Полярное лето

      «Знаете, что? Мне кажется, что мне это начинает надоедать. Несколько раз за день терять сознание, просыпаться в Пустоте или в другом видении, видеть все эти аномальные рожи, от которых даже ответов нормальных не дождёшься, а после — перемещаться в столь же загадочную реальность, где тоже, в основе своей, ничего не понятно. Но даже несмотря на схожесть, у реальности есть одна отталкивающая черта — там, как бы это сейчас странно не прозвучало, нужно использовать логику. Ведь то, что подчиняется законам физики, их нарушить не может, а как следствие… Логика присутствует в нашей жизни с начала и до конца, везде и всегда, ни на секунду не покидая каждого из нас. Даже самые странные, противоречивые действия находят своё логическое объяснение. Человек отрезал свою руку и голым пробежался по оживлённой улице города? Не надо было дурь курить и упиваться выпивкой до отказа мозгов. Старушка бросилась под поезд, размазавший леди на добрый километр вперёд? Она ветеран и слишком многое пережила, чтобы жить, как нищенка с пенсией, которой хватает только на оплату налогов и долгов по жилищно-коммунальным услугам. Бешеный солдат удачи, расстрелявший военнопленных и пачку гражданских, ибо в магазине ещё остались патроны? А у него кукуха поехала с первого запаха пороха!       Вот про это я и говорю — всё в реальности имеет своё логическое объяснение, даже несмотря на всю её скованность приземлённостью. А вот Пустота… она другого поля ягода. Пространство, где существует всё и ничего одновременно, ломающее законы физики, как заправский каратист парочку дощечек. Проще говоря — пространство, измерение, вселенная, материя… Я не знаю, что это такое! Именно этим мне нравится это место. Место, в котором можно всё, и о котором практически ничего не известно. Порой мне кажется, что я слишком обезумел в своём достижении правды, что от части, кстати, так и есть. Если бы я услышал это, скажем так, дня два назад, то не поверил бы двум вещам. Первая вещь — что это говорю я. Вторая — не поверил бы в свою собственную мотивацию. Хотя, она у меня и так была… спасти самого себя. Сколько угодно говорите, что я очередной показушный герой, коих много в этом мире, который спасает людей только потому, что это его долг. У меня есть один аргумент, который разрушит все мои собственные надумки против себя — герои долго не живут. По крайней мере, те самые «рыцари на белом коне», творящие добро только из-за того, что это добро. Чаще всего, они, в отличие от художественных произведений, в реальности долго не живут. Спрашиваете, почему? Потому что в реальности нет понятия «добра» и «зла», в отличие от различной художественной литературы, начиная детскими сказками и заканчивая типичными представителями жанра фэнтези. Принцип «В битве бобра с ослом неизбежно побеждает бобро» в реальности работать не может, причину сказал выше — никакого «бобра» и «осла» в реальности не существует. Есть люди, а там — размах побольше. И цели, и надуманные идеалы, и принципы… море факторов, которое заставляет разгуляться. Намного интереснее, чем «добрый Добряк и злой Злодеус», не так ли? Вот и я далеко не герой. Да и быть им особо не хочу, не моё это — волноваться за каждую незнакомую мне жизнь. Я могу позаботиться о себе, о близких, но так, что стать героем — увольте!       Ненавижу напыщенное благородство и геройство. Да-да, тот образ-стереотип белоснежного рыцаря в блистающих полированных доспехах, сжимающего в руках сверкающий меч, едущий на своём верном скакуне на спасение очередной принцессы из беды. Мне больше нравится его реалистичная версия. Когда доспехи протёрты и покрыты боевыми зазубринами, когда верного скакуна срубили ещё месяц назад, а меч покрыт кровью врагов, а иногда — не совсем врагов. Когда взгляд героя, непоколебимо смотрящего вперёд, сменяется на полный усталости и боли от осознания жестокости своих собственных действий. Если кратко и ёмко говорить, то образ рыцаря в ржавых доспехах смотрится намного лучше и интереснее, нежели чем в сияющих. И тут даже не надо быть литературоведом, как… моя любимая… так, ладно, лучше об этом не думать. Всё хорошо… всё хорошо… всё просто замечательно… всё с ней н-нормально! Это лишь самообман… не думай. Не думай. Не, мать его, думай. Всё хорошо. Всё просто замечательно.       Появление Родиона вновь обострило мои воспоминания про эти дни. Страшные дни, которые я и не хочу воспоминать. И даже несмотря на всю мою скрытую ненависть к этому детективу, к которому у меня есть собственные счёты, он… чем-то напоминает меня. Мы даже схожи. Что он, что я — два детектива, поражённых своей манией к расследованию тайн. Оба действуем непрофессиональными методами, которые считаются дурным тоном. Да и характером мы схожи, пусть я о нём мало чего знаю. Но я уверен, что особо ничего бы не поменялось, если бы в тот самый день меня поменяли с ним местами. Правда, что печально, я не умею так прекрасно манипулировать другими, как это делает наша детективная змея. Он смог заарканить даже меня — человека, который имеет свою голову на плечах. А если уж говорить о более ветреных личностях, таких как Ева или Алиса, то они и вовсе поверят в его правоту с первых слов. Ужов удивляет своими манипуляторскими навыками, его хотя бы за это стоит уважать.       Слушайте, а для кого я вообще это рассказываю…? Или думаю. Я вообще вслух сейчас рассуждаю или как?! Хотя, без разницы — я всё равно в этой Пустоте один. Ни того голоса, ни Тамады, ровным счётом — никого. Ну, хотя бы, у меня груз с сердца спал — дело закрыто, а Алиса может вздохнуть спокойно. Надеюсь я, что проведу остаток дня в спокойствии, однако… для этого надо ещё выбраться из этой Пустоты! Да и я всё ещё не знаю, что случилось с моим телом после потери контроля и влияния безумства Пустоты. Ну, надеюсь, что проснусь я в компании нашей беловолосой ранней пташки. Зная её характер не понаслышке, она точно не оставит своих друзей в беде. А сейчас… надо как-то скрасить пребывание здесь, в Пустоте…       — Приветствую, полярник. Думаю, ты заскучал здесь, совсем один одинёшенек в этом пустотном пространстве? — странный женский голос зазвучал около меня, но благо, что не в моей голове. — Меня удивляет твоё внимание к моей персоне в последнее время.       — Стоп?! Кто это, покажись! Опять Тамада?       — Близко, но не совсем он. — рядом со мной прозвучал небольшой щелчок, который сопровождался небольшой вспышкой синего цвета. — Что у меня есть свободное время, что у тебя. Вот я и решила поговорить с тобой.       В синей вспышке и появилась та, с которой я разговаривал. А если быть точнее, то её силуэт… нет, не то слово, как же… контур, точно! Контур. Полностью чёрная фигура, окантованная синим, практически голубым цветом. Самое странное, так это то, что я, кажется, где-то видел эту девушку… вроде, она стояла с Тамадой во время одного из видений. Мою теорию подтверждала похожая маска совы со светящимися ярко-голубыми глазами, что носила та девушка и этот пустотный гость.       — Атмосфера не способствует разговору, милочка. — съязвил я. — А вот если бы ты выпустила меня из этой Пустоты, то я бы пообщался с тобой. С превеликим удовольствием, хоть часами сидел с тобой за одним столом и смотрел в твои глаза, скрытые за маской.       — Я не особо люблю задерживать людей в своих стремленьях и желаниях, в конце концов, я не подвластна над другими. — ответила незнакомка. — Но и отпускать тебя слишком рано я не хочу. Мы с тобой — родственные души, пусть ты меня и не помнишь.       — Я тебя ещё слишком мало знаю, чтобы называть тебя родственной душой, странный синий силуэт.       — Я и говорю, что ты меня немного забыл, а это… не проблема.       Она вновь щёлкнула пальцами и я почувствовал, как стою на твёрдом полу. Если раньше я… летал, парил, левитировал… не знаю, как это назвать!       — Попробуй «зависал». Как по мне, это идеально подходит для той мысли, которую ты хочешь составить.       А я смотрю, пустотные обитатели любят читать мои мысли. Ну, последую совету незнакомки — «зависал». Так, а о чём это я… Ах-х, точно! Если раньше я зависал в Пустоте, чувствуя абсолютную невесомость и отсутствие какой-либо гравитации, то теперь, казалось, я стою на твёрдой поверхности с привычной земной гравитацией. Под моими ногами не было абсолютно никакого пола, а Пустота всё так же окружала нас. И это, признаюсь, наводило небольшой жути…       — Жути? Будь по-твоему, если ты устал от чёрных пейзажей…       Она вновь щёлкнула пальцами, а вокруг нас всё начало меняться. Пустота рассеивалась, а чёрные и безжизненные виды однотонного пограничного измерения сменялись на более приятные глазу и душе виды бревенчатого деревенского домика с тёплой печкой. Я вмиг ощутил то тепло, которое излучала эта обстановка, быстро приободрившись после чуть холодного климата Пустоты, в котором я и так пробыл много времени. Посреди тёплого домика стоял стол и два стула, на одном пики точёные… ладно, шутка. О, эта девушка, судя по синему контуру, который она сохранила при переходе в другое пространство, немного улыбнулась с моей шутки. Ещё одно доказательство, что она может читать мои мысли. Но в остальном, она была совершенно спокойна и холодна, подобно обстановке за окном — домик находился посреди елового леса, где-то на севере Сибири. За окном шёл мягкий снегопад, ни ветров, ни вьюги — лишь спокойные и размеренные снежинки, падающие на образованный снежный покров, образуя сугробы. Судя по всему, мы расположились в домике какого-то сибирского лесника. Хорошо, что по нашу душу ещё волки не пришли, да и встреча с самим хозяином жилища была бы неприятна. Вроде, сначала говорит, что, мол, будь как дома, а после — волкам на корм. Приятный закат освещал жилище, но в нём всё ещё было темно — тогда на столе появилась зажжённая свечка, света от которой было достаточно для неплохой атмосферы для разговора.       — Так подойдёт?       Я лишь кивнул, а после — сел на стул и пододвинулся к столу. То же самое сделала и девушка. Некоторое время мы смотрели друг другу прямо в глаза, а если точнее, то она — в мои глаза, а я — на светящиеся глаза её полу-карнавальной маски совы, освещающие пустоту в глазницах. Было ощущение, что она являлась олицетворением холода — интонация её голоса спокойная, контур, как и цвет глаз её маски — «ледяной» синий, да и сама она создавала ощущение холодной особы, хоть и не показывалась во всей своей красе, представая в виде лишь чёрной фигуры с синим контуром. Я всё не решался начать диалог… Может, боялся неизвестности, а может, что и слов про то, что мы как-то знакомы…       — Если ты не помнишь меня, то будем повторно знакомиться. Как тебя зовут, полярник?       — И я тебя всё равно не помню… да и я думал, раз ты с Тамадой крутишься, то ты… знаешь это. — я вопросительно пожал плечами.       — Из-за моего незнания я и решила с тобой поговорить. Я с тобой давно знакома, но… — девушка немного замялась, подбирая верные слова. — … решила освежить и тебе, и мне память. Память — очень странная вещь, ведь приятные воспоминания улетучиваются за несколько дней, а страдания мучают тебя до конца жизни. «Радости забываются, а печали никогда»… выходит, что Печорин тогда был прав. Хотя, ты же не читал «Героя»… — в этом она была права, я не был особым любителем Михаила Лермонтова, так что это произведение русской классики, к сожалению, прошло мимо меня. — Возвращаясь к теме, да… я связана с Тамадой, но не могу понять его. Я ищу ответы, так же как и ты. К тому же, на похожие вопросы. Так, а как тебя зовут?       — Меня? Валериан. Валериан Ледников.       — Ледников? Валериан Ледников… — повторила дамочка, задумчиво почесав предполагаемый подбородок. — Оглядываясь на Тамаду, это многое объясняет. И всё-таки, это значит, что я была права. Но всё же, я хочу получить ответ на многие вопросы, а излишняя заинтересованность Тамады тобой — лишь один из множества.       И тут я задумался. Излишняя заинтересованность Тамады… мной?! Хотя, он что-то говорил про то, что я пригожусь в его планах, но вставал вполне логичный вопрос — что за планы, да и какую роль я буду в них играть? О, смотрите! Вновь подслушивает мои мысли! Но не высказывается, пока что лишь слушает… о, вот, перестала. Почувствовала, что я её заметил, хе-хе! Так, а если серьёзно… Она лишь по моему имени смогла сделать какие-либо выводы. Обычно, единственный вывод, который могут вывести исходя из моего имени или фамилии, так это то, что они необычные или говорящие, но тут же… букет тайн и загадок.       — Стоп! А как тебя тогда зовут? У тебя же должно быть какое-нибудь имя!       — Я не могу тебе его сказать. — холодно ответила девушка. — Но если ты хочешь меня как-то называть, то называй меня «Сибей». Лучше расскажи, как у тебя дела, как жизнь протекает?       — А зачем это тебе… Сибя?       — Да так… просто интересуюсь.       И только я хотел что-то начать рассказывать, так она меня перебила.       — Хотя, можешь и не говорить. Я уже достаточно узнала для того, чтобы делать хоть какие-то выводы. Многое… я о тебе знаю. На самом деле, твоё имя мне много о чём уже сказало. Я смогу продолжить своё расследование и без допросов, так что я больше не смею тебя здесь задерживать. Удачи тебе, Валериан, удачи. Скоро встретимся. Очень скоро. Ты даже не представляешь, как я близко.       Дом, как и эта барышня, как и всё вокруг… опять кануло в небытие. Хотя, следует поблагодарить её за то, что вывела меня из этой проклятой Пустоты… Вообще, девушка странная. Даже не беря в рассмотрение факт того, что предстала она в виде чёрной фигуры с синим контуром, что явно отличается от обычного человеческого облика… Абсолютно хладнокровна, если судить по общей атмосфере и голосу, да и ищет ответы, как и я. А если она — та персона, которую я видел рядом с Тамадой, то будет логично, что у неё есть связи с этим загадочным чудиком в маске. А это, друзья мои, уже выглядит заманчиво. Может, мне следует приглядеться к ней? Возможно, всё возможно… Как же хорошо, что я возвращаюсь снова в реальность. Я хоть и люблю небольшой холодок Пустоты с её мистикой и непаханым полем тайн, но сначала нужно разобраться с более приземлёнными проблемами, да и удостовериться в невредимости своего тела. Да и я уже от скуки был готов приложить железо к больному виску, быть честным…»       Полярник, наконец, очнулся. Продираясь сквозь невыносимую головную боль, жар и чувство, что его переехал десятитонный железнодорожный состав, детектив пытался осознать, жив ли он вообще. Даже несмотря на мысленный выход из Пустоты, Валериан ощущал вокруг себя черноту. Его тело, если оно всё ещё было живо, не ощущало абсолютно ничего, а разум раскалывался из-за последствий влияния путешествий в пограничное измерение и запущенной болезни, которая уже давно переросла из лёгкой, по словам беловолосого медика, температуры во что-то серьёзнее калибром. Везде лишь чернота, будто Валериан не мог открыть глаза. Никаких звуков, никаких ощущений, никакого света — всё поглотила чернота, которая составляла компанию возможно живому детективу. Валериан попытался осмыслить своё положение, вопреки всем мешающим факторам. Несмотря на голоса, что шептали ему несвязный бред, несмотря на предсмертное, по его ощущениям, состояние, он пытался отвлечься от всех мыслей и выйти в реальность, наконец, увидев свет. Но каждая попытка оставляла лишь больший шрам на психике и состоянии Ледникова, но тот сдаваться не планировал — помирать так рано не входило в расписание дел детектива. Возможно, чуть позже, но не сейчас. Явно не тогда, когда у него есть неоконченные дела.       В один момент, все эти голоса, последствия болезни и прочие мелкие неприятности исчезли. Полярник остался один, один прямиком в черноте. Нет, не загадочной и аномальной Пустоте. Чернота. Настоящая «пустота», если говорить дословно. Отсутствие чего-либо в таком количестве, что отсутствие занимало все немыслимое пространство, не оставляя места для присутствия чего-либо. Единственная живая душа, что находилась в этой черноте — Валериан. Было так тихо, так… хорошо. Ничего больше не отвлекало полярника, а его сознание было идеально чисто от сторонних мыслей. Это райское наслаждение полной пустотой и тишиной, казалось, длилось вечность. Услада для уставшего от тайн, загадок и потерь детектива. Даже можно сказать, что уставшего от жизни. Наконец, вот он — покой, который Валериан так желал. Абсолютно спокойное существование без страха за себя и близких, без боли и потерь, без преград и тайн… Настоящий рай. Чёрная вечность, что окутывала полярника с головы до ног. Прекрасная и непостижимая, вне человеческого понимания, но при этом так задевающая душевные струнки каждого потерянного жителя Земли, как ни одна реальность не может. Вечное ничто, вечное блаженство…       Нет, такого не может быть! Сколько бы Валериан не хотел спокойствия в своей жизни, он бы никогда не смог его получить, пока не найдёт ответы на свои вопросы. Вопросов у него было много, все разные, так что на все он явно не сможет найти нужные ему ответы. Ведь тут ещё была такая особенность, что присуща каждому человеку, а именно тот факт, что у каждого создания есть собственная правда. Каким бы бесхребетным человек не был, у него всегда было, есть и будет собственное мнение, а значит и собственная правда. Собственная интерпретация общепринятой правды, которая уже зависит от самого человека. И в такой ситуации, как у Валериана, вопросы оставались фиксированными, а вот ответы могли быть разными. Кто знает, сколько ещё существует полярников, которые этим тоже подвержены? Может, ещё парочка? А может, сотни? Никто не знал наверняка, но в той ситуации, которая предстала перед всей Антарктидой, нельзя быть разобщёнными группами дикарей. Американцы, русские, японцы, украинцы, китайцы, французы… Какая разница, с какой ты станции? Ты видел Пустоту, а значит — ты мой брат. Наверное, именно такой логикой и руководствовался Валериан, когда понял, что за этим пограничным измерением стоит нечто большее и загадочнее, нежели чем аномалия необъяснимой природы.       Собрав волю в кулак, Валериан попытался проснуться. С каждой попыткой ему удавалось приблизиться к теоретическому выходу из этой черноты. Напрягая свой мозг и сознание, добровольно отвергая всё то спокойствие и тишину, что подарила ему эта странная чернота, он боролся за свою жизнь. И в один момент… ему казалось, что он вновь ожил. В его голову вновь вернулось ощущение того, что он жив. Он мог чувствовать своё собственное сердцебиение, слушать своё дыхание, ощущать себя живым. В его сознание вернулся голос… но нет, не те страшные и аномальные голоса из Пустоты, а свой собственный голос. Голос разума. Он вновь осознал, что же такое быть живым, хотя и никогда не терял ощущение своего существования. Лишь когда почти лишаешься жизни, осознаёшь её ценность. Ведь главная привилегия живых над мёртвыми — возможность жить.       Но обстановка, что встречала Валериана в реальности, была далеко не благоприятной. Он рассчитывал проснуться в светлом медпункте, лёжа на койке в компании беловолосой работящей пчёлки, но никак не в… абсолютной темноте, которая разрезалась лишь редкими лучами света через странные щели. На фоне неприятно гудели лампы, давя на и так уставший мозг Валериана. Детектив быстро понял, что он лежит. Лежит, причём на мягкой поверхности — подушке или что-то из этой категории. Повсюду витал приятный запах лакированного дерева, а также небольшой холодок. Нет, не из-за волнения или чего-то либо другого, в этом помещении поддерживался постоянный холод. Благо, на детективе всё ещё была его одежда с вполне тёплым, хоть и лёгким, пальто. Но не проблема холодов волновала полярника на данный момент. Все его мысли были заняты раздумьями о том, где он вообще находится. Быстренько ощупав себя и ещё раз убедившись, что он жив, детектив осознал ещё один интересный факт — он находился в какой-то… коробке? Очень тесной коробке, между прочим. Лишь один факт тесноты, а также присутствие у Валериана небольшой клаустрофобии, наводил на него ужас и заставлял размышлять ещё быстрее. У него захватило дыхание, а воздуха становилось слишком мало.       «Так, надо успокоиться. Успокоиться… я жив — и это хорошо. Главное, выбраться из той западни, что так любезно подготовила мне реальность, а уже дальше танцевать от итогов. Кислорода… критически не хватает. Надо его экономить. Дышу размеренно, делаю всё спокойно и без лишних волнений, иначе себе ещё хуже сделаю.»       В той коробке, в которой находился Валериан, было слишком темно. Не имея при себе фонарика или другого средства освещения, надо было как-то действовать. Вспомнив про свою находчивость, кладовку и вчерашний день, детектив потянулся за контейнером — благо, тот ещё был при нём. Открыв его и вынув кристалл, тот начал светиться приятным белым светом, освещая… не совсем приятную обстановку. Деревянные стены, шёлковые подушки… Эй, вы там кого хоронить собираетесь?! Наш детектив живее всех живых, хоть и из-за факта своего нахождения в гробу нарушил одно из своих же правил — дышать размерено и делать всё спокойно. Валериан находился в гробу. Его похоронили заживо.       «Что за… гроб?! Серьёзно?! Кому понадобилось меня, блять, хоронить?! Эй, открывайте! Ну ёбушки-воробушки, круто… Ладно, я хотя бы не закопан на два метра вниз, да и не на Бурумском ещё — плюсы есть. Выбраться… наверное… а хуй его знает. Хотя, есть у меня одна идея… Главное сохранять спокойствие. Не тратить воздух. Не тратить, слышишь?! Круто, опять к самовнушению пришёл… Так, крышка закреплена, просто открыть не получиться. Кулаки у меня, может, и сильные, но вряд ли смогут пробить крышку — я же не каратист, мать его… Хотя, я знаю что делать! Впервые из своей кибернетики я извлеку непосредственную пользу.»       План Валериана был прост, как три копейки — взять один из своих протезов, отстегнуть, а после использовать в качестве оружия для того, чтобы сломать крышку и выбраться наружу, но и тут снежный пушной зверёк подкрался незаметно — протезов-то не было! Только сейчас детектив заметил, что ноги он никак не чувствовал, даже в привычном для протезов виде. Чуть перенаправив свет кристалла на свои ноги, его опасения подтвердились — протезов на месте не было, а органические обрубки заканчивались металлическими соединениями, которые и служили переходом от биологической нервной системы к кибернетическим имплантам. Так что же это получается? С ограниченным кислородом, без ног, запертый в гробу невесть где… Весёлая ситуация. Отбросив вариант с протезами, оставался ещё один — начать колотить по крышке гроба, как вчера он колотил кулаками импланты Бархана, а то есть быстро, чётко и результативно. Но сами кулаки, наверное, ему бы спасибо за такое не сказали, так что детектив пошёл на хитрость — он взял и отвязал свой галстук, а после повязал на костяшки правой руки, дабы смягчить удар. И вот, первый удар… не сказать, что он прошёл совсем безвредно для кулака, но смягчение было, так что можно было продолжить колотить по крышке. Спустя минуты три Валериан сдался — результатов, к сожалению, не было… нанеся последний удар, а после заметив, что рука обильно кровоточит, Валериан остановился и отвязал намокший его собственной кровью галстук с руки. Быть честным, ничего не изменилось — был красным, красным и остался. Детектив израсходовал слишком много воздуха, кратковременно теряя сознание из-за асфиксии. Пытаясь держать себя в сознании, Валериан думал, как выбраться из ситуации. Сняв перемотанные скотчем очки, детектив прислонил своё лицо к щелям в крышке гроба, жадно глотая воздух из-за безысходности. С каждым разом дыхание Валериана становилось всё прерывистее, а вдохи — глубже. Воздуха критически не хватало. Голова начала гудеть с новой силой, руки невероятно болели и чуть кровоточили, а в ушах стал слышен некий звон… Он обречён.       Но крышка гроба неожиданно открылась, осветив Валериана нестерпимым светом жужжащих ламп… Неведомая фигура, что пришла спасти полярника из безвыходной ситуации. Свет огибал фигуру, давая рассмотреть лишь силуэт — обмотанный бинтами крепкий мужчина. Но… кто же это мог быть…? Чуть привыкнув к свету, детектив посмотрел на своего спасителя — имперская борода, крепкое телосложение и запах изысканного пива… Не может того быть!       — Ну что, дус, что смотришь, будто призрака повидал? Давай, безногий, просыпайся — на тебя Пустота слишком плохо повлияла.       На выручку пришёл тот, от которого помощи Валериан ожидал в последнюю очередь. Любитель выпить, считавшийся погибшим сейчас стоял перед Валерианом в бинтах, протягивая свою мощную руку. Натянув очки и чуть привыкнув к яркому свету ламп, Валериан не мог поверить в своё чудесное спасение. Особо не думая, детектив схватился за руку, что быстро вытянула его из гроба, а после, с небольшими усилиями, посадила на один из рядом находящихся стульев.       — Ну ты и тяжёлый, шайтан… — сказал Таранов, отряхивая руки и тяжело вздыхая.       — Стоп, Петька?! Серьёзно?! — Валериан только осознал, кто перед ним стоит и кто его спаситель. — Но я же тебя… я же тебя пристрелил, ты как жив?       — Выходит, хреновый ты стрелок. — Петя указал на след от пули. Валериан действительно промазал, угодив в плечо.       Детектив всё ещё не мог собраться с мыслями, ведь столько новых фактов и теорий, которые надо обдумать… А тем временем, Таранов, кажется, полностью оправившийся от неудачного покушения, рассматривал помещение. Средних размеров комната с неприятными жужжащими лампами, но не это главное… Тайна таилась в содержимом этой комнаты. Оглядевшись, Валериан увидел ещё множества гробов. Выходит, это местная морозилка для трупов, что объясняла бы такую прохладную температуру. Они здесь хранились перед отправкой на остров Бурумского, либо же перед отправкой на Большую землю. Страшное местечко, особенно если прийти к тому факту, что все мертвецы станции хранились здесь. Рядом с гробом Валериана и его выбитой крышкой, лежал гроб, скорее всего, самого Таранова, но… самое странное, что он был не вскрыт, а крышка даже не была надломана… Всё это странно, но выходит, что не одного его похоронили раньше времени. А тем временем, Петя закончил осматривать комнату и пришёл с неприятными новостями.       — Дус, комната того… заперта. Мы не можем выбраться без помощи со стороны.       — Для солдата нет ничего невозможного. — саркастично ответил Валериан. — Особенно, если их два.       С этими словами два приятеля начали поиск возможных выходов или других способов склонить чашу весов в их сторону. Казалось, что из этого царства трупов, квадратной плитки и жужжащих ламп выхода не было — дверь заперта, потайных ходов не было. Таранов всё заглядывал на вентиляцию.       — Пивасик, это тебе не голливудский боевик. Даже я туда не влезу. — с усмешкой Валериан прореагировал на подозрительное внимание пивовара к решётке вентиляции.       — А я и не прошу тебя туда лезть. — сказал Таранов, поднимая Валериана к решётке. — Чёрт, что же ты такой тяжёлый… Так! Внимай к моим словам! Мой план таков — мы откручиваем решётку вентиляции, ты же во всё горло орёшь о том, что нужна помощь. Ясно?       — А смысл? — поднимая бровь, ответил поднятый на уровень решётки Ледников.       — Попытка — не пытка. У тебя есть чем решётку снять?       — Смотри, у меня в широких штанинах далеко не дубликат бесценного груза, а вещички более узкого применения. Там должен быть, скажем так… джентльменский наборчик для обслуживания техники, в нём и маслёнка есть, и набор винтов с болтами, а также нужная тебе отвёртка.       Таранов слегка удивился, если смотреть по его реакции на эту информацию.       — Слушай, а откуда у тебя всё это? — ложа Валериана обратно на спинку стула.       — Эхо войны… — многозначно ответил лежащий детектив. — … а также та причина, по которой ты был вынужден меня держать.       Кивнув, Таранов стал искать нужный предмет, но все карманы были пустыми. Вроде, несколько раз пошарился, а всё равно никакого «джентльменского набора» не было обнаружено. Карманы осмотрено внутри и наружно — ни отвёртки, ни маслёнки не обнаружено, если бы это сочинял один поэт с широкими штанами и своеобразной рифмой. Валя скорчил самодовольную ухмылку, в то время как пивовар недоумевающе хмыкал.       — Ох ты… незадача.       — Блять, Валя, ты серьёзно? — Таранов развёл руки в стороны. — Опять «в других штанах» оставил, да…?       — Шучу. — сказал Валериан, шарясь в своём пальто и доставая маленький железный ящичек, длиной в двадцать сантиметров и шириной в один. — Держи, Пивасик.       Что-то недовольно пробурчав, пивовар взял отвёртку и нехитрыми манипуляциями открутил удерживающие винты, а после снял решётку. Подняв Валериана повыше и поднеся на уровень вентиляционной шахты, лёгким хмыканьем он подал знак о полной боевой готовности. Чуть настроив голос, Валериан, вобрав в себя побольше воздуха, закричал прямо в вентиляционную шахту свои мольбы о помощи. Проделав это несколько раз, Ледников кивнул своему другу, а тот положил его обратно на стул. Найдя другой стул, Таранов присел рядом и стал ожидать неведомого спасителя. В комнате появилось неустойчивое затишье.       «Чёрт… а я вот так призадумался. А почему время течёт настолько быстро? Если наша жизнь столь мимолётна, то зачем нас вообще наделили ею? Почему мы существуем, если даже повлиять на свою судьбу мы не в состоянии? Почему?.. Человек, как одно существо, ничего не может сделать. Каким бы он влиятельным не был, он не сможет предотвратить свою гибель. Каждый человек рано или поздно… умрёт. И мои друзья далеко не исключение. Да и я… тоже… не исключение. Нам так мало дали времени на этой Земле. Подумаешь, всего сотня лет… Хотя нет, даже меньше. Сколько я бы не хотел отрицать очевидного, но я не смогу дожить до такого возраста. Я умру, причём скорее всего… умру скоро. Не знаю почему, такое предчувствие. Каждый год я становлюсь всё ближе к смерти… а после февраля этого года я точно знаю, что начало следующего года — мой крайний срок. По крайней мере, в моём состоянии. Я никак не могу выбросить из своей головы события того дня… старые раны, как был прав Родион, всё ещё не дают мне покоя и при каждом случае напоминают о своём существовании болезненными воспоминаниями, которые я хотел бы с радостью забыть, да не могу. Если я продолжу держать всё в себе, не смогу хоть перед кем-нибудь выговориться, то… можно и так догадаться, что со мной произойдёт. Мне нужна родственная душа. Человек, которого я понимаю более чем полностью. Который будто был сразу создан идеальным товарищем для меня. Но только кто это? Дело в том, что нет у меня такого друга. Нет у меня никакой родственной души, все либо умерли, либо не поймут меня.       А раньше у меня была родственная душа. В прямом смысле. Мой отец… самый важный, наравне с Женей, человек в моей жизни. Мой духовный наставник, моя путеводная звезда, тот человек, благодаря которому я всё ещё могу думать, мыслить, делать и осознавать себя. Тот человек, благодаря которому я остался человеком. Он всегда меня поддерживал, даже несмотря на неудачи, потери, принятия. Он не сдался, когда увидел своего родного сына-калеку, обезображенного войной. Он не сдался, когда увидел то, что этому сыну нужна психологическая помощь. Он не сдался, когда сын уже сделал это, потеряв всякий смысл к жизни. Я до сих пор храню светлые воспоминания об этом Человеке. Это тот случай, когда слово «человек» следует написать с большой буквы. Я ему безмерно благодарен за всё то, что он для меня сделал. Вспоминается момент…       Было тогда мой день рождения. Третье января. На улице шёл снег, светило яркое солнце. Я бы перестал отмечать этот праздник, если бы ни отец, ни жена, ни друзья. Не будь у меня их, оставшись я один… у меня не было бы желания отмечать тот день, который знаменует новый виток в моей жизни, знаменует ещё один год её продолжения. Мне не было бы перед кем выговориться, поговорить, повидаться… Я бы остался один. Остался бы, если честно, ненадолго. Ключевое слово — «остался», что и доказал мой… двойник? Альтернативный «я»? Ладно, сделаю проще… что и доказала моя версия из эндстрима «Последнего выжившего». Окровавленные страницы дневника, вечное одиночество, амброзия трупных запахов и засохшей крови, а ещё кровавые следы, тянущиеся в ванную, точно доказали, что если я хочу выжить, мне нельзя оставаться самому по себе. Не выдержу я. Как и я, третьего января, не выдержал… Уехал бороздить снежные улицы города, всё ещё пустые из-за продолжающегося у многих праздника. По холодным улицам проходились такие же люди, как и я — потерянные, одинокие, покинутые всеми и никому не нужные. По крайней мере, таким я чувствовал себя в тот момент. Я слишком хорошо поддаюсь меланхолии дорог, особенно видя разницу между мной и другими. Другие веселятся, распивают шампанское, доедают оливье, слушают речь президента, дарят подарки… в принципе, то же самое делал и я. Делали так многие, так что в этом я не уникален. Но если большинство сейчас, после самого праздника, всё ещё отдыхают, то я, не имеющий постоянной работы, живущий на полярных контрактах в Антарктиду и Арктику… Нет, вы что, я не жалуюсь. Денег хватает, причём даже с излишком. Так, стоп… меня опять что-то, хе-хе… занесло.       Я ехал на своём «Снегире», смотря на пустые снежные улицы. За окном шёл снег, дула лёгкая метель. В тот момент я не особо хотел включать музыку, в отличие от моих ночных поездок в другие времена. Тут я хотел насладиться моментом, самой поездкой. Светящиеся и ярки вывески магазинов, баров… яркие билборды… всё так контрастировало со старыми добрыми, дорогими каждому русскому сердцу хрущёвками. Серыми человейниками, из которых прямо веяло хандрой и тоской. Вот взглянешь на один из них, сразу поймёшь, в какой ты стране. Фонари освещали мою дорогу, словно маленькие феи, решившие подсказать путь герою до ближайших сокровищ. Только вот я — не герой, я лишь очередной человек на этой планете, коих много. Родился, умер… никто и не заметит. Никто даже и не вспомнит, что я когда-то жил. Лишь одна мысль о том, что я умру, наводила на меня… шок, немую тревогу. А сейчас я сам стал относиться к этому факту проще. В особенности после судьбоносного февраля этого года, что был так давно, но всё ещё оставляет колотые раны своим кинжалом прямо в моей памяти. А тогда я ещё был тем человеком, которого ещё не постигла такая ужасная вещь, как смерть того человека, который спас тебя. Только отошёл от реабилитации, вновь стал смотреть в жизнь с оптимизмом в глазах, всё началось с чистого листа, начал заводить новых друзей… Февраль семнадцатого, как же я тебя ненавижу…       От подобной судьбы меня тогда спас именно отец. Именно он мне сказал, что я должен вернуться, перестать игнорировать свой собственный праздник, а отметить его в кругу семьи. У меня наворачиваются слёзы. Его уже нет в живых. Скоро будет новое третье января, уже после запуска «Урана». И я боюсь провести его вновь, по-старому. Без никого, лишь в своём присутствии. Я боюсь вновь оказаться одиноким. Я боюсь… всё вновь… потерять. Я уже потерял их! Уже потерял… я… я не хочу терять своих друзей. Я потерял свою семью, у меня остались лишь мои друзья. Я… не хочу, чтобы я остался один! Нет, не надо! Пожалуйста! Я не хочу! Нет!.. Я не хочу терять их поддержку. Не хочу терять приятную компанию Агнии, творческую натуру Миши, мелкие странности и чудаковатости Евы и Максима, уверенность и шутливость Алисы, прагматичность и былую оптимистичность Кости, особенный колорит Пети… да я уже успел привязаться к тем, с кем познакомился лишь сегодня. Тот андроид с пятью разными личностями, мудрый, но поддающийся чарам любви серб Александр, идейный изобретатель Сегин с французским алкоголизмом и тягой к вину… Я не хочу их терять, я боюсь снова… стать… одиноким. Как тогда. В феврале.»       — Валя… Валь, ты что, плачешь? — детектива из его мыслей вывел треплющий его за плечо пивовар. — С тобой… точно всё нормально?       И правда, на щеках детектива были мелкие слезинки, а во время своих размышлений он даже не моргал, смотря куда-то вдаль. На войне это называется «взглядом на две тысячи ярдов», а вот как это будет называться на полярной станции? Вопрос, конечно, интересный, особенно если в нём разобраться. Ведь этот «взгляд» присущ не только военным, просто чаще всего наблюдается именно у них. Подобный взгляд присущ не только солдатам, а всем печальным жителям Земли, которые перешли дорогу собственной психике. Так что особой тайны здесь нет — растеряться и заблудиться в своей собственной жизни может каждый осознающий себя индивидуум, война даёт лишь небольшой толчок к этому, а то, закатится ли шарик сомнений в лунку психической травмы, уже зависит от самого человека, его психической стойкости и закалённости характера. Не зря на станции раз в два месяца проходят тесты на психическую устойчивость. Но даже это не спасает «Восток» от репутации одной из самых элитных и одновременно самых депрессивных станций российского сектора.       — Это из-за ног что ли? — ухмыляясь, Таранов хлопнул по плечу детектива и рассмеялся. — Да не волнуйся ты, новые сделаем! О, кстати… ты теперь ниже меня.       Внезапная шутка со стороны товарища и сильный хлопок по плечу заставил Валериана не только оживиться, но и… упасть со стула. Держаться было нечем, а поэтому Таранов одним махом смог нарушить и так шаткое равновесие безногого детектива. Благо, сам полярник в грязь лицом не ударил, а смягчил удар, закрыв лицо. Пытаясь подняться только с помощью рук и обрубков ног, Валериан что-то бормотал под нос, явно недовольно.       — Ну, дус, ты эт’, прости за неудачное прилунение. — сказал Петя, вновь ставя полярника в устойчивое положение на стуле.       — Пять минут… полёт хуёвый.       Вновь затишье. Можно подробнее оглядеть местный морг. Судя по всему, он делился на три помещения, одно с гробами, другое с трупами, а третье — служебные помещения, смешанные с хранилищем. Как и раньше Валериан заметил, в помещении была выдержана единая температура в ноль градусов Цельсия, дабы замедлять реакции разложения у хранящихся здесь тел. Сама парочка сидела в помещении с гробами, оно и связано с главным входом и выходом из отделения морга. Каждый гроб, что здесь находился, был выполнен из лакированного дерева — красиво, но явно не дёшево. Но, как говорится, помирать, так с шиком! На стенках гроба была написана краткая информация о содержимом или же владельце самого деревянного ящика. Оглядывая тот самый соседний гроб, можно было явно заметить, что тот принадлежал Таранову. Однако, он был в абсолютной целостности… странно всё это. Каждый гроб был на столике, а они, в свою очередь поставлены с небольшим отступом друг от друга, дабы не задевать краями гроба друг дружку. Безусловно, выглядит необычно и по-новаторски, особенно для условий Антарктиды, где лет тридцать назад о таком только мечтать могли. Однако, будущее уже наступило, старик! Технологический прогресс, подталкиваемый новыми войнами, открытиями и прямой угрозой вымирания человечества, чисто физически стоять на месте не мог. Вот мы и имеем то, что если взять самый первый «Восток», а после сравнить с этой депрессивной и напичканной технологиями станцией, разница будет видна налицо.       — Слушай, а ты же парень сильный, да? — у Валериана созрел план.       — Ты предлагаешь дверь выломать?       Валериан утвердительно кивнул, чем повергнул в шок пивовара.       — Ты что, совсем сдурел, пока в гробу своём лежал?! — Таранов активно жестикулировал. — Ты хочешь штраф ещё потом платить? Тогда я вежливо откажусь от этой авантюры…       Валериан гневливо вздохнул, а после обратил внимание на отвёртку рядом с пивоваром, которую он благополучно забыл отдать Валериану.       — А может, — Валериан призадумался, — взломать замок? Тут он обычный, не электронный.       — А ты прямо мастер по взлому, да?       — И ведь не поспоришь… тем более, я не хочу тут торчать из-за его починки. Так что придётся ждать…       — Хочешь… анекдот расскажу? — спросил пивовар.       Валериан лишь махнул рукой, давая старт шутке юмора. Ну, или же нет — Валериан услышал странный щелчок и скрежет, а после учуял странный запах. Странная амброзия химических соединений витала в комнате, вызывая у Валериана странное чувство опасности.       — Хотя… — Валериан остановил Таранова, явно к чему-то принюхиваясь. — … погоди, мой татарский друг. Я что-то учуял…       — Ну, подумаешь, всего несколько дней не мылся! Не повод же…!       — Замолкни! Это не шутка, а если у тебя ещё есть не пропитое обоняние, то ты явно учуял, что дело пахнет керосином… а того хуже, хлором. Я, конечно, по химии тройки получал, но это явно плохой знак.       Но те попытки позвать на помощь дали свои плоды — вокруг основной двери, по ощущениям, было человека три, а сами они пытались открыть… запертую дверь? Приглядевшись, полярники заметили сломанный замок. Единственный вариант — выломать дверь, но на этого не было времени, надо было разбираться с запахом. Ещё раз принюхавшись, Валериан смог определить примерное местоположение источника запаха. Сам он был резкий и неприятный, с явным металлическим привкусом. Валериан начал чувствовать явный недостаток кислорода. Так, удушливость, металлический привкус, резкий и неприятный запах… Не может того быть…       — Это хлор! В служебные помещения, намочи тряпки, быстро! — скомандовал Валериан, а после краткого кивка Таранова бросился выламывать дверь, попутно выкрикивая мольбы о помощи и говоря об утечке. — Спасите, тут утечка газа! Повторяю, утечка газа! Нас двое, мы заперты! Не оставляйте нас на погибель, спасите! Тут, млять, хлор!       Валериан повторил это ещё несколько раз, а после старался как можно меньше вдыхать ядовитого воздуха. Стараясь определить место, откуда произошла утечка, Валериан набрёл на полностью запертую дверь, рядом с которой и было то вентиляционное отверстие. Тот факт, что газ распространился в эту комнату благодаря вентиляции, пугал намного больше, чем просто факт загазованности морга, ведь этот газ мог проникнуть и в другие помещения, что вызвало бы заражение всей станции. У детектива начался сильный кашель, а сам он начал задыхаться. Долго они здесь явно не протянут. Счёт шёл на минуты, которые отделяли двух полярников от смерти. Схватившись за горло и пытаясь как-то вдыхать воздух, а не газ, детектив упал на пол, издавая истошный крик. Надо было импровизировать… выхватив немного помявшийся пенал с принадлежностями для обслуживания протезов, Валериан вынул оттуда немного грязную тряпку с небольшими остатками WD-40, но… где же достать воду? Прищурив глаза, Валериан заприметил банку с водой на одной из полок, но она была слишком высоко — не дотянуться. Но помощь, наконец, прибыла — Таранов, на котором красовалась самодельная повязка, смоченная водой, подбежал к Валериану и привёл того в чувство.       — Вставай, Валька! Рано нам ещё помирать, молодые! Тот протянул такую же маску для детектива, которую он без лишних колебаний повязал. Убрав свою тряпку обратно в пенал, надо было думать, как им выбираться из загазованного помещения. Дышать хоть и стало легче, но явно с такими «противогазами» они здесь долго не протянут. Наконец, послышался хоть какой-то голос с обратной стороны двери, обращающийся к двум полярникам.       — Валя и… эта-а… пивовар, отойдите от двери! — этот голос Ледников узнает из тысячи. Голос Агнии, пусть и подогнанный под личность Атласа. — Сейчас я вам покажу мастер-класс по порче имущества!       С этими словами, кто-то начал усиленно бить по двери металлическим предметом, предположительно, арматурой. Агния и арматура — сочетание непредсказуемое, иногда идёт во благо, иногда во зло, но что отрицать было нельзя, так то, что беловолосая обращалась с этой металлической палкой просто первоклассно. Дверь лупят, щепки летят. Целилась она в основном по местам сочленения между дверью и петлями, что явно было эффективнее, нежели чем она пыталась бы просто проломить дверь. Вскоре, дверь была выбита, а два полярника мигом вылетели наружу.       — Валя, всё хорошо? — спросила волнующаяся Агния, осматривая безногого детектива, вылетевшего из комнаты лишь благодаря силе рук и жажде жизни.       — Нужно быстрее валить в бригадные помещения, скажите Умрилову, Косовскому… да кому угодно, нужна эвакуация, центральное здание уже загазованно! Быстрее, в бригадные… кхе-кхе!.. помещения…!       Было странным то, что на Таранова не обращали никакого внимания. Будто, его и вовсе здесь не было. Валериан, пытаясь отползти от помещения на своих руках, с ужасом показал на видимую белёсую дымку, вылетающую из дверного проёма. Головная боль, усиленная воздействием газа и его болезнью, всё прогрессировала и даже не думала уходить. Особняком засев в его сознании, она терроризировала его каждую секунду, когда он пытался напрячь свой мозг. Казалось, что тысячи игл впивались в его душу, разрывая её на мелкие лоскуты…       Тем временем, красноволосая девушка, которую Ледников видел недавно, сорвалась с места и побежала, предположительно, в рубку управления интеркомом, либо же в подвалы электрогенераторной системы станции, откуда можно было также пустить сообщение в эфир по всей станции. После слов Валериана началась настоящая паника — все незанятые полярники начали суетиться: кто-то решил побыстрее сбежать в безопасное место, кто-то, несмотря на угрозу отравления, побежал в предположительно загазованные бригадные помещения, дабы предупредить остальных, а кто-то стоял, как вкопанный, не в силах чего-либо сделать, находясь под воздействием ужаса. Но шумиха и не думала угасать, ведь красноволосая добралась до, предположительно, генераторной, а после — пустила в эфир сообщения и объявила всеобщую тревогу.

