы вставить слово за или против. — Ещё позовите друзей! Я, если что, договорюсь! Ну? Сонь, поедешь? — с надеждой и каким-то непоколебимым желанием сделать, как человек считает нужным, смотрят на неё зелёные глаза, и она может только открыть рот. — Я спрошу у родителей... — тихо говорит она и зачерпывает последнюю ложку. — Ну вот! Едем!