Любовь среди боли

— Я скучаю... Мы же можем поговорить ещё немного? — голос Мии способен совмещать тоску, нежность и мольбу. Соня же может только забывать, как дышать, и кивать на каждое слово. Как же она скучает! Как же она сама хочет бросить всё и упасть в руки возлюбленной. Забыть про весь мир. Забыть... — Конечно. — Соня старается говорить если не шепотом, то тихим голосом. Отталкивает левой рукой тетрадки и канцелярию, что до звонка занимали всё её внимание. Она встаёт со стула и собирается направиться к шкафу, чтобы посмотреть, что можно будет надеть утром, но краем глаза замечает движение у двери. Быстро отключает звонок и встречается взглядом с мамой. — С кем говорила? — она заходит в комнату и улыбается, будто только зашла, но она всё слышала. Она стояла у косяка и слушала всё, о чем говорила Соня. Соня же задыхается. Она не чувствует конечностей и судорожно вспоминает всё сказанное. София была осторожна, но могла ли мама всё же понять? Догадаться? Мог ли голос выдать хотя бы каплю чувств к Мии? Она больше не дышит. Косится на кровать и вспоминает, как Мия была тут, в этой же комнате, целую вечность назад, вспоминает, что матрас был распорот и что на нём же когда-то лежала Мия, а Соня водила рукой по её коже, считала позвонки, целовала и говорила глупости. Это было так ценно и теперь так далеко. Теперь было страшной тайной. Они не должны были узнать. Ни за что. Первое, что порывается сказать Соня: «ни с кем!», но вовремя одергивает себя и брякает: — С подругой. — голос подводит. Она сжимает телефон и заводит руку с ним за спину, но мама всё видит, всё замечает. Просто оттягивает момент. Ради Сони, чтобы она поняла, чем провинилась и как можно это исправить. — Да-а? — Мама оглядывает стол, комнату и снова дочь. — И о чём говорили? Губы склеили, голосовые связки вырвали с корнем, перед глазами встала пелена. Хочется качать головой и плакать, говорить, что это не она и что не хотела. Что мама неправильно всё поняла. Но Соня выдавливает жалкое: — Ни о чём. Мама поднимает брови. Неправильный ответ. Она мямлит. Говорит совсем не то. Неправильно. Неправильно... — Просто молчали в трубку? — она усмехается по-доброму, ожидая другого, правильного ответа. Соня спешит покачать головой и найти точку опоры в шкафу. Она упадет. Вот-вот упадёт. Голос резко меняется. Больше неправильных ответов не потерпят. — Ты что мне врешь? Соня снова качает головой и бормочет, что никогда, никогда, ни за что не стала бы врать ей. Она хорошая дочь. Она знает, что так нельзя, знает, что... Сквозь удушье Соня отвечает: — Она в десятом... Хорошо разбирается в математике, — даже удается выдать улыбку, как мама и любит. Нельзя так нервничать. Не надо. Не надо так нервничать. Мама не любит, когда... Соня вздрагивает, когда мама делает шаг к ней и заинтересованно оглядывает телефон за спиной. Поднимает глаза снова на дочь, и Соня понимает, что нужно продолжить. И скоро отдать телефон. — А у меня скоро олимпиада, и я... — Соня вздрагивает, когда мама становится ещё ближе. Мама протягивает руку без каких-либо слов, и Соня послушно отдаёт, задержав дыхание. Она помнит, что давно переименовала Мию, что почистила их переписку и Мия могла за последние минуты написать пару сообщений, но достаточно безобидных. Ничего такого. Мама просто не найдет доказательств. И всё же они были. Прямо перед ней. Самое главное доказательство. Подозреваемая. Соня знала, что в телефоне почти ничего нет. Мия не пишет компрометирующие сообщения, и вообще они