— Внимание, говорит Троца Зиновьева, также известная, как «Евра». Передаю это сообщение из-за отсутствия ответственного по системам оповещения, всю ответственность беру на себя. На станции химическая опасность, скорее всего, утечка хлора. Эпицентр — в центральном здании. Судя по камерам видеонаблюдения, газ проник во все помещения благодаря вентиляции. Единственные незаражённые территории — помещение бригады У14, метеорологические башни сзади основного здания, а также изолированные бункера бригад РФ267 и ПУ224. За неимением уполномоченного сотрудника Службы Безопасности, я объявляю эвакуацию в безопасные зоны! Сохраняйте спокойствие, не беспокойтесь, все выживут!

      По всей станции завыли предупреждающие сирены. До боли напоминавшая сигналы воздушной тревоги, канонада из разрывающих сознание завываний смерти поглощала умы всех полярников, услышавших этот сигнал. Все помещения окрасились в кроваво-алый цвет, заработала активная система управления дверьми. Снова сигнал начала сообщения от системы оповещения. Уверенный мужской голос, громогласно ворвавшийся средь громких сирен и гула боящихся за жизнь полярников.

— Внимание персоналу! Начинается процесс изоляции заражённой части станции. Всему персоналу покинуть: центральное здание «Авангард», бригадное помещение М115, подвал энергосистемы. Все контрольно-пропускные пункты открыты. Протокол будет приведён в исполнение через минуту.

      Вмиг, шлюзы открылись, а через них начали быстрым потоком бежать полярники. Помещение быстро зарастало в серой дымке, а Валериан не мог и пошевелиться — он был без сил ползти дальше. Началась давка, настоящая паника на станции. Отхаркивая, как ему казалось, его собственную жизнь, Валериан просто смотрел, как персонал станции бежал к безопасной, ещё не затронутой газом зоне. Пытаясь найти силы в неожиданно бессильном теле, Ледников начал вновь слышать раздирающий душу цокот часов. Вздохнувши, он попытался подняться на локти, но обессиливший полярник, ослабленный воздействием газа и своей болезнью, не мог и нескольких сантиметров проползти. Тем временем, новое сообщение по системе оповещения…

— Опасность! Процесс изоляции заражённой части станции будет приведён в исполнение через 30 секунд! Все контрольно-пропускные пункты и соединяющие шлюзы открыты! Объявляется срочная эвакуация!

      И начался страшный отсчёт. Отсчёт, который, возможно, положит конец истории Валериана. Тридцать секунд на спасение. Опрометчивое решение со стороны руководителей станции, но нужное в этот момент — ждать больше нельзя, ведь газ в любой момент мог проникнуть через открытые шлюзы прямо в безопасные зоны. Двадцать секунд… уже двадцать секунд. Надо… жить! Но Ледников всё ещё валялся обессиленным. Без ног он не имел ни шанса на выживание. Каким бы он целеустремлённым не был, но против госпожи Удачи не попрёшь. Он закрыл глаза, лишившись абсолютно всех сил…       «Чёрная, как смоль от горящих на войне квартир, мгла заволокла моё зрение, а заодно и мой разум. У меня не было и шанса на выживание. Вся моя сила, вся моя тяга к жизни и воля… вмиг испарились. Из-за болезни и воздействия газа я совсем ослаб. Я лишь принял то, что считал смертью, с достоинством — без мольбы, без криков, без истерик. Просто сдался, попав, наконец, в объятия смерти. Хотя, а существует ли смерть в этом мире? Куда же уходит душа после того, как её биологическое тело умерло? Вообще, корректно ли такое название? Может, «душа» — это не совсем «душа» в привычном для человека понимании? Может, это вообще как-то связано с эндстримами?       По крайней мере, теперь у меня будет много времени для того, чтобы подумать. Даже слишком много. Я теперь нахожусь в этом бесконечном лимбо, в котором больше никогда ничего не будет. Ни моих друзей, ни моих врагов, ни меня самого. Всё это в прошлом. В том прошлом, что я оставил в загазованных стенах центрального здания станции «Восток».       Но… я ощутил под собой пол, хотя до этого лишь зависал в воздухе. Ну, или же в пустоте Пустоты… масло масленое. Я ощущал под собой хладный металлический пол, свойственный станции. Никакого гула не было, была лишь девственная чистота. Абсолютная тишина, разрезаемая лишь моим глухим, еле слышным дыханием. Я поднял свой взгляд и увидел… свою станцию. Родной «Восток», но с одним нюансом. Его разломанные куски витали в Пустоте, казалось, абсолютно без связи друг к другу. Было странным то, что подобная «невесомость» действовала лишь на обломки, не затрагивая меня, что передвигался так, как на Земле. Кстати… о ногах. Оглядевшись, я удивился. Я был абсолютно здоров и цел. Нет ни протезов, ни повязки, а глаз, которого я лишился из-за воздействия Пустоты на бедолагу Кошко, был здоров. Я не чувствовал неприятного веса очков на своей переносице, а видел вполне чётко. На мне не было и полярного снаряжения, а обычная моя одежда, казалось, с Большой земли. Никаких шрамов, никаких отметин… лишь «я». Лучший «я».       Я поднялся на самую высокую точку этих летающих в черноте обломков, которые освещались лишь благодаря неизвестным источникам света, находящимся где-то в тысячах километров, что напоминали реальные звёзды. По итогу, я смог взобраться на летающий бюст Беллинсгаузена, когда-то бывший частью своего цельного памятника во двору станции. Будучи на его плече, рядом с его величественной головой, я полностью понимал своё, в какой-то степени, увлечение полярными исследователями. Великие люди, не побоявшиеся прыгнуть прямиком в неизвестность, благодаря которым мы сегодня и может твёрдо стоять на снежных просторах всё ещё таящего свои тайны материка. Так, что-то я отвлёкся… Ведь лишь взобравшись на такую высокую точку, я смог увидеть нечто завораживающее и одновременно странное. Нечто, что поразило меня с ног до головы. Множество странных сфер разных цветов, образующих единый ряд, излучающий тот самый телепортирующий столп света. Я вгляделся и увидел множества подобных рядов этих сфер, излучающих этот самый свет. Я не мог оторвать глаза от такой картины. Блокнота, конечно, у меня при себе не было, но запомнил я это на всю жизнь…       Перестав любоваться здешними видами, я побрёл дальше, перепрыгивая с одного летающего куска металлических коридоров на другой. Иногда попадались двери, иногда пол, даже несколько раз была обшивка купола станции. Я, кажется, продвигался вглубь этой странной, разделённой на куски станции. С каждым шагом звон часов в моей голове становился всё тяжелее и тяжелее, всё громче и громче, всё явнее и явнее… Но я не собирался останавливаться. По мере моего продвижения, ландшафт, если его вообще так можно было назвать, изменялся в сторону большей хаотичности. Я даже нашёл свою каюту, на удивление — в ценности и сохранности. Дверь была отворена, так что ничего мне не мешало заглянуть внутрь, что я и сделал. Там, на моё удивление, сидел… Тамада? Что он здесь забыл? Казалось, он прочитывает мой дневник, а после, громко захлопнув его, развернул голову в мою сторону. Всё ещё скрытый маской, он не сбавлял ни грамма своей загадочной натуры, а даже наоборот — приумножал её в геометрической прогрессии.       — Валериан? А что ты здесь делаешь?       — У меня такой же вопрос и к тебе, чудик. — я расставил руки в стороны и посмотрел на Тамаду взглядом недоверия.       — Я… я вспоминаю прошлое. Лучше скажи мне, как ты здесь оказался?       Я вновь напряг память… точно.       — А я помер.       На лице Тамады, неожиданно, промелькнула слабая эмоция удивления и растерянности, но тот быстро взял себя в руки и сменил её на привычное полу-надменное и умное лицо.       — И как же?       — Утечка газа, не успел выбраться. Ноги открутили и… всё.       — Хм-м, утечка газа… всё ясно, это мы… уже видели.       Тамада встал с моего стула, а после подошёл близко ко мне и посмотрел прямо в глаза. Закрытые маской и абсолютно белым свечением, я не мог разглядеть в них ни капельки живого человека. Он точно не человек, даже если когда-то им был. Но если он не человек, то кто он? Кто-то, что выше нашего понимания? Божество? Кто же он, да и почему обеспокоен мной? Странное, странное что-то творится…       — Я дам тебе второй шанс, это в твоих же интересах. Но учти, что больше такого не будет. Это не было твоей реальной смертью, Валериан. Я это знаю. Точно знаю.       Тамада протянул мне руку, а мне ничего не оставалось кроме того, как пожать её. Наше рукопожатие вмиг обросло белым пламенем и сочащимся светом. Вскоре, закрыты глаз маски Тамады начал светится белым светом, разрезая монотонность Пустоты, отправляя меня назад, прямиком в смертную реальность…»       Валериан попытался раскрыть свои глаза, а оказался всё в том же помещении, освещённым кроваво-алым светом. Серая дымка и резкий запах быстро ввёл полярника в курс дела — Валериан всё ещё находится в загазованном помещении. Окончательно проснуться ему дал сигнал:       — Десять секунд!       Инвалид поневоле быстро собрал волю в кулак и продолжил ползти к двери, совершая гонку с жизнью и за жизнь. С каждым разом находя в себе ещё больше сил, Ледников полз до своеобразного «пункта помощи» рядом со шлюзом. Как только полярник оказался в зоне их видимости, к нему подбежали два человека, низеньких, если сравнивать с прошлым ростом Валериана. Рассмотреть безногий их не мог, взгляд смешивался в единую кашу из осточертевшего красного свечения, коридоров станции, загазованной парами хлора, а также общей паники. Те, особо не думая, взяли Ледникова и стремглав помчались к шлюзам, пока таймер отсчитывал последние секунды. Всё слишком клишировано.       Валериана занесли в шлюз, а после краткой обработки от возможного хлорного налёта, он был доставлен в обыкновенные коридоры. Двери окончательно захлопнулись, а в заражённой зоне послышались явные мольбы о помощи. Истошно крича, захлёбываясь своей собственной кровью и страдая от многочисленных ожогов, оставшиеся в зоне полярники колотили по двери, моля о помощи.       — Помогите нам, тут, ёб…! Мы помираем нахуй, откройте, ради всего святого! Мы здесь умрём, откройте, блять!       Но никто не отреагировал. Полярники, практически полностью обессиленные, сидели по краям коридоров с нервной отдышкой и кашлем. Валериан облокотился на стенку коридора, слушая истошные крики и мучения оставшихся в заражённой зоне полярников. Снявши чуть окровавленную повязку, усталыми глазами он пробежался по своим товарищам. Очень сложно слушать, как умирают другие люди. Особенно, если ты им ничем не можешь помочь. Для такой персоны, что всегда жаждала «своей» справедливости, слушать это было отвратительно. Отвратительно от того, что обычных людей, таких же как и те, кто спасся, бросили на долгую и мучительную смерть от испарений хлора. А ведь Валериан мог быть на их месте… точнее, он был бы на их месте, если бы не внезапный «второй шанс», предоставленный Тамадой. Загадки вокруг этой личности никак не прояснялись, а лишь добавляли в своей колоритности и весе, наращивая всё больше тайн.       Кто-то пытался восстановить справедливость, говоря с вышестоящими о спасении оставшихся за железным щитом полярников, но любые споры, даже самые яростные, были бесполезны, ибо появился он — руководитель станции.       «Товарищ… да какой он мне к чёрту товарищ, гнида он! В общем, Давид Дмитриевич Берегов, младший братец покойного бригадира станции. Та тварь, которую ещё несколько дней назад меня попросили убить… причём, не абы кто, а сам бригадир, его брат. Лев Берегов. Но я не сделал этого, просто позабывши из-за такого Пустотного лимбо загадок и тайн об этом заветном кейсе. Вот, к чему всё вылилось — по итогу, его братец мёртв, а он, прямо как по его же плану, стал руководителем станции, и то из-за ухода перераспределения старого на другую станцию. Если старый для нас был, как добрый дядя-командир, то этот чёрт прославлен своим требовательным характером, эгоцентризмом и жёсткими, часто необдуманными решениями. Яблоко от яблока, срощенное с одной яблони. Хотя, даже Лев, каким бы он не был противоречивым, был для меня «товарищем», требователен и строг, но по-отцовски добрый. Да и то, что Давид, если судить по рассказам Льва, сжёг целую станцию со всеми полярниками на ней, среди которых был и его брат… настоящее зло во плоти.       Даже когда Давид был бригадиром у М115, множеству полярников он, мягко говоря, не пришёлся по душе. Да что там говорить, что он даже не почтил память своего брата после смерти Льва. Ничего святого в человеке. Тварь, что с него взять. Но если эта «тварь» управляет целой станцией, тем более в таком сложном для неё промежутке времени, то стоит затянуть пояс потуже, ибо нас ждут тяжёлые времена.»       Деловой походкой, в своём противном и гадком для созерцания пиджаке, со всей напыщенной важностью от недавно обретённой должности, Давид подошёл к единственной незакрытой дверью коридорного шлюза, отделявшей запертую дверь, за которой находились обречённые на смерть полярники, а также остальную часть шлюза, переходящей в бригадные помещения У14. Несколько раз повернув вентиль, заражённая часть станции была окончательно изолирована. Вентиляционная система тоже была изменена, а часть, в которой должен был быть заражённый воздух, перекрыта. Двор станции хоть и находился без признаков заражения, но также был перекрыт. К Берегову подбежал руководитель СБ на «Востоке» — высокий мужчина средних лет, одетый не так официально, как тот же руководитель станции, но тоже со вкусом, разделяя любовь к длинным пальто и полу-официальным нарядам с Ледниковым.       — Дмитрий Харков, отчитайтесь.       С небольшой сединой, в берете и очках, человек с аккуратными пирамидальными усами немного постоял, а после — отчитался.       — Изоляция заражённой части станции была успешно проведена, Берегов. Надо проверить работоспособность электрогенераторов в безопасной части. Надо быстро собрать спасшихся полярников и подготовить их к новым трудностям, а также как можно скорее проветрить заражённую ча…!       — Это лишнее. — ответил Берегов, глядя в сторону шлюза. — Их уже не спасти, как бы это прискорбно не звучало. Отчитайтесь, лучше, по потерям.       — Нам удалось спасти основной контингент станции, включая «двухсотых». Потери есть, но не так много, чтобы это как-либо повлияло на работу станции.       Казалось, Харкову было тошно произносить подобные слова, но Берегов лишь подвёл глухую точку в этом разговоре.       — Что-ж… — вздохнув, сказал лидер станции. — Раз мы не можем атаковать, значит переходим в оборону. Надо разместить спасённый контингент других бригад в жилых блоках, ответственным за объединённую бригаду назначаю Константина Косовского. Вы, Родион и наш «балканский друг» проведёте построение, там и порешим. Меня там не будет, тошно видеть вас… кхм, скажем, есть у меня и поважнее дела.       «Дмитрий Андреевич Харков. Что я могу сказать об этом человеке? Сотрудник Федеральной Службы Безопасности, или же ФСО, если кратко. Человек-легенда, но не из-за своей богатой истории, а из-за своей загадочности. Единственное, что я знаю, так это то, что он — подполковник, командующий силами Службы Безопасности Полярной Линии, или же СБПЛ, на этой станции. Личность крайне верная делу, а судя по тому, как наш ФСОшник смотрел на нового руководителя станции, у этих двоих явно будут разногласия. А ещё прозвище у него чудаковатое, «Суоми». Хотя тот же Ужик любит называть его «Хорьком», что немного иронично. А ещё одна отличительная деталь состоит в том, что у него… плохое зрение и слух. Абсолютно. От этого его и «Глуховым» зовут. Но если быть честным, то «Хорёк» — всё ещё самое смешное и странное его прозвище.       А между прочим, именно перед этим «Хорьком» и отчитывается наш детектив, любящий применять непрофессиональные приёмы. Кстати, об Ужике… Если это он меня, бля, закрыл в гробу, то я его… я его! Так, ладно. Пока винить Родиона незачем. Тем более, веских доказательств у меня нет, что печалит меня. Если уж меня закатали в гроб, значит на то должны быть причины, а я точно знаю, к кому идти за ответами.»       Лишь сейчас, в одной из самых напряжённых обстановок, в которых Валериан бывал в своих полярных контрактах на севере и юге, он мог успокоиться. Главное, что он смог выжить. Но насколько быстро блаженство и упокоение пришли в его разум, настолько страх и тревога заполонили его до краёв. Полярник выпучил единственный глаз и с ужасом наблюдал за последствиями этой утечки. Полярники, сидевшие рядом с ним, были в ужасном состоянии. Некоторые жадно глотали воздух, пытаясь избавиться от чувства удушья, своими клешнями сдавливающего горло, не давая дышать. Таранова, как и остальных знакомых Валериану личностей, нигде не было, но это не отменяло общий масштаб трагедии. Кто-то был в крови из-за ужасающегося кашля, но можно считать, что они ещё слишком хорошо отделались, ибо…       Взгляд Валериана зацепился за лежащего рядом полярника. Не в силах подняться, тот извивался под действием судорог, а из его рта шла пена вперемешку с кровью. Его лицо было покрыто химическими ожогами, а сам он истошно орал, прося о помощи. Коридор никогда не покидало чувство страха за свою жизнь, а также звук ужасающего кровавого кашля. А те, кто был в сознании и кого не терзала ужасная боль, с ужасом смотрели на… Ледникова. Смотрят, будто призрака увидели… Ах, точно. Полярник сейчас и есть «оживший призрак» для станции. И как только Валериан пытался успокоить свой собственный воспалённый разум, дабы сосредоточиться на мыслях, он… начал ощущать то, что и другие. Страх за свою жизнь блокировал боль Валериана, хоть она была и намного меньше, чем, например, у того бедолаги. По всей видимости, этот паренёк, как и Валериан, был одним из последних, покинувших заражённую зону, но их что-то отличало… и это «что-то» в том, что он, кажется, был в подвале на момент распыления газа. Если судить по тому, что теоретический хлор, использовавшийся в этой «газовой атаке», намного тяжелее воздуха, то судьба людей, находившихся ниже, чем первый этаж, незавидна.       Валериан ощутил резкое жжение на поверхности лица и адское раздражение в своём оставшемся глазу. Кашляя, тот пытался унять боль, растирая рукой глаз, дабы тот, наконец, перестал болеть. Но в один момент он ощутил странное сопротивление, будто его кто-то схватил за руку. Подняв взгляд, полярник увидел, как некая фигура, заслонённая светом, удерживая его за руку, не даёт ещё раз протереть глаз. Лишь пригнувшись, фигура, чьи очертания Валериан видел, превратилась в полноценного человека…       — Не три глаза. — сказал знакомый баритон, который Валериан определённо недавно слышал. — Ты так только хуже сделаешь. Лучше сходи и умойся, скоро будет обязательный душ. Всё ясно услышал?       Это определённо был Харков. Чуть склонившись над сидящим полярником, Дмитрий, чуть поправив очки, убрал руку и уже было хотел уходить, если бы не ответ Валериана.       — «Сходи»…?       — Ну да, а что? — Харков развернулся и вопросительно посмотрел на Валериана.       В ответ, Валериан подозвал Дмитрия, а когда тот подошёл, расстегнул своё пальто и скинул его кончики с обрубков ног. Как и раньше, там красовались закатанные брюки, где можно было увидеть небольшую металлическую часть, отвечающую за стыковку протеза и биологической части ноги. В ответ, Харков повнимательнее взглянул на полярника.       — Не может того быть… — сказал он изумлённо, практически не скрывая удивления. — Выходит, ты и есть… Валериан Ледников, так? — спросил он, всё ещё смотря на Валериана ошарашенными глазами.       — Так и есть, товарищ подполковник.       — Ладно, выходит, что ты всё-таки жив… Кхм. Не надо формальностей, полярник. В той ситуации, где мы находимся, все эти обращения — лишь трёп.       «Всё-таки жив»… эти слова прозвучали как-то странно в его интонации. Ледников насторожился.       — И чего же вы тогда фамильярничаете с Береговым? — спросил Валериан.       — А Берегов любит эту фамильярность. — поправив васильковый берет, ответил Харков. — Хочешь или нет, но при общении с ним придётся надевать маску интеллигента. Залезай.       Харков, кротко кивнув, присел на корточки рядом с Ледниковым, говоря «залазь». Переползя из одного положения в другое, Валериан закрепился на мощной спине Харкова, руками обвив плечи, а культями с затупленными металлическими крючками, предназначенными для крепления протезов, талию. Кортеж готов выдвигаться.       — Знаете, Дмитрий… — Валериан взглянул на Харкова и его васильковый берет ФСО. — А с чего бы вам, подполковнику ФСО, так ещё и руководителю СБ, помогать обычному полярнику?       Харков вопросительно поднял бровь. Казалось, что вопрос Валериана был для него странным.       — А с чего бы не помочь? Если на вас шеврон СБ, то вы мой друг и соратник, да и без него были бы. Я не пытаюсь строить себя Д’Артаньяна и думать, что я выше других.       — В отличие от Берегова.       — Даже несмотря на то, что мы все сейчас в одной лодке, он всё ещё чувствует себя выше других. А всё из-за того, что он стоит на наших головах. Убрать головы из-под его ног, и он вновь станет такого же роста, как и мы.       А дорога всё шла. Ледников даже не знал, куда его ведёт человек в погонах, так что решил задать закономерный вопрос.       — А куда идём-то?       Харков чуть промолчал, а после ответил.       — Хочу отвести вас к госпоже Агнии, она займётся вашим здоровьем. А дальше, после обязательного душа, жду вас в моём кабинете. Разговор будет коротким, но информативным.       «Стоп… так, ещё раз. «Госпоже Агнии»? Этот мужик становится всё более интересным с каждой своей репликой. Он, скажем так, личность скрытная. Большинство полярников, не связанных с СБ, вообще не знают имени руководителя Службы, а тут он так раскрывается… На Че, кстати, похож. Такой же «добрый руководитель», находящийся на одной волне со своими подчинёнными.       Но более волновал вопрос о том, откуда же он знает Агнию? А может, он знает ещё более, чем можно про него подумать? А вдруг он нечто большее, чем кажется на первый взгляд? Ой, сколько тайн, сколько загадок… как же я давно не произносил эту фразу.»       — Агния? А кто это? — Валериан решил сыграть в дурака, хотя сам любил покер. А ещё больше — Мафию. Стоп, вроде эта шутка уже была?       — Ты знаешь, кто она. Вы, кстати, подходите друг другу. Я бы сказал, что вы могли бы стать родственными душами, но пока что слишком далеки от этого.       И тут, непривычно для него самого, Валериан закраснел. Ледников никогда не думал об Агнии в таком ключе, да и не мечтал особо. Может и мечтал, если бы не одно событие, что тянуло его за собой в прошлое, о котором он особо вспоминать не хотел. Замкнувшись в свои мысли, полярник лениво озирался по сторонам, крепко обвиваясь вокруг крепкого тела Харкова, пока те шли в местный медпункт. Далеко ходить не пришлось, тот находился совсем рядом с мастерской-лабораторией двух кибернетиков и одной истеричной, но иногда чертовски обаятельной девушки-генетика. Постучавшись, а после получив лёгкий ответ «Подождите», полярники сели на рядом стоящие скамейки. Вскоре, из кабинета вышел, неожиданно, Таранов, которого Ледников не видел во время эвакуации, а также ещё один незнакомый полярник. Лёгкий женский голосок сказал, что кабинет теперь свободен. Харков вместе с Ледниковым встали и зашли в кабинет. Положив Валериана на один из свободных стульев, Харков без лишних слов попрощался и зашагал в своём направлении, закрыв дверь. Расположившись на стуле, Валериан стал ждать медиков, параллельно разглядывая местный медпункт, в котором он особо и не бывал.       Намного меньше и скромнее, чем в центральном здании. Где-то аппаратура старая, где-то её в принципе нет. Из развлечений лишь бабушкин ковёр и несколько плакатов, а-ля СССР. Несколько коек, особого места нет. Но даже на такую разницу между центральным и местным медпунктом, в этом чувствуется некий уют. Как говорится, в этом тоже что-то есть.       — М-да, не завидую я медкорпусу сегодня… — тихо проговорил Валериан, оглядывая количество заболевших и соотнося с размерами медпункта.       — Только лишь медкорпусу, Валериан?       Ледников, до этого рассматривавший синеватое кафельное покрытие и монструозные шкафы с разного рода лекарствами, чуть вздрогнул, когда неожиданно сзади зазвучал чуть приглушённый женский голос. Нет, это точно не могла быть Агния… Обернувшись на голос, что уходил куда-то глубоко в лаборантскую, Валериан услышал еле-слышную заунывную мелодию, которую напевает знакомый певчий голосок. Эта мелодия, эта песня… столь знакомый мотив, который дарит одновременно надежду на будущее, и некую тоску о чём-то далёком и прекрасном. Чуть заглянув в дверной проём и изо всех сил стараясь не упасть, Валериан заметил… Алису. Та сидела на простом деревянном стуле, водрузив остальную часть тела на стол, и по всей видимости, немного спала. Стол совсем непримечательный, но не на окружение сейчас надо было обращать внимание, а на человека. А от этого человека уже явно не осталось былого задора. Пылающий характер и такие же рыжие волосы — одни из отличительных признаков старой Саблиной, больше в ней не присутствовали. Она лишь заунывно смотрела в чуть потресканную стену, изредка перемещая взгляд на не доигранную шахматную партию, в которой она явно соревновалась сама с собой. Та периодически вздыхала, а после поднимала голову, смотря в зеркало, в котором она видела уставшую от всего девушку с растрёпанными бледно-рыжими волосами и несфокусированным взглядом зелёных глаз, по оттенку более склонявшихся к заунывной сероте. Рядом с ней был обычный бумажный календарь, открыт декабрь, только вот немного смущало то, что там красным перманентным маркером закрашено… тридцатое число. Из-за чего же? Валериан пытался выяснить, но лишь упал со стула.       Обернувшись на звук, Алиса мгновенно преобразилась, перестав напевать ту меланхолическую песенку и чуть приободрившись. Валериан сразу же осмотрел неожиданного человека среди медицинского персонала — никаких следов грусти. Даже ярко-рыжие волосы, до этого казавшиеся пожухлыми и серыми, теперь вновь пестрят своим пламенем свершений. Глаза Алисы вновь сверкают тем самым лёгким изумрудным цветом, а сама она, кажется, находилась в приподнятом настроении. Только вот вопрос был на уме у Валериана… почему? Как она так быстро оправилась от смерти брата? Или же не оправилась, если смотреть на её меланхолию в лаборантской? Почему у неё нет практически никакой реакции на загазованность части станции? Да и что она вообще делает в медпункте?       — Ну-у, что ты так раскис? Подумаешь, ног нет — руки есть! — шутка рыжей заставила Ледникова проснуться от своих мыслей, но для полноценного диалога надо было дожать. — А ну, просыпайся!       Алиса поставила чуть сонного Валериана обратно на стул, а после, оттянув повязку Валериана, отпустила, чтобы та с хлёстким звуком прилетела безглазому прямо в лицо. Эффект, можно сказать, достигнут, ибо полярник, ещё несколько секунд назад пребывавший в дебрях своих мыслей, теперь смотрел на рыжеволосую прохвостку прищуренным от яркого света взглядом единственного глаза.       — Алиса-а… Стоп, Алиса?! — Валериан решил вновь сыграть дурачка, дабы не проколоться по поводу лаборантской.       — Ну да, меня вроде так зовут, а что, Валь? — в подозрительно нормальном тоне и эмоциональном спектре ответила Саблина.       — Да-а, проста-а…       Валериан не мог оторвать взгляд от Алисы. Нет, на ней не было какой-нибудь откровенной одежды или других отличий со времён её прошлого появления. Он был испуганно удивлён тому, что Алиса так быстро смогла оправиться, да и ещё что-то теперь делает в медицинском персонале. Ещё секунду назад она была там, в лаборантской, абсолютно безжизненной и печальной, а теперь столь быстро перенастроилась на «старую волну». Да и самый главный вопрос, который интересовал Валериана — где же наш беловолосый фельдшер? Это он и решил узнать. Естественно после того, как придёт в себя.       — Кхм-кхм… — Ледников отвёл взгляд от дамы с явным смущением. — пардон, но…!       — Челюсть с пола надо бы прибрать, Валька. — Алиса засмеялась, глядя на растерянное лицо детектива-инвалида.       — Эту фразу ты у моей жены позаимствовала? — Валериан оглядел комнату, а после быстро сменил тему. — Вопрос такой, а ты как вообще? Всё хорошо, ЧеКа?       Саблина посмотрела на меня с неоднозначным выражением лица, но после быстро сменила эту гримасу на более весёлую.       — Лучше не бывает!       Это прозвучало с долей наигранности, фальшиво. С кривой, явно ложной улыбкой. Но говорить, что Алисонька врёт, пока что было рано. Надо было больше доказательств, а уже после проводить сеансы психотерапии без диплома. По крайней мере, с внешним видом у неё всё было в порядке, а в особенности с лицом — всё те же косы, игривые веснушки и шрам на переносице и щеке. Валериан хотя бы мысленно мог порадоваться за то, что Алиса в полном порядке. Но и её интонация, а также то, что в следующей реплике она перевела тему на другую, не давало покоя безногому полярнику.       — А ты, похоже, не совсем! — хлёстким и быстрым движением Алиса задрала подол Ледниковского пальто, обнажив всему пустому медпункту отсутствие протезов на их изначальном месте.       Валериану было стыдно за то, что он потерял свои импланты, даже если сам не знал, как, кто и когда у него оные умыкали.       — Да я сам не знаю, кто украл у меня их… приходится то на руках, как шимпанзе, то на сильном плече союзника, как варёная сосиска. Ты так и не ответила, что ты здесь делаешь?       Алиса, слегка нервным голосом, начала рассказывать:       — Я-я… на момент газовой атаки я была в вашем бригадном корпусе, а из-за того, что я лишилась, как и многие из моей бригады, своей работы на станции, я решила на время стать помощницей товарища       Атласа. А в итоге меня назначили твоей сиделкой…       — С-сиделкой?!       — Тебе, как инвалиду, нужен уход, пока твои импланты не будут найдены. Я возьму тебя на себя, оставив Атласу меньше хлопот. Он же тебя в основном и лечит.       — Ну и ну, не думал, что мне ещё няньку назначат… — Валериан надулся и скрестил руки на груди. — Что дальше, манную кашку мне, детективу, будут подавать?..       — Могу ещё вставную челюсть дать, а могу просто… в челюсть. Ты как ребёнок, ей-богу. На Атласа похож в некоторые моменты.       Валериан лишь вопросительно взглянул на рыжеволосую.       — Тот тоже от помощи много раз отказывался, да и дулся по поводу и без. Но сегодня… он какой-то странный.       — Так, а вот с этого места подробнее, милочка.       Глаза Валериана загорелись огнём свершений, а дружеский разговор медленно перетекал в допрос по поводу странного поведения мисс-фельдшер.       — Если кратко, то-о… — Алиса направила свой взгляд куда-то вверх, смотря в потолок. — Он каким-то серьёзным стал. Жёстким, как рифма товарища Маяковского.       — Сравнение не очень хорошее, подмечу. Скорее всего, Атлас просто… сосредоточился на работе.       — Оо-о, брат, это не просто «работа». — рыжеволосая замотала головой. — Это… это что-то большее. Просто заработавшись, человек становится каким-нибудь усталым и хмурым, сам посмотри Косю, а этот… он как будто личность сменил.       — Косю?..       — Я так Косовского называю. Травм ещё боится, как огня… странный.       Валериан покачал головой, на этом диалог и закончился. По крайней мере, именно «допрос» уж точно. Он особо ничего не дал, кроме новых вопросов. Но эти вопросы, которые Валериан любил и ненавидел больше всего, имели свойство открывать двери к новым деталям, которые уже приведут Валериана к недостижимой правде. Даже не так, Правде! Именно той Правде, которая всю жизнь вела за собой Ледникова. Валериан вновь погрузился в свои думы…       — Скажи-ка, Аля, ведь не даром…       — Ты не Лермонтов, да и я Дзержинский. Лучше скажи без стихотворной формы. — Алиса посадила Валериана на одну из коек, а сама заняла место на стуле.       — Скажи, Алис… а ты чего вообще на станцию пришла?       Рыжекосая заметно начала нервничать, а для того, чтобы унять нервишки, она начала «накручивать» себя. В прямом смысле. Она взяла одну из своих кос и начала непринуждённо вертеть и закручивать её, дабы лишний раз не нервничать, но неуверенность всё же проступала в голосе Саблиной. Ей определённо не хотелось говорить но… как будто в один момент в её мозгу что-то «щёлкнуло», а от былой неуверенности ничего не осталось, лишь прежний задор. С ней точно что-то не так.       — А как же ещё, ради денег, естественно! — она расплылась в счастливой улыбке.       — Капиталистка, хе-хе… — тихо пошутил Валериан, но это слишком громко отозвалось в сердечке юной коммунистки. — Любишь грязные зелёные бумажки?       — Ээ-э-эй! Если ты не успокоишься, то я тебе перескажу все три тома «Капитала» на немецком! — это должно было быть шуточной угрозой, но когда вспоминаешь, что в нём более, чем две тысячи страниц, то это перерастает в угрозу мирового масштаба. — А если дальше, то ещё и «Дневник мотоциклиста»!       — «Дневник»? — переспросил Валериан. — У твоего брата был такой же на полках. А у вас схожие вкусы, включая разделение любви к шахматам.       На это комсомолка ответила скупым молчанием и недовольным взглядом в сторону Валериана. Очень недовольным взглядом. Не стоило вскрывать эту тему, лучше всего перевести её на что-то более нейтральное, пока рыжая совсем не просверлила взглядом и не дала, как обещала, «в челюсть» и так страдающему от болезни, отсутствия ног и последствий хлора полярнику. Но тут дверь в кабинет скрипнула, а в комнату вошла… очень серьёзная Агния. Стоп… она разве когда-то носила очки? Да и вид её напоминал более старую одёжку Атласа, до того, как её пришлось сменить на халат и свитер. Та же белая рубашка с закатанными по-итальянски рукавами и брюки. А взгляд медика был наполнен серьёзностью и сильно отличался от обычного для Склифосовской взгляда — доброго, нежного и понимающего. Как только Агния вошла в кабинет, так сразу же… нет, не удивилась внезапному «оживлению» своего лучшего друга, а стала отчитывать Алису.       — Саблина! — раздался громогласный голос… нет, даже не Агнии. Это точно был голос Атласа, который Валериан не слышал с тех пор, как она полноценно скрывалась за этой личностью. Конспирация есть конспирация. — Налицо все признаки воздействия хлористых испарений на пациента, ты чего не действуешь по инструкциям?!       У Алисы, кажется, косы встали дыбом, а после начали напоминать две турбины истребителя. Чуть попятившись, она столкнулась с тележкой, а после с виноватым видом посмотрела на своего «шефа».       — Я даже не медицинский персонал, я лишь присматриваю за ним!       — А ты видишь на мне шеврон медкорпуса, коммунистка? Но я же исполняю свои обязанности, в отличие от некоторых рыжих недотёп! Живо работай, ясно?       Наглость Агнии переходила границы её обыкновенной ярости. Дабы как-нибудь разрядить обстановку, в дело вмешался Валериан, дабы хотя бы поздороваться со Снежкой.       — Снежок, что ты такой нервный, расслабься! — Валериан протянул руку Агнии, но та лишь одёрнула её, а после добавила:       — Я вам не «Снежок», Ледников, а Атлас Склифосовский, фельдшер… при исполнении! И будьте добры, в следующий раз сразу говорите о таких некомпетентных сотрудницах. Я должен обеспечить безопасность каждого пациента, и вас — в том числе.       Не сводя глаз с ошарашенной и испуганной Алиски, Агния, излучающая взгляд дисциплинарной жестокости и строгости, вышла из кабинета, а её громогласные слова и оскорбления в адрес рыжекосой ещё долго звучали в головах обоих. Лишь спустя несколько минут Алиса смогла прийти в себя и продолжить диалог.       — Про что я и говорю… — проговорила Саблина с видимой грустью, а после вернулась к привычному тону общения. — Ладно, он прав. Надо действительно тебя «обработать».       Алиса, с видимыми трудностями, но смогла взять в охапку Валериана, а после переместить на стул, который уже будет перемещён поближе к раковине. Уже готовясь промывать лицо Валериану, Алиса остановилась по просьбе самого полярника.       — Мне не нужна нянька, у меня всё ещё есть руки, а значит я и умыться готов сам… — но вдруг самоуверенный полярник обнаружил, что не дотягивается до заветного крана. — Ладно, давай ты… но только один раз!       Скрестив руки на груди, аки обиженный ребёнок, ожидавший наказания, Валериан смиренно ждал, пока его лицо и руки промоет рыжекосая. Несколько минут водной полировки и было всё готово. Конечно, зуд и жжение оставались, но хотя бы своим присутствием не затмевали разум, так что дожить до «обязательного душа», как говорил Харков, было можно.       — Интересный факт, если бы это была бы Ева, то всё не обошлось бы без тонны крепкого словца. — подметила Саблина.       — Как ты думаешь, а зачем она вообще на станцию попёрлась? Она же всё время в своём компьютере сидит, рисует, да читает. На кой ей эта Антарктида?       — Ха, так она же за компанию с Тарановым попёрлась, вспомнила! — вознеся палец куда-то вверх, воодушевлённо произнесла комсомолка. — Только вот зачем…?       — Так он же ей пиво поставляет, крепкое, как она любит! Ты что, забыла, как она тридцать первого набухалась? Тебе это точно не забыть!       — Как же такие приставания забыть… да никак! — Алиса и Валериан вместе рассмеялись, вспоминая свои Новогодние приключения…       «Декабрь шестнадцатого года, а если быть точнее, то его конец. Воистину, это время, когда, вроде, Земля всего лишь совершает полный оборот вокруг Солнца, стало практически для всего современного общества волшебным. И не важна интерпретация самого праздника или ключевого персонажа, что Санта, что Мороз — важна сама суть праздника. Праздника, в который можно собраться всей семьёй или друзьями воедино, позволить хряпнуть себе пару грамм огненной воды, поесть салатов, вручить друг другу подарки и послушать обращение президента. И я, какая жалость, вновь нахожусь в том положении, когда, вроде, Новый год скоро, а самого настроения нет. Абсолютно. А всё почему? А потому что никто к нему и не готовится, ибо некогда. Вся станция занялась решением внутренних проблем, а до праздников никому нет дела. Это очень отличалось от того, как я раньше справлял Новый год — в кругу друзей и семьи, счастливый и абсолютно трезвый. Уж извините, не могу я заставить себя пить алкоголь. Почему? Я, вроде, человек, не придерживающийся религии. Можно даже сказать, что я — материалист в кубе, так что для меня сохранять чистоту и девственность разума одна из главных задач.       В Новый год, несмотря на всю его волшебность и семейную обстановку, я чувствовал звенящую тоску. Всё идёт по одной и той же кассете, которую затирают до дыр — приходим, собираемся, едим, ждём финальных секунд, бой Курантов, обращение президента, тосты и подарки… А потом пустынные улицы зимнего Ижевска, на которых не встретить ни одной живой личности. А ещё шутки про прошлогодний хлеб… Юмористы, блин. Надеюсь, что этот Новый год, который я справляю на станции, разбавит моё пессимистичное отношение к этому празднику. В конце концов, надолго запоминается первое впечатление, а это будет первый раз, когда я справляю этот праздник далеко от дома, в суровых объятьях Антарктиды…       Но прошлый Новый год, который выпал на конец шестнадцатого, мне запомнился надолго. Как и всем остальным. А всё из-за одной злобной полуторки, которую мы как-то вывели за общее застолье. Всё шло своим чередом, а до боя Спасских часов оставался битых шестьдесят минут. Я сидел за стулом, лениво переглядываясь между гостями и горящим экраном новообретённого телефона, перечитывая на нём рукопись моей будущей книги. А вот о самих гостях… Как всегда, Таранов. Без него отмечание какого-либо праздника никогда не обходилось, ведь даже если взять в учёт то, что и я Женя граждане непьющие, то вот Ева любила пивко. От весёлого татара сильно отличался Миша, сидевший на другом краю дивана, что стоял рядом со столом. Тот лениво потягивал прохладительный безалкогольный напиток, активно засматриваясь на дорогие папиросы «Черномор», что лежали рядом с Тарановым. Нет, не то, что Миша любил курнуть, он скорее удивился самому присутствию этих сигар. Раритет, как-никак. Женька же сидела рядом со мной, тоже что-то читая в телефоне, а Ева… думаю, и говорить не стоит. Сидела, читала мангу любовной направленности, периодически засматриваясь на ящик пива. Но всё же, кого-то не хватало…       Раздался звонок в дверь… очень необычный звонок в дверь, более напоминавший по своему звучанию громкий армейский горн. Подпрыгнув от неожиданности, я взглянул на свою ошарашенную жену.       — Охеренный подарок, Алиса… — смакуя каждое слово в злобе, проговорила Женька.       Действительно, новый звонок был недавним подарком Алисы. Что ж, если это был один из её розыгрышей, то он удался на славу. Я открыл дверь, а после увидел уже знакомый по лыжным покатушкам тандем — Зебрин и Саблина. Ещё даже не успев зайти домой, рыжеволосая, к тому моменту лишь отращивавшая волосы для полноценных кос, а пока что державшая их в форме двух небольших хвостиков, спросила, озаряясь ехидной ухмылкой:       — Как подарочек, Валь?       — В твоём стиле, Аля, в твоём стиле…       Проводив двух припозднившихся до гостиной, Зебрин, скинувший с себя куртёнку и оставшийся в официального вида костюме, ехидно посмотрел на остальных собравшихся здесь людей.       — Не думали же вы, что я завялюсь без презента? — с ехидной ухмылкой, Макс полез в свой пиджак, а после достал огромную бутылку яблочного сидра.       Изрядно удивившись подобным фокусам, я резко подошёл и осмотрел Зёбру. Пиджак прилегал плотно, где же он прятал заветную бутылку?       — Ты как её спрятал, гений?       — Старинный китайский секрет. — ухмыльнулся Зебрин и поставил бутылку на стол-тумбочку.       И тут из раздевалки вышла она… Думаю, что тогда все были в шоке, ведь в её репертуаре официальная одежда или длинные плащи, но никак не изумрудно-зелёное вечернее платье. Освободив свои волосы от двух хвостиков, те начали выглядеть пусть и слегка хаотично, но по-своему красиво. Возвращаясь к одежде, стило признать, этой рыжухе действительно шёл зелёный, дополняя цвет её ярких глаз. А ещё виду открылись её татуировки, а именно на руках. На правой — разъярённый медведь, бьющий своими когтями с очень реалистичным эффектом шрамирования, а на левой номер «02». Не помню, с чем это связано… но с чем-то точно связано. Изрядно удивившись обликом комсомолки, компания продолжила готовиться к празднику. Практически всё было приведено в боевую готовность: практически на всём, чём можно, висела гирлянда, а ёлка пёстро переливалась игрушками и той же гирляндой. Зебрин для пущего антуража напялил на себя мишуру, аки шарф, а в итоге его примеру последовали все. Выпивали, ели, веселились, рассказывали шутки и истории. Одним словом — обычный Новый год. Если бы не одна дама…       Таранов упустил из виду свой ящик с банками пива и недосчитал пару экземпляров… а после, от Евы поступили первые звоночки. То она начала затирать про философию, в духе Валериана, то кричать на всю комнату, что «Манга — это тоже литература!», а первым её апофеозом была сцена, где она, ведомая лишь пьяной силой, встала на один из пустых столов и начала горланить во всю Ивановскую песню про то, как не сдаётся наш крейсер «Варяг», и что пощады никто не желает. Её тогда спустили и сказали, что, мол, больше ей не наливать, но… чертовка всё равно нашла ещё банку! Более всего, как говорил Таранов, он сожалеет, что она напилась «Черновкой» — пиво не самого лучшего качества, да и не из фаворитов синеволосой. Да и без этого в новогодней квартире начался сущий кошмар. Ведомая своим собственным извращённым и пьяным разумом, она с походкой пьяного страуса подошла к Алисе и прижала её к стенке, а после, используя весь свой талант обольстительности, извлечённый из аниме и манги, произнесла:       — Сосочка-девочка, почему одна, сейчас будет два. ~       Алисе не понравился такой расклад, та пыталась избежать странной пьяной шутки Грачевской, но было всё тщетно — капкан захлопнут.       — Тебе не стоило называть меня «Грачом», ВэЧе. ~       Зебрин, увидев это, во всю глотку закричал:       — Смотрите, тут Алису насилуют!       В ответ же комсомолка с адским пламенем в глазах посмотрела на Зебрина, а после опять пыталась вырваться, но сделала себе ещё хуже — в традициях любовных штампов, две подруги упали. На пол. А Ева, всё ещё продолжая домогаться из-за неконтролируемого опьянения, представляла нехилую угрозу для рыжей комсомолки. Еле как оттащив Грачевскую, её смогли успокоить, а главное усвоить, что ей много пива наливать нельзя. Совращать таких примерных девушек… хотя, а чем Алиса была примерной? Да практически ничем, кроме непоколебимого взгляда в будущее и повального оптимизма. Хотя, с её нынешним нестабильным эмоциональным состоянием… остаётся лишь надеяться, что всё будет хорошо.       После, я помню, что мы её как-то успокоили. Я был очень обеспокоен такому странному «влечению», но всё списывал на алкогольное опьянение и чутка воспалённый разум из-за непрерывного чтения одной и той же манги, кажется… уже месяц? Ей-богу, у меня иногда так усидчивости не хватает для нормальной книги, а она читает это уже месяц. Видать, солидная литература. Надеюсь, количество филлеров не сходится с количеством сломанных трансмиссий на танках «Тигр» Второй Мировой. Или с количеством проклятий в сторону одного противоречивого австрийского усатого художника, когда Африканский корпус не досчитывался топлива, если вспоминать шутки самой Грачевской про Роммеля…       И вот, часы двенадцать бьют. Обращение президента, как всегда «дорогие россияне» и «год выдался трудным» или что-то в этом духе. Иногда мне казалось, что это обращение записывают один раз на все времена, лишь редактируют под тематику прошедшего года. Тосты, подарки — всё, как у людей. Я уж и не помню, что мне там подарили… хотя, нет, вру. Инструментальный набор для моих протезов. Штука полезная, но сейчас, увы, в отсутствии этих самых протезов, бесполезная. Ещё помню, что Алиске подарили. Конечно, ей бы и без подарка этот день запомнился, но я ей подарил голографический прицел. Штука удобная, особенно для спортивной стрельбы, коей рыжекосая и увлекалась. Я иногда удивляюсь, как в такой маленькой коробочке с линзой умещается столько инженерной мысли и гениальной доработки напильником со времён первых прототипов?       Но всё хорошее рано или поздно кончается, а в моём случае наступило ещё более хорошая пора — все мы, ведомые лишь праздничным настроением, пошли гулять по серым и безжизненным улицам Ижевска, где встретить дохлую мышь — счастье, а ещё большее счастье для какого-нибудь голодного студента. Мы гуляли, о чём-то разговаривали. К сожалению, пришлось оставить Алису и Еву дома — первой надо было ещё разобраться с прицелом, ибо раньше она никогда с подобной техникой не встречалась, а второй… и так ясно. Хотя, тут мою логику понять сложно, ведь ей надо было развеяться… Хотя, может, учудила бы что-нибудь по пьяни. Так что нет, всё нормально.       Гуляли мы, созерцая те же самые неоновые вывески, броско отличающиеся от засилья многоэтажных серых человейников, преимущественно, хрущёвок, очень долго. То в магазинчик какой-нибудь зашли… Зебрин не упустил момента пошутить про прошлогодний хлеб, естественно. Этот же мсье изволил зайти в местный алкомаркет и купить ещё бутылочку водки, несмотря на то, что часом ранее выдул целую бутылку сидра. Мне кажется, что за время дружбы с товарищем Тарановым, он от него заимствовал алко-броню, так что больше его ничего не берёт. И тут, в один момент мне поступает звонок… от Алисы!       — Валь, алло!       — Что хотела, Алис?       — Эта пьянь опять ко мне пристаёт, она нашла ещё одну бутылку пива, нужна срочная помощь! Моя девственность сейчас под угрозой!       Последнее предложение звучало с нотками иронии, но раз уж так, то надо спасать комсомолку, пока горе-пьянь, несмотря на то, что в обычной жизни предпочитает мужчин, из-за пьяного духа и отсутствия самоконтроля не совершила уголовное преступление.       И вот, мы идём домой… или, стоп.       Так, а это ещё… что такое? Я вроде должен вспоминать о том, как мы идём обратно, дабы остановить Грачевскую от её злодеяний, но… я ещё помню диаметрально противоположное воспоминание! Вроде, всё тот же год, конец шестнадцатого, Петербург, стоп… какой к чёрту Петербург?! Я не помню такого… стоп… я шёл по снежным улицам Петербурга какой-то особе… а после… агрх-х, ничего не помню! Хотя, я пытаюсь вспомнить то, чего, по идее, никогда не было, но… всё же я помню то, чем всё это закончилось. Прекрасная игра скрипки и рояля… но что же это такое? Странно… может это просто сцена из одной игры Евы? Или это один из моих снов? Ладно, пора успокоиться и не вспоминать того, чего никогда не было.»       — Ё-моё, Валериан, просыпайся! — пробудился Ледников от того, что кто-то отчаянно брызгал в него холодной водой и пытался привести в чувство.       Зрение было покрыто странной дымчатой пеленой, не фокусируясь на разных вещах, дабы составить цельную картину происходящего. Оглядевшись, Валериан понял, что теперь явно расположен не на стуле. Ну, или теперь стулья делают из кафельной плитки. Немного застонав от головной боли, Валериан прищурился — пелена спала, так что можно было рассмотреть того, кто тревожил покой полярника. Как нетрудно было догадаться, это Алиска. Склонившись над безногим полярником, та, увидев, что её методы пробуждения действительно дали свои плоды, по-доброму улыбнулась, а после, не скрывая своих усилий в переноске полярника, посадила его обратно на стул.       — Погоди, я сейчас вернусь! — комсомолка юрко забежала в другую комнату местного лазарета, оставив Валериана с противоречивыми мыслями. Но пока что формировать полноценные суждения было рановато, надо было узнать побольше информации и о состоянии ЧеКи, и насчёт нашей беловолосой Снежки.       Немного пошуршав в другой комнате, она вернулась и прикатила… офисный стул на колёсиках.       — Ну-с, карета подана! Не инвалидная коляска, но тоже что-то!       Не скрывая подозрения в том, что эта конструкция не слишком надёжна, Валериан перебрался на стул, а после понял, что отталкиваться ему нечем. На это Алиса, со своей классической улыбкой передала ему костыль, дабы тот, аки Харон на реке Стикс, использовал костыль как весло, а стул — как лодку. Чуть попрактиковавшись, Валериан понял, что это действительно очень неудобная и сомнительная конструкция, но имеем то, что имеем. Алиса налила стакан воды и несколько таблеток, а после передала полярнику.       — Жаропонижающие, у тебя ужасная температура. Как ты вообще ещё на ногах стоишь?       — Если это шутка, то она не очень смешная, Алиса.       И тут, пока Валериан практиковался со своим новым средством передвижения, случилось непредвиденное, но очень ожидаемое — Валериан вылетел со стула, слишком энергично оттолкнувшись костылём. Алиса спохватилась и, поставив Валериана на стул, ушла в подсобку, что-то выискивая для решения проблемы. У Ледникова много накопилось мыслей насчёт рыжеволосой, но насчёт беловолосой всё также думать рановато.       «У меня складывается прекрасное, но очень шаткое ощущение того, как чувствует себя данная особа. Волевая и идейная, пылкая на действия, но не на слова… Алису можно описывать различными речевыми оборотами, колкими фразами, эпитетами и аллегориями, но чтобы понять её саму, надо с ней самой некоторое время побыть наедине, что мне так и не удалось. Даже этот маленький, казалось, отрезок — верный ключ к разгадке того, что же с ней происходит. Меня всё ещё напрягала та сцена в лаборантской… тайна точно где-то рядом… но… порой у меня ощущение, что я просто устал от всего. Устал от тайн, от загадок — мне просто хочется на секунду отдохнуть, впервые за долгое время нормально поспать, но жизнь, подкидывающая всё новых дров в разгорающееся пламя мистики, не даёт мне даже и базового отдыха. Круговая порука слишком измотала меня… но это не причина для того, чтобы сворачивать расследование.       Более меня удивило то, как она равнодушно отнеслась к тому, что я внезапно «воскрес». Вон, полярники сторонились меня, оборачивались и с гримасами ужаса глядели на меня, будто видят живого мертвеца, а она… в своём стиле. Шутливая и неунывающая комсомолка с пылающими рыжими косами, которая ещё несколько часов назад была более похожа на уставшего от жизни человека, у которого нет никакого запала для дальнейших действий, а ориентиры давно забыты. А может, она и не знала, что я «умер»? Хотя, нет… даже если непросвещённые массы знают об этом, то она, одна из моих ближайших сподвижниц, точно должна была знать. Меня очень настораживает то, что она так легко открестилась от смерти Че. Нет, реально! Либо я начинаю походить на позднего Кошко, земля ему пухом, либо это всё не просто так! У меня нет весомых доказательств, но… нет, явно здесь что-то не так! Эти три фактора… лёгкое принятие моей смерти и смерти Че, а также её излишняя доброжелательность ко мне… Это точно неспроста. Точно!»       — Не спать! — сказала Алиса, хлопая по спинке кресла.       Глаза Валериана заметались по комнате, а небольшая насторожённость сменилась спокойствием — всё в порядке, он просто опять провалился в свои мысли, заставив чрезмерно заботливую Алису волноваться. Ничего нового не заметив, кроме своеобразной системы «предохранения», представлявшей собой ремень самой Алисы, связывающий туловище Валериана со спинкой, полярник ещё раз попрактиковался. На этот раз хоть и чувствовалась некая скованность в передвижениях, но так вылететь Валериан точно не мог. По всей станции раздался звук начала передачи сообщения…