практически не общаются с помощью переписок. Вспоминаются Алёна и Ася, и от этого хочется смеяться. И надеяться, что их не проверяют родители. Девочек нужно будет предупредить на всякий случай! Но бешеное сердце всё же билось о рёбра, и на это была причина. Сегодняшний разговор родителей про одного из работников, которого они так хотели повысить. Который работал продуктивно и на совесть. И который недавно уволился из-за слухов, что его видели с мужчиной. Только слухи. И всё же это подняло шумиху. Это заставило его уволиться. — И не подумала бы, что Алексей... Такой! С виду хороший парень... — приговаривает мама, наливая чая отцу. Он же хмурится ещё сильнее, будто одно только это имя вызывает у него отторжение. — Хватит о нём. Больной и больной. Что тут ещё говорить? Хорошо, что сам додумался уволиться. Нам такие не нужны в отделе логистов. — злость пропитывает каждое слово. Мама вздыхает и согласно кивает. — Ты прав. И бывают же на свете люди... Мерзость. Нет бы дома творить подобное, нет, нужно на люди вынести... Кружка мужчины почти бьётся о стол. Соня вздрагивает и думает, что та должна была разбиться на осколки от примененной силы. — Не надо ничего вытворять и выносить будет нечего! — рявкает папа, и Соня в коридоре замирает. — Хватит говорить о пидорасах! — Ты прав, ты прав! Таким лечиться надо, а не на людях быть. — примирительно щебечет мама, пытаясь успокоить мужа, и Соня не знает, как сдвинуться с места. Она не может это слушать. Не может... Но и уйти кажется невозможным. А вдруг они скажут что-то про девушек? Про неё? Они настолько же мерзкие, как и мужчины?.. В голову лезет Влад. Когда-то он сказал, что его никогда не привлекали девушки. Только ей. Кажется, что случайно, но Соня тогда поняла, что это важно для него и может оказаться важным для неё. Поэтому он и сказал. Соня понимает, что он никогда не был плохим. Строгий, тихий, может, немного хмурый, но чуткий, организованный и даже иногда милый. Особенно милый, когда рядом был Егор. Егор тоже... Никогда не выглядел больным. Парни не заслуживали к себе такого предвзятого отношения. Они были милыми. Они просто любили. Они... — София? Пойдешь чай пить? — кричит мама, и Соня подпрыгивает, молясь, чтобы не заметили, чтобы не поняли, что она всё слышала. На трясущихся ногах она выходит на кухню и кивает. В последнее время мама настаивала на том, что бы проводить пару минут за чашечкой чая вечером всем вместе. Соня просто не могла отказать этому заботливому жесту. Мама поднимается с места, улыбаясь чему-то своему, и идёт к чайнику. Соня же решает, что ещё минуту, и ноги не выдержат её. На стуле дрожащим голосом спрашивает: — О чём говорили? Папа метает на маму грозный взгляд, а та смотрит на дочь из-за спины пару минут, прежде чем снова вернуться к готовке чая. — Да так, про плохих людей. Не для твоих ушей, милая. — миролюбиво обрубает тему мама и вскоре ставит перед Соней чашку чая. Дым летит в лицо и жжет кожу. Соня же не может думать ни о чем, кроме того, что она плохая. Мия плохая. Они плохие и мерзкие. Больные. Теперь же мама просматривает её телефон. Она ищет доказательства. Ищет то, что не смогла найти сегодня, вчера и в другие дни. Но она найдет. Соня чувствует это и не знает, куда деть саму себя. Мама найдёт... Мама найдёт доказательства, и что будет с обвиняемой? Что будет с Мией? С ними? И может ли Соня продолжать мечтать о будущем, в котором таким, как они, лучше не появляться, лучше не показываться на глаза. Лучше не существовать.

—

— Гетерополимеры — это полимеры, которые состоят из мономеров разного типа. Гетерополимеры могут быть регулярными и нерегулярными. Регулярный гетерополимер — вещество, в котором мономеры повторяются в определенной последовательности: А-Б-А-Б-А-Б. Так как последовательность аминокислот закодирована в гене и... Она ставит на стоп, и в комнату возращается тишина. Голова бьётся о стол, но это неважно. Как же она устала. Ужасно. Нужно посмотреть ещё два вебинара, порешать тринадцатое задание, понять, какие темы уже прошла и какое вообще завтра число. Она же успевает сдать пробник? А когда в школе?.. Телефон на столе трезвонит, но Ася лишь тяжело вздыхает. Дотянуться до него просто не представляется возможным, не то что взять и ответить. Тем более она знала, кто это и что, если ответа не последует, ничего не случится. «Можно немного и полежать... Пару минут. Стол достаточно удобный, только таймер завести и...» Ася кладёт на руки свою голову и мечтает о том, что бы оказаться в другом месте, в её руках, на её губах... Выдыхает, осознавая, что это пока невозможно, когда нужно сосредоточиться на подготовке и хорошо сдать, а сейчас... Сейчас можно отдохнуть. Совсем немного. А потом она ответит и... В комнату врываются резко, без каких-либо предупреждений, вырывая Асю из такой желанной дрёмы и отдыха за несколько часов. Она взрывается и не сдерживает желчи. — Я же просила не заходить! Русский забыли?! А когда оборачивается, замирает. Алёна. Её Алёна стояла с шоком на лице, не успев и зайти в комнату. Её глаза изучают Асю несколько секунду, а в голове второй пустота. Алёна улыбается, и Ася вздрагивает. — Что ты... — Сюрприз! — запоздало объявляет девушка и, закрыв дверь, скачет к ней. Ася встаёт со стула и пытается проснуться, растирая лицо ладонью. А надо? Нужно просыпаться? Так она хотя бы видит Алёну. Алёна оказывается совсем близко и расставляет руки, чтобы они скорее обнялись. Ася смотрит на вытянутые ладони и не понимает. Не понимает, как та оказалась здесь. Разве Ася не предупреждала, что увидятся они на каникулах? И что не надо приезжать? Алёна слегка дёргает бровями в непонимании, и Ася делает шаг вперёд, чтобы всё же отдаться объятиям. Алёна же уже тут. Ася знает эти руки, тепло её прикосновений, запах этих кудряшек, мягкость этой кожи и всё равно нуждается в ещё секундочке, в ещё нескольких мгновениях, чтобы запомнить, заполнить ту жадность и утолить желание больше никогда не отпускать любимую. И всё же Ася отстраняется, собираясь обратно рухнуть на стул. Вебинары всё ещё никуда не исчезли... Сможет ли Алёна спокойно посидеть? Возможно, согласится полежать на её коленях? «Было бы неплохо. Я смогла бы перебирать её кудряшки. Писать будет не очень удобно, но ничего...» — Знаю, знаю! Мы договорились не видеться до каникул, — Асе просто не дают сесть, хватая за предплечья и пригвождая к полу. С раскрытыми глазами она смотрит, как Алёна бегает глазами от её черепушки до ног, кажется, не веря, что она настоящая и прямо перед ней. Алёна слегка прикусывает нижнюю губу и облизывает их, Ася вздрагивает от этого вида. — Но я уже месяц тебя не видела! И не целовала! Ой, кстати! На этом жалобы на главную катастрофу человечества, ведь именно так это и звучало из уст Алёны, завершаются, и Алёна привстает, чтобы утянуть в ощущение мягких губ. Несколько секунд это лишь настойчивое и твердое касание губ к губам, но вскоре они расслабляются, и Алёна тает. Делает поцелуй глубже, толкаясь языком, и, если бы не стул в шаге от Аси, она давно бы рухнула на пол. Правой рукой она зарывается в золотистые кудряшки, а левой ладонью впивается в