— Внимание всем полярникам, говорит подполковник Харков, начальник СБ на этой станции. Всем, кто может стоять на двух ногах и чувствует себя нормально, собраться в центральной части блока. Она находится рядом с коридорами, ведущими в жилую зону. Тем, кто остался в бункерах и метеорологических башнях: ждите соответствующих команд, хорошо промойте возможные места заражения. Конец сообщения.

      — Стоять на двух ногах… как смешно. — саркастично произнёс Валериан и подошёл… подъехал к выходу из медпункта. — Алис, сможешь проконвоировать меня…       Рыжекосая, со своей неотразимой и аномально жизнерадостной улыбкой, подошла к креслу и, немного придерживая, корректировала вектор движения полярника. Иногда Валериану казалось, что она слишком добра с ним.       И вот, вдалеке были слышны явные признаки присутствия полярников — громкий кашель, разговоры, кто-то всё ещё иногда всхлипывал от боли. Вскоре, прозвучали явные звуки шагов в ужасающе скрипящих туфлях. Валериан узнал этот звук из тысячи… Ужик любил создавать своим присутствием неуютную атмосферу, дабы выудить для себя какую-нибудь выгоду. Даже в таких маленьких и, казалось, незначительных вещах Родион показывал хорошую степень мастерства в манипуляции.       — … и даже несмотря на то, что эвакуацию можно считать успешной, мы хотим упомянуть, что не всё прошло так гладко. К большому сожалению, погибло множество полярников, которых уже было не спасти…       В своём стиле — врёт на публику, говоря, что ему есть дело до тех, кто умер там, за закрытыми гермоворотами. И сделал ли он что-то, дабы спасти их? Тут уже вопрос другой, который подвергает сомнениям доброжелательность детектива.       — … не могу обойти стороной гибель моего коллеги. Многие из вас его знают, как одного из ответственных за техническую сторону станции, а также одного из создателей системы обогрева для Купола. Валериан Ледников — один из самых полезных полярников этой смены, о смерти которого я очень сожалею…       Если секунду назад Валериан лениво перебирал своими костылями, дабы подольше не быть на общем построении, то теперь… глаз Ледникова вспыхнули злостью. Мало того, что проснулся полярник в закрытом гробу и без ног, так его теперь ещё и второй раз хоронят!       — Оставь-ка меня, Алис. Пусть узнает, что хоронить других заранее — вещь не из лучших.       Поудобнее ухватившись за костыли, Ледников поехал с утроенной силой, дабы успеть увидеть ошарашенное лицо Ужова. Пока он разглагольствовал о смерти Валериана, его посетил один призрак из прошлого, который выехал к центральной части блока. Полярники, ещё ничего не понимающие, лишь удивлялись тому, как мертвец, не имея абсолютно никакого желания погибать, прорубает себе путь в мир живых, показываясь во всей своей живой, пусть и инвалидной красе.       — Ты поторопился меня хоронить, Ужов! Я всегда возвращаюсь! — прокричал Валериан, направляя кончик одного из своих костылей на детектива.       — Да что это тако…! — он уже было хотел поставить оборзевшего неизвестного полярника на место, но обернувшись увидел не совсем того, кого ожидал увидеть.       Родион застыл в гримасе удивления и ужаса, не в силах что-либо сказать или двинуться. Рядом с ним находилось ещё несколько человек — два уже известных нам руководителя и неожиданно Косовский.       — Что смотришь, Ужик? Призрака увидел? — Валериан лишь усмехнулся тому, как Родиона пытался оправдаться перед остальными полярниками, а также тому, как его глаза забегали по толпе зевак.       Сам же Ледников во время своего «коронного номера» совсем не обращал внимания на огромную толпу, которую можно лишь с натяжкой назвать строем. Всё-таки, Родион специализируется на дурмане лишь одного человека, а командир, кажется, из него никудышный. Валериан ловил на себе много взглядов: кто-то изумлялся, кому-то было не очень интересна вся эта история, а кто-то ликовал. Но в этой толпе был также и взгляды искренней радости, которые точно принадлежали его друзьям. И вроде, всё нормально, если бы полярник вновь краем глаза не заметил странную фигуру в балахоне, которая в один момент стояла около коридоров, глядя на Валериана, а в следующую же секунду пропала. Но переполох был недолгим, ведь Родион попытался как-то загладить свою оплошность, а после подошёл к полярнику и протянул руку.       — Видать, ошибся я, Валька! С возвращением в мир живых! — сказал тот наигранно, фальшиво, всё ещё будучи чуть надменным, будто чувствуя, что у него всё под контролем.       На это Валериан лишь сузил взгляд прямо на растерянном Родионе, а после презренно убрал руку детектива от себя.       — Не заслужил ты меня «Валькой» называть, Ужов.       Родион совсем не прореагировал на эту выходку. Напротив, он был аномально спокойным для той ситуации, в которой он позорил самого себя перед всей станцией. На его лице, с которого никогда не спадала самоуверенная полуулыбка, можно было разглядеть его душу — душу сумрачного манипулятора чужими жизнями. Разведя руки в стороны, а после посмеявшись, Родион еле слышно ответил:       — Как пожелаешь… в компенсационных чеках за февраль ты всё равно «Валериан»       Ужов сверлил взглядом сидящего на офисном стуле Ледникова, а тот делал то же самое с ним. Валериан пытался никак не реагировать на провокацию Родиона и его попытки манипулировать, но иногда казалось, что Ужик в этом слишком хорош. Так могло долго продолжаться, если бы не громкий стук тростью, а после следующий за ним выкрик:

— Прекратить балаган!

      Толпа, испугавшись праведного гнева со стороны вышестоящих, разошлась, а прекрасный мерзавец и жадный до правды инвалид всё ещё не могли друг от друга оторвать взгляд, пытаясь переиграть друг друга в битве суровых глаз. Ещё один стук тростью заставил Родиона оторвать взгляд от соперника и посмотреть на того, кто и досрочно прекратил перепалку. Над ним возвышался усталый, но при этом грозный Харков, а рядом с ним стоял Крестов. Во взгляде Родиона всё ещё была та неуверенность, а с приходом Дмитрия в нём проступил настоящий страх. На удивление, вышестоящий не стал отчитывать нарушителей дисциплины при всех, а лишь украдкой взглянул на инвалида, изучая его. После же, переведя взгляд на Крестова и поблагодарив того за помощь в остановке беспорядков, Харков с презрением посмотрел на Родиона, а после сказал:       — Родион, ты меня подвёл. Если не хочешь последствий, приходи в моей кабинет после построения.       — Ха, как будто я всё ещё нахожусь под твоей юрисдикцией, Хорёк. Не забывай… я могу разрушить твою жизнь здесь в три секунды.       — Как и я твою, Ужов. Не возникай.       «Последствия» Харкова были неясны, но если на тебя смотрит подполковник ФСО с таким взглядом, то стоит его послушать. Родион это и сделал, расположившись рядом с подполковником и встав, как оловянный солдатик, но его тихие слова немного напрягали Валериана, а заодно и Харкова. Родион — явно та самая кошка, гуляющая сама по себе. Через секунду агент подошёл уже к Валериану.       — Меня удивляет то, что ты выжил, Валериан. Будь уверен, скоро всё встанет на круги своя.       Что бы это не значило, но Валериана успокаивала лишь мысль о том, что всё может вернуться к обычной полярной жизни. Но не той, которая была в самые первые его контракты, а той, которую он получил совсем недавно. Пусть и эта жизнь была полна травм, риска возможных лишений и опасности смерти, но это было как раз то, что Валериану и надо было. Ему была необходима загадка, которую можно было бы взломать, словно тяжёлый титановый сейф. Пустота, её загадки и в особенности тайна Тамады, которая иногда не давала Валериану покоя, в полном спектре удовлетворяли желание полярника прийти к истине, будь и не однозначной. Но стоило признать, что в этом Пустотном лимбо… легко устать и сбиться с пути, что Валериан и сделал. Он устал участвовать в этой гонке, где не будет победителей или проигравших, ему порой был необходим просто человеческий отдых. Если проблемы продолжат наваливаться, то ещё неизвестно, к чему это приведёт.       А тем временем, Ледников уже стоял… сидел в строю, слушая обращение Харкова.       — Полярники! Все мы знаем, что произошло сегодня. Сегодня наша станция была подвергнута событиями, которые трудно описать, а ещё более трудно описать те последствия и потери, которая она понесла…       Полярники были в разной степени живости, а Валериан был явно не одним из готовых слушать бесконечные речи Харкова, не лишённые ораторского таланта и стальной лидерской подковки. В ней рассказывалось и о потерях, и про обязательный душ, дабы смягчить последствия химической утечки, и про многое другое. В основном, речь подполковника прошла мимо его ушей, заостряя внимание лишь на главных темах…       — Так как большинство полярников лишились кают, оставшись без крова, мы решили подселить к каждому сотруднику У14 одного рабочего из М115. Кому-то придётся спать в своих рабочих кабинетах, но это временна мера. Мы распределили полярников так… — куча фамилий и имён вновь пронеслась мимо ушей Ледникова, вновь заостривших внимание на более важных вещах. — … Валериан… хм-м, а тебе я не слишком завидую. Ты теперь разделяешь каюту с Грачевской.       «Стоп, что?! С Евой? Да вы совсем рехнулись что-ли? В моё священное пространство, мою комнату, мою обитель впускать такое агрессивное и ненавидящее всех существо? Хотя, мне же не в первой. Я ведь и на Большой земле с ней под одной крышей жил… но там была квартира с отдельной для этой дамочки комнатой, а тут мне придётся делить её с ней напрямую! М-да… надеюсь, что я за время пребывания с ней точно не стану таким же агрессивным поклонником видеоигр и японской анимации, как наша дорогая Евочка. Главное, чтобы пить пиво не склонила, а так — переживём. Надеюсь.»       Вскоре, речь закончилась, что дало полярнику законное право уйти от этого шумного места куда подальше. Последствия хлора угасали, но не исчезали, однако и этого хватало для нормальной жизнедеятельности. Открыв дверь в свою каюту, Валериан увидел то, как Ева уже «расквартировалась» — повсюду были коробки с бумагой, рабочий стол был завален принадлежностями, а на стуле красовался тот самый мольберт, а на нём — рисунок Агнии-пионерки, по крайней мере, его набросок. Сама же Ева, сидевши в наушниках, чем-то занималась в своём ноутбуке. Даже несмотря на громкий скрежет двери, Грачевская продолжала сидеть за письменным столом и, лениво проводя взглядом по экрану, изредка кликала.       Еле как заехав в комнату и не потревожив отвлечённую чем-то Еву, Валериан скинул с себя пальто и понадёжнее запрятал контейнер с кристаллом Арктиума, а после проверил, что всё же делает Грачевская. Чуть вытянувшись, Валериан заглянул за плечо девушки, а там… догадаться было слишком просто. Она коротала время в своей любимой визуальной новелле, пролистывая тонны текста в компании виртуальных девушек. Она столь была завлечена чтением текста, что абсолютно не реагировала на действия полярника, попутно поедая кильку в томате — одно из любимейших консервированных блюд Грачевской. Не кажется ли вам, что не только Алисе можно разыгрывать Еву?