спинку стула. Всё горит, всё внутри кричит, всё пылает и предупреждает о том, что она сейчас расплавится на этих губах. Ася открывает глаза и видит голубой томный взгляд, задыхается и готова попрощаться со всеми делами, лишь бы Алёна не прекращала. Алёна сжимает её талию левой рукой и, кажется, даже улыбается в губы. Ася почти теряет сознание. Как она, блядь, жила месяц без этого? Алёна разрывает поцелуй так же ужасно быстро, как и начинает его. Улыбается так хитро и довольно, будто успела украсть последний десерт со стола, Ася клянётся себе, что когда это всё закончится, когда у них будет отдельная квартира и когда в её голове больше не будет ни единой мысли, помимо её возлюбленной... В одно мгновение Алёна снова оказывается у её губ, и Ася уже думает о том, что они точно завалятся на пол, но поцелуя не чувствует. Алёна лишь проводит кончиком языка по её губам и отстраняется, до одури самодовольная. Ася в ступоре дышит так, словно пробежала марафон. Алёна делает ещё один шаг назад, задирая подбородок почти до потолка. — Всё! Исправились! — Ася не представляла, как она раньше обходилась без столь удобного стула? Разве раньше у неё было хоть какое-то равновесие? Ах, точно. Раньше не было Алёны. — А теперь самое главное! Я уже договорилась с твоим папой, что мы сейчас же поедем есть мороженое! Помнишь, мы хотели сходить в боулинг? Ты обещала научить меня играть! Ася моргает. Пытается понять её слова. Косится в сторону ноутбука, который ждёт её внимания. Снова моргает и глядит на возбуждённую Алёну. Её губы... Пухлые и влажные от поцелуя. Тело всё ещё помнит её обжигающие прикосновения на талии и шее, но Ася хмурится. — Алён... — Что хочешь надеть? Давай я помогу выбрать! — с сияющими глазами Алёна бросается к шкафу, огибая Асю. — Давай что-то под мой наряд! Будем в парном!.. — смех и радость искрились в её голосе, она совершенно не хотела слушать Асю, и это злило ещё больше. — Алён. — Добраться до шкафа Ася ей просто не даёт, хватая за кисть. Алёна вздрагивает и тут же оборачивается, несколько секунд смотрит на сжатую руку, а затем снова на возлюбленную, не понимая. Кажется, ей даже слегка больно. Ася немного ослабляет хватку. — Что? Не хочешь в парном? — Алёна осматривает себя, словно в песочном джемпере с V-образным вырезом и светло-голубых джинсах заключалась вся проблема. — Тогда... — Алёна! Девушка вздрагивает, и Ася сама не ожидала от себя крика. Они шокировано смотрят друг на друга несколько мгновений, и Ася отпускает её. Алёна поджимает губы, когда это случается, но больше не предпринимает попыток заговорить первой. Хорошо. Ася выдыхает и отводит голову в сторону. Просто прекрасно. Наконец-то она может просто послушать. — Я же... — Ася сжимает руки в кулаки, и только теперь после всей эйфории от встречи осознаёт, что Алёна ураганом появилась перед ней и требовала немыслимого. Хотя Ася просила её. Она очень просила её не отвлекать и тем более не приезжать. — Просила. Неужели так сложно немного подождать? — сквозь зубы. Она пытается спокойно выдохнуть и объяснить любимой. — Я не могу никуда идти. У меня уже долги, понимаешь? Ася не смотрит на неё. Это кажется невозможным. Она отталкивает её. Делает больно, и это отдается во всем теле ломотой, осознанием, что это всё ужасно неправильно. И что лучше бы она вообще не приезжала. — Я... — срывается с дрожащих губ, и Асия моргает очень медленно. Это голос Алёны? Её счастливой и такой улыбчивой Алёны? Она точно не поднимет взгляда с пола. — Просто хотела приехать... — Алёна звучит миловидно, будто хочет успокоить Асю. Но Асия и так спокойна. Словно её добрый тон что-то изменит. — Но я же просила! — взмаливается Ася и всё же поднимает глаза на потерянную Алёну. Алёна бледнее некуда. Оказывается, она тянула к ней руку, но теперь та застыла в воздухе. Ася даже забывает про свою злость на секунду. Забывает, как вообще можно злиться на эту прекрасную, волшебную девушку. Сглатывает и думает, что это глупость. Нужно уступить... — Просто... Мы так давно не виделись. Я скоро начну целовать свои обои на телефоне, где ты стоишь! — вырывается нервный смешок, и Ася чувствует толстую, ржавую и меткую иглу вины, впивающуюся в сердце. — И твои родители сами сказали, что будут только за, если ты выйдешь из комнаты. Нельзя только и делать, что готовиться к ЕГЭ! Я уверена, ты прекрасно сдашь! Не нужно так убиваться... На последних словах какие-либо тормоза просто срывает. Ещё и родители! А они-то куда лезут?! С каких пор все резко стали решать за неё? И пренебрегают её просьбами? Ася бросает слова, даже и не задумываясь над их смыслом: — А я нет! Потому что знаю, что нужно хоть немного, но приложить усилия! У меня уже есть понимание, куда и что я хочу в отличие от некоторых! Не могу я так же, как и ты бездельничать и надеяться, что жизнь как-нибудь сама сложится. Алёна сереет, с каждым словом она сильнее меняется в лице, а точнее оно сходит с неё, в какой-то момент даже кажется, что и вовсе не слышит её. Но Ася продолжает, уже не желая ранить, а только донести свою мысль. — И я просила тебя не мешать! Ты же знаешь! — она делает шаг вперёд. — Когда мы вместе, я просто не могу думать о чем-то ещё! — на этих словах Алёна отмирает, но Ася ещё не закончила. — А тебе просто насрать на все мои просьбы! Ты делаешь, как тебе хочется! В голубых глазах мелькает злость, и чуть более уверенным голосом она почти кричит в ответ: — Я скучала по тебе! Я приехала, чтобы увидеться с тобой!.. — А я нет! Довольна?! Я не просила тебя приезжать! Они застывают. Эти слова... Они не были правдой. Ася скучала. Она ужасно скучала по ней... Но она предупреждала! Они знали, что этот учебный год будет сложным для них и их отношений! Что у Аси экзамены и между ними тысяча километров, они живут в разных городах, и, чтобы увидеться, нужно преодолеть иногда огромные пробки. Ася старалась. Она правда хотела быть хорошей девушкой. Она тратила всё свободное время, чтобы поговорить с ней, написать ещё одно сообщение, прослушать ещё одно голосовое на несколько минут о том, как прошел её день, пообщаться хотя бы десять минуточек по видеозвонку и, конечно же, ответить в два часа ночи на звонок, в котором Алёна чуть ли не плакала и извинялась за то, что разбудила. И выговаривалась, потому что ей это было необходимо. Потому что она всё ещё думала о маме, её смерти и своём праве жить. Она всё ещё не понимала, как жить без тяжести вины. Ася старалась... Она правда старалась... С щёк Алёны катятся крупные слёзы. Она совсем не ожидала такого приёма. Судорожно сглатывает и отводит глаза, куда угодно, но только не в сторону своей девушки. Ася не понимает, что делать. Что делать. Как отмотать время назад? Что ей делать? — Хорошо... Я поняла. — со слезами в голосе тихонько проговаривает Алёна и пытается стереть с лица слёзы. Ася порывается подойти ближе и прижать возлюбленную к груди, прошептать тысячу извинений и своими же губами собрать каждую слезинку. И всё же следующие слова любимой не позволяют ей сдвинуться с места. — Больше я не буду делать, как мне захочется, и мешать тебе. — не своим голосом говорит девушка и точно силится посмотреть на Асю. Она хочет посмотреть на неё. Увидеть её реакцию. Но обнимает себя за предплечья и спешит уйти вон из комнаты.