— Бу!

      Валериан скорчил страшную рожицу, а после, сняв с Грачевской наушники, громко засмеялся прямо ей в уши, но… получил серьёзный отпор в виде тумака прямо в лицо от испуганной девушки.       — Ай, ты чего, Ева? — потирая место столкновения его лба и её кулака, сказал Валериан.       Только лишь сейчас до Грачевской дошло, что происходит. Её взгляд налился кровью, а сама она была крайне смущена. Лишь вновь взглянув на экран девушки можно было понять, что в новелле началась… романтическая сцена. Смущённая и разъярённая девушка обратила свой гневный взор на нарушителя её личных границ, пусть и каюта, фактически, была всё ещё под управлением Валериана.       — Ты чего делаешь, тюльпанчик? Ты давай, оттюльпанивай отсюда!       — Куда оттюльпанивать, из своей комнаты?       Грачевская отступила, нервно свернув игру и развернувшись к Валериану.       — И эта девушка ещё говорит, что «ВэЗэ» — не симулятор свиданий? — безногий отшутился по поводу слов самой Грачевской, когда они непринуждённо разговаривали по поводу её игровых предпочтений. — Похабщина же!       — Похабщина, зато какая! С сюжетом! — возразила Ева. — А вообще, это не ВэЗэ!       — И что же тогда? Я же точно видел, что эта блондиночка, которая сейчас непотребства вытворяет, была в прошлый раз.       — Это не то… — Грачевская спешно пыталась оправдаться, но краска смущения и не думала слезать с её лица, на пару с гневной гримасой абсолютной смерти. — … это… это модификация!       — То есть ты ради этого специально скачала модификацию, не так ли?..       Евочка лишь растерялась, а глаза её забегали по комнате Валериана в поисках других тем для разговора. Как назло, никакой темы Ева найти не могла, ибо в отличие от её собственной каюты, тут ни плакатов, ни литературы, ни книг. Простым языком, зацепиться за что-то и развить километровый диалог практически нельзя. Простенькая комната для дел житейских, а из вещей, которые не входили в изначальную комплектацию каюты, был лишь классический стул-вешалка и всякое наполнение для шкафов, ящичков и прочего. В этом плане Валериан сильно отличался от остальных полярников, которые подгоняли свои жилые квадратные метры полностью под себя любимого. Взять, например, даже Алису — кровного врага для Грачевской и близкую подругу для Валериана. Рыжая комсомолка притащила и различную тематическую литературу, и оборудовала крепление для гитары, даже приволокла бюст Владимира Ильича для пущей атмосферы идейного последователя коммунизма, на крайний случай — особого любителя советской эстетики. А на фоне всех этих кают, каюта Валериана была девственно чиста от наработок её главного жильца. Интересно, а сможет ли Ева повлиять на типичное течение вещей, наполнив комнату разным добром? Остаётся лишь гадать.       — А что у тебя каюта такая пустая, Валь? — спросила Грачевская.       — Это потому, что я раньше в ней один жил. А теперь-то ты со мной, теперь-то она пустой никогда не будет. — отшутился полярник, повернувшись и попытавшись проехать на своём стуле дальше к кровати, но… упал вместе со стулом.       Грачевская, наконец, отвлёкшись от виртуального мира, заметила неудачное приземление друга, а после залилась злорадным смехом, более походящим на звуки задыхающейся прокуренной гиены, нежели чем на нормальный смех человека.       — Что ты смотришь, помогай! — сказал прикреплённый к стулу полярник.       — Не-не, — ехидно усмехнулась Ева, — побудь пока в таком положении, мне спокойнее будет!       Но после того, как она увидела, что вместе со стулом упала коробка с её набросками, то тут же, с недовольным выражением лица, выражающим и безмолвно смакующим всю неловкость и неприятность данной ситуации, пошла доставать Валериана из плена кресла на колёсиках, в последствии отставив её куда подальше, а самого полярника, особо не скрывая усилий, с которыми она его поднимала, посадила на постель. После же, оперативно подняв тяжёлые коробки с рассыпавшейся, словно стеклянные шарики, бумагой, Ева даже не заметила, как один листочек свеженарисованной, если судить по дате, манги попал прямо к Валериану в руки, а тот даже был рад взглянуть на творения девушки. Та же не на шутку разозлилась, когда увидела, что её работы смотрят без разрешения, но Ледникова уже ничего не могло в состоянии остановить.       Что удивило Валериана, так это то, что судя по стилистике и рисовке, это совершенно другой проект юной художницы. Если её работа по очеловеченным российским городам выглядела неформально и полу-минималистично, то этот проект мог похвастаться большим количеством деталей, интересным дизайном локаций, а также удивляющими глаз ракурсами, что вместе с необычным расположением самих объектов создавало необычную картину. На той странице, которую смог выхватить Валериан, были изображены заводские помещения в гипертрофированном стиле так называемого «дизельпанка», основывающегося на боевых машинах начала двадцатого века. Каждая деталь отдавала технологиями прошлых лет, начиная от общего «цельнометаллического» стиля, заканчивая чёрно-белым цветом картины, чуть более атмосферным для этой вселенной, присущий основному большинству японских комиксов этого жанра.       На первом обороте был показан крупный план завода «Б. О. Г», что внизу расшифровывалось, как «Белгородское Оборонное Горнило». Сам завод напоминал своими размерами монструозный металлический прямоугольник с несколькими трубами и сопровождающими своего неподвижного коллегу здания поменьше. На фасаде стальными буквами было выложено название «Горнила», сверху — аббревиатура «Б. О .Г», а над ней восседал исполинских размеров чёрно-золотой орёл, сжимающий скипетр и державу — герб Российской Империи. Тёмная ночь, что освещалась лишь тусклыми фонарными столбами и фарами едущей чёрной машины под скромным названием «Пётр Великий». Перевернув листок на другую сторону, сюжет продолжался — машина остановилась, а из неё вышел джентльмен в чёрной краснозвёздной фуражке и пальто, а также «Чапаевскими» усами. Прихватив блистающий от хрома револьвер, тот отправляется в глубины завода, ловко минуя прожектора исполинских роботов-стражей, самое слабое вооружение которых — спаренные «Максимы». Но тут на одной из верхних лестниц появляется его заклятый враг — человек в пышной, но при этом не теряющей своей элегантности и строгости формы, а более всего выделялся китель с жёлтой нарукавной повязкой, на которой красовался герб Империи. Даже не выхватив оружия, они начали свой диалог, который более походил на схватку умов, продолжавшаяся под дулом револьверов и блеском военных шпаг. На этом отрывок и заканчивался…       Выглянув из-под листа, Валериан обнаружил то, что Грачевская теперь смотрела на него совсем не взглядом озлобленного страуса, а заинтересованным, будто наблюдающим за реакцией Валериана. Всей своей заспанным, но очень миловидным личиком, на которое спадали несколько непослушных прядей тёмно-синих волос, она ждала оценки своей работы.       — Ну… как? — с восторгом спросила она, позабыв про свою недавнюю ненависть.       — Знаешь ли, очень даже недурно. Визуальный стиль, рисовка, детали… аплодировал бы стоя, если бы мог стоять.       — Серьёзно?! — переспросила Грачевская, будто не веря в то, что сказал Валериан.       На этот вопрос Валериан ответил сухим кивком, но и этого Еве было достаточно — она накинулась на безногого полярника в крепких объятьях, обвивая его своими руками так крепко, как ни один питон не сможет обвить шею своей жертвы. Эти слова многое значили для Евы, ведь никто до этого не хотел взглянуть на её творчество, а услышать слова одобрения от близкого тебе человека — дорогого стоит.       Валериан попытался скинуть с себя девушку-обнимашку, но вскоре понял, что это бесмысленно. Любвеобильная девчушка не хотела отпускать полярника. Интересно, стоит ли за такой благодарностью что-то большее, чем восторг от того, что тебя оценили по достоинству?       Наконец, Ева отцепилась и присела рядом с полярником, на всю ту же койку. Даже далёкие звуки полярничей речи не могли развеять ту тишину, которая образовалась в каюте. Валериан даже мог слышать сердцебиение своей соседки по комнате, которое, кажется, было учащённым, а на её лице вновь проступал румянец. Только вот Валериан не мог понять, в чём же смысл этой «благодарности»? Ведь, как подметил Валериан, Ева показывает свои любвеобильные стороны, в основном, рядом с теми, кто действительно стал для неё верным другом, будь то Таранов или сам Валериан с недавнего времени. А может, это нечто большее? Валериану не хотелось думать об этом, ведь это напоминало ему о февральском инциденте, который сам он пытался забыть всеми возможными для идейного трезвенника способами. Сам же Валериан впал в небольшое уныние из-за нахлынувших на него воспоминаний…       Грачевская обратила внимание на то, что полярник, ведомый прошлым, грустно свесил голову, а глаза отрешённо направил куда-то вдаль, за две тысячи ярдов. Сначала чуть потрепав полярника, а после мягко толкнув в плечо, Грачевской, наконец, удалось пробудить его от временной хандры.       — О феврале грустишь? — спросила Ева, в голосе которой тоже проглядывалась вселенская грусть.       — Ага… ненавижу Родиона. Судьба, как назло, заставила меня работать именно с ним. Хе, почему же мне так не везёт?..       — Жизнь — в принципе штука несправедливая и логическому анализу не поддающаяся. — ответила Ева, понимающе похлопав полярника по плечу. — Да и не ты один страдал, паря, не ты один. Помнишь случай в баре, да?       «А как же его не помнить? Такое не забыть, уж точно. Всё в этом моменте мне запомнилось, начиная от причин, заканчивая окончанием. Я сидел тогда в местном баре, лениво запивая горе минеральной водой. Да, в таких моментах я жалел, что был идейным трезвенником… В мою голову приходили разные мысли насчёт февраля, который навсегда оставил отпечаток на моей душе. За это стоит благодарить Родиона, псину паршивую, без совести, чести и водительских прав. Обычно мне легко давались потери, но именно эта пронзила меня в самое сердце, а заодно и моих близких друзей, а в особенности — Еву. Она разделяла мою горечь по этой утрате, которую я всё ещё ненавижу вспоминать, предпочитая думать, что её не было… Защитная реакция моего организма и разума, что могу сказать.       У меня зазвонил телефон, а из трубки явно доносился голос Грачевской.       — Валериан, ты куда ушёл?! — спросила Ева. — Мы тебя везде уже проискали, я… я! — Ева, казалось, собралась с силами. — Я за тебя волнуюсь! Я… я не хочу, чтобы ещё и ты… м-да.       — Не волнуйся, Ев. — сказал я, облокотившись на барную стойку. — Я не умру раньше того, как я захочу.       А затем я сбросил трубку. Ко мне подошёл бармен, который до этого наблюдал за мной и моим разговором.       — Жена волнуется, да? — ехидно спросил бармен, протирая одну из кружек.       — Если бы… — многозначно ответил Валериан, ещё раз хлебнув из кружки с водой.       — А вообще, чего ты только воду хлебаешь? Не желаешь повысить калибр?       — Я… этот… трезвенник. Идейный.       — М-да, вот что, а трезвенников в баре впервые вижу. — чуть усмехнувшись, сказал бармен. — Ну, ладно, не хочешь опохмеляться — выбор твой, компадре.       И я вновь погрузился в свои размышления… Почему же жизнь настолько несправедлива? Почему всяким там олигархам и буржуям живётся настолько сладко, что они, кажется, вообще не испытывают такие тяжбы, как у простого народа? Почему нам, простым людям, живётся настолько плохо? Нет, не то, чтобы я был бедным… Денег у меня много, по крайней мере для моей жизни. Как никак, я уже закрыл тогда четыре годовых контракта на полярных полюсах, все на северном. Может, в моей жизни необходимо разнообразие? Север — слишком близко к моему дому, к моим друзьям. Словом, всем тем, что сближаем меня с моей личной… утратой. Годовой контракт на юг — вот, что мне нужно. Прямиком на Антарктиду, на станцию «Восток»… да-да, именно так я когда-то и решил поплыть на эту станцию.       А тогда мне надо было лишь свыкнуться с утратой. Я не хочу даже вспоминать тот злополучный февральский день… этот говнюк даже компенсацию не выплатил. Хотя, тут идёт вопрос чести. Променяю ли я своего любимого человека на разноцветные бумажки? Хотя, а чего томить, если человека уже нет? Я оглядел практически ночной бар. Повсюду кипела жизнь, даже несмотря на позднее время, а я — ни сном, ни духом, чего же они такие бодрые. Остаток февраля, который выдался уж слишком холодным и зимним, я провёл в глубокой тоске. Может, из-за этого я не понимаю счастливых людей? Пробую проецировать их счастье на свою, отличающуюся от них, жизнь, а в последствии горюю из-за этого? Может, я сам себе злодей?       Я посмотрел на работающий в заведении телевизор. Опять новости про сраную войну… хотя, тут её малюют, как освобождение Сибири от террористов-сепаратистов. Я много насмотрелся на подобные «анти-террористические» войны, что я… я уже устал смотреть на эту подлую несправедливость, когда обычные граждане и солдаты становятся разменной монетой между лидерами мнений. Мне стало тошно от осознания того, что от рук моего соотечественника погибает мой же соотечественник, пусть я и ни того, ни того не знал. Я отвернулся от телевизора, дабы найти своему взгляду новую точку опоры.       И тут, колокольчик на двери зазвонил, а сама она открылась. В комнату вошла тепло одетая девушка в чёрном, подобно моему, клетчатом шарфе и сером монотонном пальто. Она подсела ко мне, а я сразу узнал в её образе Еву Грачевскую. С чуть уставшими глазами и немного припорошённая снегом на своей голове, она несколько секунд молча смотрела прямо на меня. Временами она могла не походить на ходячий стереотип, а побыть обычной девушкой. Признаюсь, что красивой и в каком-то роде привлекательной.       — И как же ты меня нашла? — спросил я, потягивая воду из гранённого стакана, словно хлебал что-то покрепче.       — Это единственный бар в округе, в котором можно хоть что-то найти для таких трезвенников, как ты, Валь. — сказала девушка, а после обратилась к бармену. — Товарищ бармен, бутылку «Северского», пожалуйста. И ему воды тоже… на посошок. За мой счёт.       Та сразу раскрыла портмоне и достала несколько сторублёвых купюр, а после недолгого ожидания получила заветный хмель, а я — стакан воды. Признаться честно, я никогда не пробовал алкоголь и не буду, ведь я — трезвенник, но что меня удивляло, так то, что это самое «Северское» обладало странным для отечественной хмельной продукции соотношением цены и качества. За относительно недорогую цену, «Северское», по словам быстро и эффективно пьянеющей Грачевской, было лучшим за свои деньги. Не дотягивало до более дорого и утончённого пива, но и не богомерзкая «Черновка». Ей, наверное, всё ещё стыдно за тот Новый год.       — Пошли, развеемся? — сказала Ева, пересчитывая сдачу с покупки хмельного, а также протягивая мне руку.       — Ну… там холодно, снег… русская зима.       — А мне казалось, что ты любишь снег… — проговорила Грачевская и чуть задумалась, но все её попытки в составление аргументов переросли в обычные завлекания на улицу. — Ну, давай же! Пошли!       Со скрипом в сердце и в коленях, я поднялся с удобного барного стула перед стойкой и был вынужден идти за своей подругой. Пробыла она в баре настолько малое время, что даже иней на её ресницах и небольшая часть снега на волосах растаять не успела. Интересно, с чего её так быстро обслужили? Может, что особо не будет меня удивлять, она тут частый клиент?       Колокольчик на дверях прозвонил, а мы с Грачевской вновь оказались в русской реальности. Везде эти огромные серые человейники, предательски красивый, но такой тоскливый неон ночных магазинных табличек… Все они наводили не то тревогу, не то тоску. Только вот тоску по чему? По прошлому, по будущему? По тому «далёко», о котором напевала Алиса? А может по чему-нибудь сакральному для каждого из нас? По крайней мере, в компании с Евой я чувствовал себя более… живым? Когда я шёл сюда я воистину чувствовал себя плохо, а душу мою терзали несуществующие, но больно ранящие стервятники. Но когда я шёл с Евой… я чувствовал, что мне намного лучше. Теперь и человейники выглядели по-своему красиво, хоть и отрешённо от нашей реальности, да и неон не так раздражал, скорее притягивал своей яркой причудливостью на фоне закатного вечернего неба, что могло поразить даже самого бывалого художника-пейзажиста, настолько мне тогда оно казалось красивым и притягивающим. Интересно, из-за чего же… нет, почему же? Почему только из-за факта присутствия в этой прогулке Грачевской мне становилось более легче на душе, а привычно раздражающие меня вещи становились лишь простым эхом, не оставляя таких гневливых дум? Может, что слова про то, что я не переживу и дня без своих друзей, в абсолютном одиночестве… может ли быть, что это правда?       Мы пошли дальше, просто прогуливаясь. Без конечной цели, её никто из нас двоих не знал, просто душе хотелось гулять по этим зимним просторам, завлекавшим меня своей самобытностью. Даже несмотря на то, что на улице было градусов… -23 по Цельсию, нам хотелось всё больше и больше гулять по этой зимней сказке, невзирая на риски простудиться. Падающий хлопьями снег, примечательный своей исключительной и непорочной белизной, дополнял картину русской идеализированной зимы. Холод приятно жёг неприкрытые щёки, а ботинки ритмично разбивали небольшие льдинки на дороге, которые когда-то до заморозков были обычными лужами. Казалось, что в тот момент я позабыл даже о своей трагедии, отдавшись прогулке с Евой. Тоска моя забылась под тяжестью снега и простой душевной радости, что со мной ещё хоть кто-то остался.       В один момент, я увидел рекламу вступления в… ЧВК. Вот, вроде наёмничество запрещено, да под предлогом военной службы против сепаратистов даже такое могут пропихнуть. Хм-м, ЧВК… «Чайка»? Знакомое название, не её ли бойцов я видел в том Пустотном видении? Получается, что тогда я наблюдал не простые ледяные пустоши, а то, как отряд наёмников продвигался по сибирским лесам, дабы добраться до невесть чего. Может города, а может военной базы. Но тогда я этого не знал, а моё внимание лишь зацепилось за сам факт наёмничества, который я не любил со времён Чеченской. Я начал пристально смотреть на горящее неоном объявление, а в моём взгляде, наверное, отражалась вся ненависть к братоубийственной гражданской войне. Вовремя меня отвлекла Ева…       — Пошли, Валериан. — она потянула меня за плечо моего коричневого пальто. — Нечего зимой стоять, простудимся ещё. В здоровом теле — здоровый дух!       — Какая Алиса тебя ещё укусила, что ты про здоровый дух говоришь?       На этот риторический вопрос она не ответила, ведь сразу же, подвергаясь своей немного мечтательной натуре, начала обхаживать средь заснеженных улиц. Скорее всего, это было лишь предлогом для того, чтобы пойти дальше по снежным просторам, вместо того, чтобы я вновь начал свои философские думы. Вскоре, мы вышли к практически безлюдному парку. Снег, всё ещё падавший, а также совсем наступившая ночь, освещаемая лишь светом фонарных столпов и фарами редких проезжающих машин, нагоняли необычную атмосферу. Мы присели на холодную лавочку. Чёрт, мне кажется или… да, это то самое место из моего вчерашнего сна, в котором я вспомнил ту беловолосую девушку, впоследствии оказавшуюся Агнией. Интересно, чего же меня так тянет к этому месту? По крайней мере, я тогда не задавался такими вопросами, а лишь отдыхал, развалившись на скамейке и чуть запрокинув голову вверх.       — Знаешь, Ев… а чего ты вообще гулять пошла?       Та же в ответ вопросительно хмыкнула, не понимая суть вопроса.       — Ты же обычно дома сидишь, в компании с миром виртуальным, на улицу не выходишь. Так что же тебя побудило выйти на улицу?       Ева заметно замялась, а её и так порозовевшее от русского мороза лицо приобрело ещё более красный оттенок.       — А я… это-о…       Чтобы снять напряжение, она взяла один из локонов и начала закручивать его. Кажется, эффекта, в отличие от Алисы, не возымело.       — Я… потому что я волнуюсь за тебя, дурень! Уходишь ночью непонятно куда, после такого-то… естественно я волнуюсь…       Та обиженно скрестила руки на груди, а после отвернулась в другую сторону. Надо было признать, что по отношению к Еве это был прогресс — не просто вытащить её из комнаты, но и заставить её прогуляться без особой на то причины. А может… может, причина всё же была? Причём, причина стоящая? Может, причина далеко выходит за рамки лишь Евиного «волнуюсь»? Может быть…. Может всякое быть, главное не пропустить тот самый момент, когда надо действовать, а не беспомощно наблюдать за действиями.       Тогда я встал со скамейки и посмотрел в небо. Бесконечная чёрная пелена, застланная миллионным светом многочисленных звёзд и освещаемая пепельным светом далёкого новолуния. Холодный далёкий космос, который связывал всё в системы, галактики, вселенные… И мы — лишь маленький край этого огромного механизма, названного «вселенной». Мы — лишь окраина вселенной, да и явно не единственные, кто её населяет. Только не доросли мы ещё до того, чтобы узнать точный ответ на вопрос, какие формы жизни от нас отделяют сотни и тысячи световых лет. Может, что свет их звёзд, который мы видим, уже давно погас? А света нашего Солнца они и не видят? Вопрос Агнии о звёздах всё ещё интересовал меня, ведь больше задумываясь над этой дилеммой, всё чаще я менял свой ответ. То думают, то не думают… Так или иначе, мне надо определиться в том, что же для меня есть счастье. Анализируя самого себя я понял, что для меня есть два счастья — личное и глобальное. Но… я даже не знаю, что же для меня счастье «личное», а что — нет. Рано делать выбор, но пора думать об этом. От всех этих мыслей у меня разболелась голова, мне требовалось развеяться…       Моё внимание привлекла большая кучка снега. Раскинув руки и закрыв глаза, я расслабил зажимы протезов и упал прямо в мягкий снег. Сразу же я ощутил жгущийся холод, что пронизывал все фибры моей души, но мне сейчас было не до него. Я просто радовался, что в моей жизни ещё остались простые житейские радости: будь то люди, поддерживающие и остающиеся со мной, или же просто взять и упасть в холодную и мягкую гущу снега. Я и дальше смотрел в небо, не заостряя внимание ни на раньше раздражавшем городском неоне, ни на серых Хрущёвках. Я лишь смотрел в небо, отданный мыслям и холоду…       А на меня смотрела Ева непонимающим взглядом. Свесив голову со скамейки, та, ухмыляясь, спросила:       — Ты хотя бы не на жёлтый снег присел, дурак? — но следующие слова были не очень ожидаемы, если оглядываться на её прошлую фразу. — Чего ты тут вообще разлёгся? Простудишься…       — Да так, решил на звёзды посмотреть, отдохнуть. Не хочешь присоединиться?.. — спросил я, но та лишь отвернулась, наверняка обижаясь. Для наглядности я скатал из снега небольшой снежок, а после метко кинул Грачевской прямо за шиворот. — Снег, как ты видишь, холодный, бодрящий.       Я разбудил вселенское зло. Та, что-то про себя проговаривая, нервно обернулась, а после, отложив всё ещё закрытую бутылку хмельного яства, встала и сама скатала снежок и таким же снайперским выстрелом зарядила мне прямо промеж глаз. Убрав заснеженной перчаткой снег с глаз, Ева, возвышаясь надо мной, с Алисиным азартом проговорила:       — Один-один, Валериан! Игра продолжается!       Я резко встал с сугроба и начал торопливо катать следующий боеприпас, но неожиданно воспрянувшая духом затворница приготовила мне неприятный сюрприз — за несколько секунд в её руках было множество снежков, которые она намеревалась бросить прямиком в меня. Приведя в действие ручную артиллерию, я еле как смог увернуться, а после всё же скатал несколько снежков и, перемещаясь быстрыми рывками, закинул несколько в Еву. Неожиданный детский азарт и кураж захватили нас, хоть мы уже и давно не дети. Мы в тот момент чувствовали себя свободными от всех обязанностей…       После продолжительной снежной перестрелки мы устали, да и я в сугроб упал из-за неудачного манёвра на гололёде. Как и в тот раз, я расслабился и расставил руки, отдыхая и отдаваясь снегу. Но на этот раз… на этот раз кроткими и скромными шажками ко мне подошла Ева и тоже решила полежать на снегу. Мы практически соприкасались руками в тот момент, а оба думали о чём-то вечном… о жизни, о космосе, о смыслах… о многом думали. Но всё же я решил поинтересоваться, почему же Ева решилась заработать шанс на простуду, немного полежав со мной?       — И чего же ты, Грач, решила со мной полежать? Ты же отказывалась раньше.       Та потупила взгляд, всё ещё смотря на небо, а после, чуть прерывающимся голосом сказала:       — Пиво надо было охладить, пиво должно быть ледяным. И да-а… — та повернула свою голову, припорошённую снегом, в мою сторону, а наши взгляды соприкоснулись. — Не называй меня «Грачом», дурень!       Та засыпала меня сверху снегом, но мне и так было комфортно, ведь я точно знал, что ещё остались люди, которых я могу назвать своими «близкими друзьями». Может быть, даже «родственными душами»…»       — Всё прошлое вспоминаешь? Я тебя понимаю… меня эта утрата… тоже сильно зацепила… — Грачевская облокотилась на Ледникова и положила руку на плечо. — Но всё же, даже несмотря на утрату, Валериан… как она и говорила, ты должен дальше идти за своей мечтой, даже несмотря на смерть твоего любимого человека.       — Я понимаю, но… после смерти отца… этот человек был единственной моей «родственной душой». Сначала потерял одну душу, после другую… теперь у меня нет её. Я совсем один.       На это Ева отреагировала резко и бурно, в своём привычном стиле. Но стала бы Ева, ведомая лишь своим обычным характером и настроением, так реагировать на душевные страдания своего друга? Она, скорее всего, рассмеялась бы, да и пошутила, но здесь… она прекрасно понимала его, ведь та потеря, которую он пережил, прошлась катком и по самой затворнице. Только вот… что это за потеря такая была? Валериан прекрасно знал ответ, поэтому и не хотел часто вспоминать проклятый февраль.       — Но теперь… теперь у тебя есть место для новой родственной души. — Ева начала говорить восторженно, будто пытаясь чего-то добиться от Валериана. — Может, пора смотреть в будущее, а не натыкаться на грабли прошлого? Может, пора выбрать замену?..       — Замену?! — Валериан гневно огрызнулся, что не входило в его стиль общения. — Этот человек… он незаменим! Никому её не заменить, ни-ко-му!       — Но… если ты останешься там, погружённый в мутную воду прошлого, ты никогда не выберешься на песчаный берег счастливого будущего. Вода будет тянуть тебя внутрь, но ты должен… понимаешь… — Ева начала запинаться в словах, будто эти слова были для неё действительно чем-то важным. А может, они и были таковыми? — Раз уж так случилось, то так тому и быть, ничего уже не изменить. Тебе, понимаешь… не надо себя винить. Ни себя, ни Родиона.       — Этот человек — мерзавец, из-за него этот февраль и вообще отложился в моей памяти! Я его ненавижу, пусть и пытаюсь это скрыть! А я… я жалкий. Я не смог уберечь себя и этого человека от февральского инцидента…       — Перестань себя винить, разве не это ты говорил многим из нас, Валериан? — голос Евы наполнился дрожью, а сама она посмотрела Ледникову прямо в оставшийся глаз. — Пора выбирать, Валериан… будешь ли ты жить в иллюзиях прошлого, каждый день мучая себе или же… найдёшь того человека, который стал бы тебе родственной душой. Того человека, с которым ты обретёшь своё собственное счастье, которое тогда потерял. Может, это буде…?       — Я и сам не знаю, что такое для счастье… Да и вообще, не лезь сюда со своими нравоучениями, мне никто из вас не нужен! Если вы не понимаете то, что я пережил, так и идите отсюда! Все!       Ева опешила от таких слов. Ещё несколько секунд назад опираясь на Валериана и ложа свою маленькую руку на плечо полярника, та лишь отстранилось от него. В её глазах были еле различимые слёзы печали. Неровной походкой она встала с кровати, а после с сожалением и слезами посмотрела на только что осознавшего, что он наделал, Валериана.       — Ты хочешь… чтобы я ушла?.. — спросила она надрывисто, пока в глазах ещё пуще наворачивались слёзы.       Её голос выглядел даже не разочарованным, а преданным. Валериан, всё ещё находясь под действием странного куража, захватывающим его сознание, не был намерен давать Еве уйти «вот так просто». Его взгляд был переполнен неясным для него самого гневом, который он не мог контролировать. Но сейчас ему не нужен был контроль — ему нужна была удобная подушка для битья, чтобы выместить все свои эмоции, накопившееся за долгие годы томящихся где-то в глубине разума чувств.       — Да, ушла! Где ты, там и проблемы, Ева! — Ева смотрела на Валериана опустевшим взглядом, хватаясь за сердце, испуганно дрожа и учащённо дыша. — Все вы… все, без исключения… лишь лгали мне. Лгали, что готовы прийти на помощь в трудную минуту. Но тогда, когда мне реально потребовалась помощь… кто пришёл?       Ева хотела что-то сказать, но Валериан, резко ударивший по стоявшему рядом офисному стулу, оборвал её попытки к завершению конфликта.       — Все вы, без исключения… все вы мне лгали. А я вам никогда не лгал! Я душу перед вами изливал, все секреты рассказывал, но вы, ох-х, вы… Кто ко мне в феврале пришёл? Только ты. Но и ты стала плясать на моих костях, лишь насмехаясь над моей утратой! И именно ты…       Еве было достаточно — быстро смахнув слёзы правой рукой, та взяла фотографию со стола Валериана. Ту совместную фотографию, где были все друзья Валериана, собранные вместе прямиком в канун Нового года. Где улыбалась Алиса в ярком зелёном платье, чуть пьяный Зебрин танцевал с бутылкой яблочного сидра, Крестов и Таранов махали в камеру… даже любительнице пенного нашлось тут место. Как и Валериану. Как и Женьке…       — То есть ты хочешь сказать, что ни один… ни один из этих людей тебе не помог?! — Ева активно махала фотографией в стеклянной рамке. — Они для тебя ничего не значат, не так ли, Валериан? Все их старания, попытки принести тебе счастье и как-то помочь… я поняла, что для тебя значат друзья. Ответ…       Замахнувшись на Валериана фотографией, Ева воспылала истинной ненавистью к Валериану. Не такой детской и наивной, какой она была раньше из-за его розыгрышей или шуток, а самой настоящей. Голос Евы со странным преданным содроганием произнёс окончание фразы…

Ровным счётом… НИЧЕГО!

      Со свистом фотография полетела полярнику прямо в лицо. Удар был не из приятных — помимо сильного столкновения… стекло рамки раскололось. Вылетевшие осколки оставили несколько кровоточащих шрамов на лице Валериана, что в сочетании со жгучим эффектом хлора давало адские ощущения. Но Ева не планировала останавливаться…       — Но ты погряз… погряз в своей правде! Тебе кроме неё ничего не нужно, даже та самая «замена», о которой ты так говоришь! — В порыве ярости та схватила рядом стоящую тарелку, из которой недавно ела кильку в томате. — Тебе больше не нужны мы… мы лишь инструмент в достижении твоих планов! Ты жалок, Валериан. Тебе не нужна любовь, тебе не нужна дружба, тебе не нужны те люди, ради которых…

Ты когда-то… ЖИЛ!

      Тарелка полетела в лицо полярнику и с неприятным хрустом фарфоровой посуды разлетелась на мелкие кусочки, вновь раня Валериана. Он стоял в таком же ошеломлении, в котором и когда-то стояла Ева. Ледников ничего не мог поделать с самым собой, застыв, ожидая своей участи.       — А ведь я тебя когда-то любила, Валериан… — Ева достала со столика ещё одну фотографию, на этот раз показывающую Грачевскую, стоящую в обнимку с Женей и Валерианом в каком-то летнем парке аттракционов. — После твоей утраты я хотела стать тем, кто примет на себя удар вместе с тобой! Я хотела быть с тобой и в горечь, и в счастье, но… теперь ты стал таким. А у нас ведь всё могло с тобой выйти, если бы не ты, не твоя ложь, эгоизм и желание сделать всё своими собственными руками! А в итоге… что ты ими сделал…

ТЫ ЛИШЬ ИСПОРТИЛ ВСЮ МОЮ ЖИЗНЬ!

      Ещё одна фотография полетела в Валериана. Благо тот успел среагировать и закрыться руками от летящих прямо в него режущих осколков стекла от рамы. Сама же фотография медленно падала на пол, пока на неё стекала свежая кровь полярника, сочащаяся из ран, что были вскрыты болезненным прошлым.       — Но знаешь… я это могу всё закончить. Закончить прямо сейчас, без лишних движений, слёз и печали. Только скажи мне и я… — Ева залезла в закрома своего лабораторного халата, доставая… — Сорок четвёртый калибр… цельнометаллическая оболочка. Познакомься с моим маленьким дружком. Револьвер «Уэльсон», модель — «Удав». Эта змейка питается шестью патронами сорок четвёртого калибра и имеет достаточную останавливающую мощь для того, чтобы с первого выстрела прикончить человека.       В её руке блеснул револьвер, направленный прямо на Валериана. Своим красивым хромом он игриво поблёскивал на свету старой лампы, а в его хромированном барабане можно было увидеть часть застывшего в ужасе лица Валериана. Выходит, что у Евы… есть оружие. И она явно не в себе. Дело складывается невероятно плохо. Та взвела курок, но явно не готовилась стрелять — палец всё ещё был вне скобы, а значит и вне спускового крючка. Только Валериан хотел закричать и позвать на помощь, так тут Ева вновь пригрозила оружием, направив его прямо промеж глаз полярника.       — Тише… не зови на помощь. Никто не любит лишних свидетелей, ведь так? — спросила Ева, не отпуская револьвер. — Можешь меня считать убийцей Че, если хочешь. Можешь даже пожаловаться в СБ, как верный делу детектив. Если честно, то было бы лучше, если бы ты не вылезал из гроба, всем только спокойнее будет. Ты не осознаёшь своего деструктивного влияния на всю станцию, на своих друзей и на себя самого. Мой выстрел будет для тебя лекарством, последней трапезой в последний день жизни… История меня всё равно оправдает…       Неожиданно, та отвела курок обратно в безопасное положение, а после извлекла из барабана патроны. Завидев испуганное… нет, даже ужасающее своим предсмертным ужасом лицо Валериана, та лишь легко рассмеялась, спрятав револьвер обратно в кобуру.       — Не волнуйся, ты пока НАМ ещё нужен. Кое-кто положил на тебя глаз. Они хотят избавить тебя от аномальных страданий, вернуть тебя, а заодно и всю Антарктиду… к нормальной жизни. Убивать тебя — это выстрел в свою же собственную ногу. Пока тебя рано посвящать во все подробности, но… — Ева, уходя из каюты, обернулась и сказала напутствие…

— Запомни… в спецслужбах не любят стукачей.