—

Она не хотела... Она не хотела ничего портить. Не хотела всё рушить. Неспециально. Не хотела мешать и раздражать. Она не хотела расставаться. Алёна пытается вытереть слёзы с лица, но чувствует жгучий стыд, кусачую вину и не может заставить себя перестать плакать. И вернуться домой она тоже не могла! Папа и бабушка обязательно будут волноваться. И если раньше отношения с родителем были достаточно холодные, то сейчас... Он не отстанет. Он сделает всё, чтобы докопаться до правды и исправить настроение дочурки. Алёне же просто хотелось прореветься. В такси из Новороссийска она ещё кое-как сдерживалась, изредка вытирая капли с подбородка, но, оказавшись в кафе, тут же рухнула на знакомый диванчик и теперь не представляла другого положения. Она старалась быть тише, старалась никому не мешать, но дыхание уже предательски выдавало огромную и отвратительную истерику. Но она не могла успокоиться! Не могла! Правый рукав светлого джемпера полностью промок и стал совершенно непрезентабельным, но Алёна отчаянно питала надежду, что он сможет впитать хотя бы половину её боли и дать уже прийти в себя. Когда же её плеча нежно касаются, она вскидывает испуганный взгляд. Лишь бы не кто-то из друзей! Хотя у Мии на плече поплакать было бы явно не так уж и плохо. — Дорогая, что-то случилось? — обеспокоенно спрашивает тётя Марина, и Алёна коченеет. Смотрит потерянно, не понимая, а что можно сказать? Тётя Марина знала про отношения Сони и Мии, но у Алёны как-то не освободилось окошко, дабы поведать о своих отношениях. Разваливающихся отношениях. От последней мысли и осознания, что она едва может выговорить жалко: «ничего», грусть нахлынула с новой силой. В следующее мгновение она оказывается прижатой к плечу тёти Марины, в нежных и трепетных руках, которые оглаживали её спину и голову, и во власти тихого, но уверенного голоса. Женщина шептала что-то ободряющее и милое, а Алёна забыла, как вообще держать лицо. Она сильнее прижималась к теплу, к материнской нежности, к мягким рукам и начинала чувствовать, что остывает. И всё же истерика не уходит с концами. Ещё долгие-долгие минуты Алёна задыхается всхлипами и впитывает то, чего была лишена ещё с рождения. Материнскую заботу. Эту безропотную поддержку и искреннее желание приласкать, успокоить, окончательно спугнуть каждый страх ребенка. Алёна ненавидела себя за то, что лишила жизни человека, хоть и косвенно, и не просто человека, а собственную маму! Маму, которая была готова со всем трепетом и любовью относиться к своей дочери, к своему первенцу. Кормить по первому же всхлипу из кровати, качать на руках в особенно тревожные дни, плести косы, расчесывая непослушные кудряшки, объяснять, почему драться с мальчиками нельзя, но так и не донести свою мысль. У Алёны никогда не было этого. Она знала, что это есть и также отчётливо ощущала, чего лишилась. И ещё сильнее она ненавидела себя за то, как радовалась, когда всё же оказывалась так близка к главному лишению жизни. Она почти не знала этих женщин. Не фигурировала в их жизни и точно не была тем самым желанным, родным и любимым ребенком. Но она могла стать им на мгновение, на пару секунд в этих объятиях, которые обеспечивали незримую и непоколебимую защиту. Это не принадлежало ей и никогда не будет, но только на один миг она могла позволить себе вообразить, что всё совсем не так. Это мама. У неё есть мама. У неё есть эти объятия и эта защита. И никто никогда её не отнимет. Только на миг объятий. Неважно, с кем: с далёкой родственницей на празднике, учительницей, мамой подруги или же тётей Мариной. Неважно, с кем... Главное само ощущение. Так она думала долгое, очень долгое время, пока не осознала, что случайно обозвала тетю Марину мамой. В тот раз она поспешила захлопнуть рот рукой, но женщина всё равно успела услышать. Алёне было страшно, ей было так страшно, ведь она знала правду. Знала, что у неё никогда не было и не будет мамы. И что тётя Марина любит своего сына, у неё никогда не было дочери и... В тот раз она лишь нежно улыбнулась. Одной из тех самых улыбок, когда Алёне казалось, что грань «своих» и «чужих» детей стиралась. Когда ей казалось, что тётя Марина любит её, любит Мию, Соню, всех как своих. Она позволила обнять себя, и Алёна осознала, что теперь никогда не сможет представить лицо другой женщины, когда решит обнять, чтобы забрать чужое тепло. Тётя Марина и правда была самой прекрасной мамой. Мамой, которую Алёна так желала. И которую умудрялись не ценить некоторые бездари! И так было всегда! Кому-то всё, а кому-то ничего. Да, его бросила девушка и очень жестоко (ха, 1:1), но разве это снимало с него сыновью ответственность? Даже Алёна, которой до дрожи в коленях было стыдно и на метр приближаться к своему отцу, ни за что не пропускала его день рождения! Может, потому что она знала, какой хрупкой может оказаться жизнь? И всё равно... Пользоваться чужой добротой тоже нельзя. Несколько ещё долгих и глубоких всхлипов, и Алёна отодвигается, чтобы снова утереть лицо рукавом, но ей не дают этого сделать, предлагая салфетки. Она горько улыбается и принимает их. — Я распугала, — сбитое дыхание даёт о себе знать. И Алёна ненавидит себя ещё больше. Ненавидит этот стыд, что теперь засел в костях. — всех клиентов... Она сморкается как можно тише, а затем поднимает глаза на спокойный и добрый взгляд. Взгляд любящей матери. Пора уже свыкнуться с одной простой истиной. — Значит те либо бессердечные, либо слишком трусливые. — посмеивается тётя Марина и оглаживает золотые кудряшки. Алёна шмыгает носом и кивает, слегка смеясь. Косится в сторону сумки и знает, что там ничего, что телефон так ни разу и не затрезвонил. Ася даже не написала. Даже не позвонила. В памяти всплывает момент, когда она закрывала дверь комнаты, бежала к выходу из этой удушающей квартиры, где царил покой, уют и семейное счастье, где ей не было и места, но столкнулась с Маней. Девочка сияла и уже собиралась начать говорить о чем-то необычайно важном, но запнулась, заметив лицо Алёны. Она плакала ещё тогда. Уже в квартире Асёны никак не могла сдержать истерику. — Алёна? Что случилось? Что-то с Асей? У Алёны просто нет сил на этого чудесного ребенка, у неё ни на что не осталось гребанных сил, она просто хочет закрыть ладонями лицо и расплакаться, а ещё лучше упасть и разреветься в голос, но тут нельзя. Только не тут. Она уже разозлила Асю! Алёна только качает головой, отворачиваясь, чтобы Маня не увидела её и не разбила окончательно. Алёна пытается вывернуться из её ручек, не объясняя больше ничего и направляясь к уже спасительной входной двери. — Алёна?! — слышится встревоженный голос мамы Аси, и Алёна даже не оборачивается. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Эти люди так добры к ней. Нельзя этим пользоваться. Нельзя! Они не знают... Они не знают! Стаскивая с вешалки свою куртку, она слышит, как распахивается дверь, но не останавливается и спешит продеть непослушные ноги в сапожки. — Ася? — зовёт обеспокоенная женщина, но теперь уже свою дочь, которая вышла из комнаты. Алёна вздрагивает, но знает, что нельзя. Нельзя оборачиваться. Нельзя мешать. Больше нельзя делать, а потом думать. — Алёна! — Ася зовёт её, но и тогда Алёна знает, что нельзя. Ни за что. Резко дёрнув дверь, она выбегает из квартиры, уже не разбирая ни дороги, ни лестницы, ни собственных действий. В кафе спокойно. Намного спокойнее чем где-либо ещё, и Алёна упивается этим чувством. От воспоминаний она морщится и отворачивается от сумки. Тётя Марина же снова любезно предоставляет свои объятия, и Алёна принимает их, ведь это всё, что у неё когда-либо было. Миг объятий. Миг, когда она могла считать, что у неё есть и опора, и вера, и главный человек в жизни.