      Легко рассмеявшись, психопатка вышла из каюты, оставив Валериана в комнате, полной битого стекла и разбитых воспоминаний. Валериан, только что осознавший, что сейчас произошло, удивлялся всему. Он не мог даже подумать, что за шкуркой гневливой девушки может скрываться такая ранимая особа… а ещё более, что эта особа — убийца Че. Или может, что она не была убийцей… так или иначе, её слова, её действия, её ярость и блеск хромированного револьвера — всё это наводило на него ужас даже после нескольких минут, как опасность бесславно сгинуть от пули психопатки миновала. А ещё больше Валериан не мог ожидать от самого себя. Вновь, поддавшись эмоциям, ослепившим его разум, он лишился чего-то, прямо как в том разговоре с Агнией. Он вновь себя повёл, как самый настоящий предатель. Всё, что оставалось делать Валериану, так смотреть на отворённую дверь своей каюты, через которую несколько секунд назад вышла Грачевская — одна из тех, кто действительно был с Валерианом, несмотря на все невзгоды, пусть и сам полярник этого не замечал. Ведь именно он виноват в том, что произошла эта взбучка. Ведь именно Ева смогла бы стать той самой родственной душой, но… Валериан похоронил всё одной фразой, обронённой из-за плохого контроля собственных эмоций и сердца. Может, сам Ледников и был прав.       Может, Валериан действительно жалкий?       Тот, с чувством опустошённости на душе и смахнувши разбитое стекло, лёг на кровать. Лицо и руки Валериана всё ещё кровоточили, но самое страшное ждало Валериана в его собственном разуме. Сердце бешено колотилось, а в голове то и дело повторялись мгновения ярости Грачевской. Ярости того человека, который явно любил Валериана, если бы не его собственные грехи… Непривычно было ощущать такую «укороченность» собственного тела, но даже сам факт такой атмосферы не препятствовал раздумьям полярника…       «Чёрт… я становлюсь всё хуже и хуже. Может, мне и действительно никто не нужен? Но не потому, что я смогу со всем справиться, а из-за того, что я только всем досаждаю, принося несчастье своими эмоциями, выплёскивающимися наружу в самый неудобный момент. Тот человек, который оставался со мной всегда, даже несмотря на свою колючую репутацию и характер… даже он, проявив ко мне доброту и сострадание, не избежал участи быть подвергнутым моим жёстким высказываниям, которые, кажется, ранили этого человека прямо в душу… вызвав такую «взрывную» реакцию.       Не могу сказать, что же именно Еве было от меня надо. Её слова про «новую родственную душу», все попытки успокоить меня… может, я ей не безразличен? Но даже несмотря на все попытки справиться с собственным прошлым, я не могу забыть этот февраль… Я не могу забыть вину и долг перед тем, кто погиб в тот миг. Этому человеку я обязан жизнью, а я его так… упустил. С этого момента меня гложет немая злоба к тому человеку, из-за которого и случилась эта трагедия — Родион. Хотя, дело уже давно закрыто, почему же я всё ещё испытываю к нему ярость? Ведь… уже столько воды утекло. Хе, а ведь именно это мне говорила Ева. И именно это я говорил Агнии и Мише…       Может, мне надо пересмотреть себя? Начать всё с чистого листа? Отбросить все старые обиды и раны, взглянув в будущее с горящими от свершения и воли глазами? Может быть… но смогу ли я сам свыкнуться с «таким» собой? Буду ли я — мной? Мне явно стоит пересмотреть свои взгляды на жизнь, на прошлое и смерть, но… тогда я перестану быть самим собой, но это лишь создаст новые проблемы. Может, продолжить гоняться за правдой? Хотя… всё же, у меня есть два пути. Продолжить гнаться за правдой… или же вновь стать нормальным человеком. И именно между этими двумя выборами я разрываюсь, находясь где-то посередине, словно цепями прикованный к двум огромным булыжникам, что манят меня спрыгнуть в одну из пропастей. Может, это и есть мой путь — постоянные скитания? Но одно я знаю точно… я устал. Может я и хочу раскрыть тайну Пустоты, но… когда я последний раз нормально спал? Дней пять назад? Я… действительно хочу спать. Если всё дальше так пойдёт, то я даже не знаю, что со мной будет. Как и говорила Ева, надо делать выбор. Надеюсь, что он будет верным.»       А тем временем, Валериан, находясь в раздумьях, уже несколько раз проворочался в постели, прежде чем уйти в кратковременный, но столь необходимый усталому полярнику сон. Вырубившись, он смог увидеть то, чему был безмерно рад — сон. Обыкновенный сон. Но вёл ли он к Пустоте вновь, или же был отрадой для чудаковатого и неоднозначного полярника?       «За долгое время… нормальный сон. Сложно представить, что такой человек, как я, всё ещё может видеть сны. Интересно, а как я ещё не рехнулся? Нет, я говорю абсолютно серьёзно. Станция в упадке, полярники даже не знают, во что верить! У множества из нас нет даже и веры в следующий день, ведь никто не знает, что же там будет…       Ну что, Валериан, доволен, а?! Доволен, тварь дрожащая?! Захотел он разнообразия, блин!.. Господи, что же со мной стало? Что же я натворил…       Все даже не знают, что дальше будет, а я точно знаю, чем завтрашний день обернётся для меня. Ответ лаконичен и прост — всё обернётся новыми загадками… и лишениями. Возможно, что даже смертельными лишениями. Если честно, то тема смерти для меня всегда была… чем-то странным. Вроде бы уже знаешь, что человек умер — его уже никак не вернуть, из-за чего страх перед смертью лишь нарастает. Но при этом, осознание, что смерть неизбежна… дарует свободу. Главный вопрос — насколько быстро ко мне заявится трухлявая старуха с косой? А может быть, и не совсем старуха? Смерть к каждому приходит разная. Да и мы умираем… по разному. Мне всегда было просто смотреть на последствия смерти — кишки, трупы и прочее зрелище, но когда я вижу, как этот человек умирал, отчаянно борясь за свою жизнь… тогда меня настигает холодный страх. Страх от осознания того, что это может произойти со мной. И из всех смертей, со стороны психологии, меня всегда пугали самоубийства. Я всё ещё не могу понять их… тех, кто добровольно лишает себя всего, чего только имел. Тех, кто направляет дуло ружья себе прямо в лицо. Тех, кто с закрытыми глазами шагает прямо навстречу беспечному полёту. Тех, кто завязывает покрепче узел… У меня не хватило бы духа убить себя. Самое страшное ты осознаешь тогда, когда начинаешь думать. Я не могу представить ту ситуацию, в которой самоубийца, уже совершив роковое действие, осознаёт, что хочет жить, но… он уже прошёл точку невозврата. Он уже спрыгнул с моста, а теперь лишь ожидает скорой смерти. Он уже вскрыл вены, а теперь, изливаясь кровью, понимает, что же он натворил. Он уже убрал из-под ног табуретку, повиснув, а после поняв, что он хочет жить. И когда он будет тщетно смягчить падение, отчаянно искать бинты или захлёбываться в собственном удушье, он наконец поймёт главную привилегию живых — возможность жить.       У меня есть ощущение, что в моём разуме прогрессирует странное безумие, которое рано или поздно погубит меня. Обернётся мне боком, перерезав глотку во сне, оставляя тем же ножом на голой спине вырезанную надпись «Очередная жертва Пустоты». Но мне порой кажется, что я просто ищу себе оправдание. И нахожу его в Пустоте — моём личном мучителе. Я действительно черствею, хотя… нет, наоборот. Мои эмоции всё чаще и чаще вздымают свой флаг над моим разумом, топором оставляя в нём глубокий раскол. Кульминации этого действа я уже видел, взять ту же ссору с Евой… Господи, да чем я думал вообще?! Я нагрубил одному из немногих людей, который действительно пытался помочь в моих существенных проблемах! И она… просто ушла. Не дожидалась от меня извинений, не грубила, а просто ушла. Сделала то, что я и просил — оставить меня одного… Надо точно перед ней загладить вину…       В последнее время я то и делаю, что своими попытками добраться до истины рву последние нити связи со своими друзьями. Пустота меня захватывает, не давая мне и шанса оставить в моей жизни всё, как было раньше. Раньше было просто, не надо было рисковать своей жизнью и каждый день испытывать то, из-за чего любой человек, не знакомый с Пустотой, упал бы замертво. Мне ещё повезло, что я выжил в моменты моих первых погружений, ведь много полярников что из первой, что из второй волны заражения погибли. Я не просто жив, мне немыслимо повезло. А возвращаясь к друзьям… да что о них говорить, если я практически убил одного из них? Что же на меня тогда нашло… Или же это был не я? Как и в тот момент, когда Крестов напал на нас с Агнией несколько дней назад? В его глазах отчётливо была видна чёрная и холодная Пустота, а я… я в тот момент не контролировал своё тело, провалившись в такую же Пустоту. Так или иначе, что сделано, то сделано — Таранову ещё повезло, что выстрел пришёлся по плечу, а не по голове, как того хотел Родион.       А вообще, что хочет этот Ужик? Я до сих пор не могу понять мотивацию этого самоуверенного мерзавца, который, кажется, плюёт на вышестоящего Харкова со Спасской башни. Эта змея ползёт сама по себе, никак иначе. Его действия, заманивание меня в СБ, попытка моими же руками убить Таранова… всё это походит на какой-то сложный план. Эта змея не так проста, как её малюют. У меня был опыт общения с ним раньше, он далеко не так прост, хоть и пытается таковым показаться для всех. А вот со мной он не церемонится, ведь знает то, что знаю я. Но для чего тогда все эти игры в манипулятора? Загадка…       А ещё большей загадкой для меня стало поведение Агнии. Она, как и Алиса, что тоже странно… так, соберись с мыслями! Агния, как и Алиса, не удивились тому, что я жив. Но… почему же? Алиса была такой задорной и энергичной, а после смерти Че она впала в траур, из которого долгое время не выходила, а как только я лично встретил её, не наблюдая со стороны, она сразу же стала «той самой» Алисой, которую я давно знал. А Агния — вообще ходячая беловолосая загадка. Мало того, что она решила сменить имидж на прежний, так ещё и стала холодной, отстранившись от меня. Ещё и накричала на Алису, хотя та всего лишь её протеже… Всё ещё удивляюсь, что она вообще делает в медицине. Ладно, она будет приглядывать за мной на тот период, пока я буду инвалидом, вроде она сама это говорила, но… всё это очень странно. Эти изменения характеров, мои собственные причуды… они вновь создают у меня эффект дежавю. Я помню, что когда-то испытывал похожие, но чуть изменённые чувства и эмоции… Странно.       Я отвлёкся от своих размышлений, а мой разум решил показать мне сон… Я находился в подвале старых катакомб, может быть в развалинах бомбоубежища. Всё выглядело заброшенным, будто этот подвал бросили на произвол судьбы с советских времён. Повсюду виднелась устаревшая аппаратура, различные микросхемы и платы, противогазы и плащ-палатки, на пару с ОЗК, антирадиационные средства защиты и бутылка водки — всё для всех, начиная от юного техника, заканчивая каким-нибудь ликвидатором. Гражданская оборона, строя этот бункер, точно постаралась на славу. Углы заросли паутиной, а некоторые мониторы, несмотря на отсутствие электричества в этом здании, всё ещё мерцали белыми экранами. Я осмотрелся и нащупал контейнер с кристаллом, который и стал моим проводником в этих тёмных катакомбах. Вскоре, он начал говорить со мной… говорить обрывками фраз, которые я сам когда-то слышал. Они все направляли меня по этому бункеру, куда-то вели…       Кристалл перестал говорить, когда я подошёл к обычной серой двери. Провернув ручку и услышав заветный щелчок, дверь отворилось, а моим глазам предстало пространство бесконечной Пустоты. Мне страшно было шагать в бездну, но оценивая риски, я понял, что во сне я ничего не потеряю, кроме психической устойчивости. Да и другого выхода я не видел. Шагнув в Пустоту, а я ощутил твёрдую поверхность под своими протезами, без явной на то поверхности. Я будто… ходил по этой Пустоте, следуя неведомой тропе, ведущей неизвестно куда. Мой кристалл вновь засветился, а после… сам вылетел из контейнера, ложась в мою руку. Светясь странным белым свечением, тот вновь указывал мне дорогу.       Он привёл меня к тому месту, в котором я не был очень давно… ха, а тут особо ничего и не поменялось. Я нашёл тот самый обрывок лаборатории, который видел пару дней назад. Именно в нём я и увидел того бедолагу, что проткнул мне кисть и убил самого себя. Вся та же серая гамма, только никто уже «двести шесть» не шептал. Мой разум был чист от всяких голосов. На месте койки с самоубийцей я увидел… того человека в балахоне! Тот самый, который два раза пробегал рядом со мной! Так это не мои глюки, а он существует! Хотя… если это мой сон, может всё же глюк?.. М-да, я уже и сам не знаю, что было, а чего не было…       Подойдя к этому человеку, я смог рассмотреть его во всей его загадочной красе. Прикрывшись коричневым балахоном, я не мог рассмотреть ничего из примечательных черт, дабы определить личность, но я смог увидеть то, что… рукав его пальто, чуть вылезавшего из-под накидки, был закатан, а на месте руки было несколько кровавых ошмётков. Человек быстро заметил меня и прикрыл место ранения, а после, прищурив светящиеся в темноте белые глаза, выглядывающие из-под обмотков, подошёл ко мне и начал подозрительно осматривать. Даже несмотря на то, что в этих летающих средь Пустоты обломков было мало общего с обычным миром, я определённо чувствовал запах дешёвого алкоголя от этой сущности.       — Не думал, что ещё увижу тебя… — сказал неизвестный. — … после той передряги с одним сбежавшим вообще чуть ласты не склеил, чудом выжил. Не узнаёшь, это я…       Пустоту сотрясли множественные… «дестабилизации». Это единственное слово, которое я могу подобрать. Внешне никаких признаков не было, кроме белых молний, своей внешностью и природой более напоминавших трещины, но самое главное последствие находилось в голове каждого, кто пребывал в этом странном пограничном измерении. Стук часов в моей голове усиливался, а перед моими глазами… я видел странные вещи. Я видел сотни… нет, тысячи разных мест одновременно, а болевые крики столь разных, но столь знакомых мне голосов сливались в унисон, создавая симфонию боли и страданий. Незнакомца эта участь стороной не обошла, ибо тот схватился за голову в жадных попытках унять боль. Он явно не был кем-нибудь из «Пустотных», ведь испытывал те же боли, что и я, но его слова, а также странные белые глаза заставляли сомневаться в этом.       — Ч-чёрт… опять он припёрся. В каждой бочке затычка… — незнакомец нервно оглянулся, а после, сжимая в руке белый кристалл, словно «разрезал» ткань Пустоты, образовав такую же трещину, как и те, которые образовались в последствиях «дестабилизации». — Сожалею, но я вынужден откланяться. Белла, чао!       С каждой секундой обстановка накалялась, а я только что осознал, что обычный сон… какая неожиданность, блин… перерос опять в видение. Только тут мне не захотелось оставаться подольше, дабы узнать больше информации, а захотелось уносить свои ноги, пока ещё есть, чего уносить. С каждой секундой эта реальность трещала по швам, а я не хотел, чтобы по этому же шву треснул и я, поэтому мигом прыгнул в ту же трещину, что и незнакомец.       Оказался я в очень… своеобразной локации. Вокруг меня метались чёрные огоньки, а всё пространство, будто противоположно Пустоте, было окружено белым светом. Незнакомца я не увидел, зато точно понял, что это измерение — не плод моего воображения, но и ещё одна часть паззла, связанного с Пустотой. По моим ощущениям, это бесконечно белое пространство — место, противоположное Пустоте… или… Стоп! Мне всегда казалось, что именно обычный мир — противоположность Пустоте, но… Так, выдвинем теорию, что эта «Белизна» — это антипод Пустоте, её «отрицательное» значение. Повсюду витали чёрные огоньки, водя хороводы вокруг подобных обычной Пустоте трещин. Это измерение было куда проще и анархичнее, нежели чем обыкновенное междумирье, ведь никакой структуры здесь я не видел. Но ко мне подлетел один чёрный безликий огонёк, будто подзывая меня к чему-то. Откуда он знал, кто я? А вообще, эти огоньки — они разумны или нет? Вопрос хороший…       Я согласился на предложение огонька, а тот поплыл в абсурдном для опознания из-за отсутствия различных ориентиров направлении, явно ожидая, что я последую за ним. Судя по всему, структура здесь похожая на оную для тёмного междумирья, так что я попытался «оттолкнуться» от воздуха, дабы сдвинуться с места. На удивление, это действительно мне помогло, а я последовал за огоньком. Огонёк, оставляя за собой Пустотный шлейф, далеко не уходил — мне нетрудно было его найти в стане таких же, как и он, ведущих хоровод вокруг одной странной фигуры — это была словно «расколотая» девушка, а если быть точнее, то её чёрный силуэт. Огоньки кружили вокруг неё, будто души вокруг своего проводника. Она не подавала никаких признаков жизни, а о её личности можно только было строить теории. На её шее был странного вида медальон со странным выгравированным символом. Эта была модель атома, но поверх неё была наложена снежинка. Внизу же было число «206». Огонёк странно витал вокруг кулона, а я, недолго думая, схватил вещицу, странно переливавшуюся чёрным свечением. Вмиг реальность вокруг меня начала трескаться под весом чёрных трещин, а кулон, который я нервно сжимал в руке, всё продолжал испускать Пустотное излучение…»       Очнулся Валериан уже в своей постели, при таких же обстоятельствах — каюта, недавно ушедшая Ева, отсутствие протезов, а следственно и возможности ходить. Но тут Валериан ощутил странное давление со стороны стен, а также постепенно сгущающуюся тьму. Темень нарастала, а полярник уже хотел было встать, но… тело не слушалось его. Он пытался напрячь хоть одну свою мышцу, дабы развеять этот кошмар наяву, но не мог. Ему оставалось лишь наблюдать за дальнейшим… В голове нарастал цокот Пустотных часов, с каждым своим до омерзения громким тактом отчитывая считанные минуты до загадочной полуночи. Сердцебиение участилось, а по коже пробежался холодным пот от осознания парализованности. Валериан тщетно пытался сдвинуться, но всё было бесполезно. В тёмном углу он заметил приближающееся существо…       Сначала из темноты вылезла лишь странная тощая рука, после — вторая, а затем и всё туловище показалось из-под пелены Пустоты. Со странным скрежетом и белым шумом, существо приближалось к полярнику. Казалось, ни один источник света не мог осветить его тёмный лик, но лишь тогда, когда существо приблизилось к полярнику максимально близко, а звон часов стал выедать разум, тварь показала свой истинный облик…

Это был Валериан!

      Точно такой же усталый взгляд, лёгкая небритость, сочетающаяся с «якорной бородой» и усами, а также ужасающий хрип, напоминающий его собственный голос… хоть сам Ледников каждый день слышал его, но именно в этой ситуации его бросил в ужас собственный голос, извращённый Пустотой до страшного хрипения. Единственное отличие во внешности, которое сам Ледников смог подметить — красный след на шее. Ледникову даже представить было страшно, из-за чего появился подобный след. Рассмотревши чуть повнимательнее, Валериан нашёл и второе отличие — огромный, характерно вычурный и рукотворный шрам на шее, из-за которого существо и могло лишь хрипеть, не пытаясь имитировать речь Валериана. Существо достало тот самый медальон, а после острой гранью повернула к шее Валериана, дабы умертвить полярника, но в последний момент чары паралича спали, заставляя Валериана судорожно кричать и забиться в самый дальний угол своей пастели, напугано дрожа от страха.       Ледников, руководствуясь лишь природным страхом перед неизвестным и искажённым из-за перенапряжения мозга мышлением, накрылся одеялом и свернулся в калачик, дабы страшное существо ушло. На крики подоспели некоторые друзья Валериана, которые пошли спасать полярника от той вещи, заставившая его так истошно кричать, но увидев, что каюта совершенно пуста, стали лишь задаваться соответствующими вопросами. Один из зашедших друзей чуть похлопал по одеялу, под которым сидел перепуганный до чёртиков полярник.       — Валериан, с тобой… точно всё в порядке? — послышался голос комсомолки. — Эх-х, не стоило мне тебя оставлять одного надолго…       Последнюю реплику она проговорила чуть тише, неизвестно почему. Может быть, что она просто не хотела прослыть в глазах окружающих её людей слабовольной, но Валериана это сейчас мало волновало, ведь он всё ещё находился под впечатлением от галлюцинации. Постояв так немного, Алиса сорвала с Валериана одеяло, а после несколько раз щёлкнула пальцами перед выпученными глазами полярника, дабы проверить, что он всё ещё «на связи».       — Спокойно, Валериан… — она с облегчением выдохнула, узнав, что полярник жив. — Просто объясни, что здесь произошло.       Её голос казался уставшим и вымученным, а также натяжным. Складывалось впечатление, что она не особо хотела выполнять роль помощника, а занялась бы своими делами, коих у неё, скорее всего, было достаточно. Может быть, что это наигранная забота? По крайней мере, Валериан мог лишь задавать вопросы, но никак не получать ответы, ведь информации насчёт положения Алисы было невероятно мало.       — Я-я… в-видел… — Ледников собирался с силами, дабы как-то скомпоновать всё, что с ним приключилось, в единую историю. — Я проснулся, н-но не мог двигаться… а после ко мне подошёл человек, смутно напоминающий меня и практически… того…       Алиса устало вздохнула, а после положила руку на лоб, пытаясь сосредоточиться на своим мыслях.       — Не беспокойся, паникёр. — сказала рыжуха. — Это был обыкновенный сонный паралич. Это нормальная реакция на его первое проявления. Не в-волнуйся… — она наклонилась над полярником, а после, чутка дрожащими руками, потрепала полярника за щёчку и улыбнулась. — … всё б-будет хорошо-о…       Кривая полуулыбка заставляла Валериана немного смутиться, но почувствовав то, что он ещё не один, он успокоился и перестал занимать позу «калачика». И всё же, количество прибывших могло бы возрасти на одного человека, если бы Валериан не нагрубил Еве, поставив свои эмоции выше эмоций и попыток помочь со стороны другого человека. Быть может она и вовсе вовремя успокоила бы его, что не привело бы к общей панике среди друзей полярника. А вот где Агния — вопрос другой. Хотя, не только другой, но и глупый. Больных на станции много, рабочих рук мало, так что завидовать её работе не приходится. Алиса ахнула, взглянув на раны Валериана, но ничего сделать не могла — под рукой медикаментов не было. Убирать бардак, оставленный совместной ссорой, никто, скорее всего, не был намерен…       Валериан, выглянув чуть повыше, заметил перепуганного кибернетика — чуть ранимого серба Шуру, а также сопровождающего его андроида. Судя по цвету окуляров, была включена личность робо-Агнии.       — Ну-у, раз всё обошлось, то-о… — зелёные глаза Алисы заметались, ведь было видно, что ей было неприятно находится в этой обстановке. — М-мне надо отойти по очень-очень ва-а-ажным делам, не скучайте!       Как быстро рыжеволосая пришла, так же быстро она и ушла, оставив полярника в одной лодке с кибернетиком, не считая андроида. Тот же в свою очередь, подойдя к полярнику, поприветствовал его.       — AGN-83 приветствует Валериана Ледникова. Судя по вашему крику, вам было не очень хорошо. Скажите, как ваше здоровье?       — Лучше некуда, ха-ха! — полярник решил отшутиться, дабы не раскрывать всю свою подоплёку с видениями и кулоном.       — Сейчас не время для шуток! — сказал андроид обиженно, пусть и не меняя своей личности. Иногда казалось, что в этом куске металла, микросхем и Арктиума было больше души и человеческой морали, чем в некоторых живых людях на этой станции. — Я проведу сканирование, дабы засечь, что вас тревожит. Вам комфортно?       Полярник кивнул, а из головы андроида, подобно прошлому разу, вылезла камера и быстро просканировала тело полярника своим зелёным лучом.       — По результатам сканирования… — андроид немного подвис, подчитывая данные. Что характерно, раньше подобных зависаний системы не было. — У вас лёгкий шок, вот и всё. Среди физических повреждений можно выделить лишь налёт хлора на коже, от которого лучше избавиться сразу же. Его концентрации не достаточно, чтобы доставить вам дискомфорт, но лучшим решением будет принять душ.       К Ледникову подошёл серб, держащий в руках странную коробку. Он потребовал, чтобы Валериан задрал штанины до культей, а после, немного поразмыслив, открыл коробку. В ней лежали несколько инструментов, но что самое важное — две протеза. Конечно, «протезами» они были весьма примитивными, ведь являли собой лишь металлический стержень с имитацией стопы, где единственная сложная электроника располагалась лишь в районе половинчатого коленного сустава, где он и должен сходится с оставшейся от оригинальных имплантов частью. Немного почесав репу, с помощью отвёрток, пинков и какой-то матери, металлические палки, заменявшие протезы, встали на своё законное место.       — Вот так-то, а теперь попробуй походить! — по характерному акценту можно было сразу узнать Шуру.       Первые шаги давались Валериану с трудом, ведь пересесть с дорогих имплантов на железные палки было сложно, но спустя несколько минут тренировок и комбинирования своих знаний с практикой Валериан мог нормально ходить на подобных ходулях. Конечно, он всё ещё был сильно ограничен в движении, но это было лучше, чем ничего.       — Теперь тебе даже костыли не понадобятся. — чуть устало произнёс серб. — Не высший класс, но на время, пока твои протезы не найдём, можно будет использовать их.       — Меня более волнует то, как вы узнали, что у меня их не было?       — Кхм-кхм, не «вы», а «ты». — возразил серб.       — С-стоп, а что с Сегиным?       — Потом узнаешь, Валь, потом… и да, с возрождением, хе-хе.       Было крайне непривычно слышать не только одинокую речь Демьянича, не перебиваемую его чуть пьяным напарником, но и то, что сам Шура немного посмеялся. Это не в его стиле.       — Я был крайне удивлён, что ты жив, ведь что в речи, что до этого, Родион говорил, что ты мёртв. Наврал он нам с три короба, но только увидав, как ты прилюдно его оскорбил… я понял, ты вернулся. Быстро побежал в мастерскую, да и склепал подобное… простенькая конструкция, сделать можно за минуток двадцать, если нужные материалы под рукой будут.       Шура начал оглядывать каюту, подмечая, как она изменилась при въезде Евы. Конечно, нигде плакатов пока что не было, но общая захламлённость и постоянное присутствие духа «художественного беспорядка» дали о себе знать. Тут же, на столе, он и подметил странную блестяшку на цепочке, которая Валериану казалась отдалённо знакомой. Покрутив его в руках, тот бросил вещицу предполагаемому владельцу.       — Не думал, что ты любишь медальоны. — подметил серб.       И только сейчас, рассмотрев находку, Валериан понял, что за «блестяшку» ему подкинул Демьянич. Тот самый железный медальон со странным символом и числом «206». Андроид, не устояв от интереса, тоже решил посмотреть на находку, но… его реакция была странной. Мигом окуляры поменяли свой цвет на тёмно-карий, как и модуль. В игру вошла охранная система андроида KTA-85, также известная, как «Катя». Лишь одного взгляда на кулон было достаточно, чтобы она запаниковала. Причём, Это явно не выглядело, как часть её запрограммированного паникёрства.       — Э-этот медальон… — она медленно отступала назад, пока из её корпуса валил серый дым, а от вычислительных систем шёл такой жар и гул, что напоминал он ФАЭС в свои нелёгкие годы. — … о-он м-мне напоминает… Север… повтор…       Кибернетик спохватился и выхватил электрошокер, дабы остановить калечащего себя андроида. Дым всё продолжал идти, а системы явно перегревались. Голос Кати глючил всё сильнее и сильнее, как и её программа.       — Я-я… не настоящая! Глюки реа-а-а… — не успела Катя закончить свои роботические мысли, как её голос намертво завис, а сама она отключилась.       Кибернетик ударил шокером прямо в сочленение между шеей и туловищем, как самое слабое место её электрической цепи, вызвав аварийное выключение всей системы. Все модули поднялись вверх, а тиара прокрутилась на пустую позицию, отключив и Катю. Окуляры машины наполнились чернотой, а сама она застыла в одном положении — положении испуга, который явно не был свойственен обычной машине.       — Ты извини, у нас тут непредвиденная… ситуация! — запыхавшийся серб попытался поднять тело робота, дабы унести его подальше. — Она в последнее время часто так глючит, особенно Катька. Не знаю, с чем связано… А так, я, друже, вынужден откланяться! А ещё… слушай, просьба к тебе будет. Только… уне моменто.       Шура достал свой телефон и спустя несколько кликов и коротких гудков вызвал Сегина.       — Пр-р-ривет, мой сербский другх, как дела у тебя?       — Ты мне скажи, ты опять с вином перебрал… для твоей ситуации ты уж слишком позитивный. Ладно, тут у меня Валериан на проводе, объясни ему, чего ты там от него хочешь, Дионис недоделанный…       Передав трубку Валериану, Шура стал смиренно ждать, пока любитель вина всё ему расскажет.       — Валериан у аппарата.       — Ох-х, Валя, пр-р-риветствую! Короче, задача простенькая — ты должен выгхулять Бархана. Да-да, не удивляйся — ему нужен свежий воздух. Плюсом, тебе ещё надо установить тут один маячок, так, для наших метеорологхических штучек…       — Это всё?       — Да, но по сути нет… сразу предупреждаю, несмотря на полярный день, сейчас будет очень темно. Помнишь то атмосферное явление, которое изредка случалось из-за аномальных похолоданий, когда небо неожиданно темнело, несмотря на то, что Земля вращалась нормально?              — Если честно, то если бы я не знал, что такая вещица действительно существует, то посоветовал бы тебе хороший отрезвитель, но… сам знаю, видел уже подобные аномальные потемнения. Это всё?       — Да, всё. Если что, мы тут с коллегхами заперты в метеорологической башне. Благо, хлор тяжелее воздуха, мы в относительной безопасности, так что пока есть еда и вода, а что самое главное связь, то… протянем. Ладно, удачи там тебе!       Повесив трубку и передав Шуре телефон, последний спешно ретировался, оставив Валериана одного. Первым делом, Валериан попытался всё осмыслить. Получается, у него есть законный шанс выйти со станции и подышать свежим воздухом? Такое пропускать полярник никак не хотел, ибо засиделся он на станции, а только что обретённые недо-протезы дают ему больше возможностей, касающихся перемещения. Да и ещё, судя по словам Кассиопеи, сегодня должно быть особенное метрологическое явление. Он попытался окликнуть техника, но тот уже далеко ушёл, так что путь свой предстояло прошагать в гордом одиночестве. Или же… нет?       Проходя мимо толп полярников, ловля на себе удивлённые фактом собственной жизни взгляды и неуклюже перебиваясь с протеза на протез, всё ещё привыкая ходить по-новому, он, сверяясь с картой блока, шёл к местной автомастерской, сопряжённой с гаражом. Атмосфера на станции, как и раньше, хуже не бывает. Повсюду кашляющие полярники, ожидающие спасительный душ, о котором говорил Харков. У кого-то последствия хлорной утечки протекали так же легко, как и у Валериана, а кто-то и секунды не мог прожить без особо жгучей боли во всём теле, в особенности — на поверхности кожи и глаз. Станция казалась перенаселённой, ведь все бригады сейчас были загнаны в безопасные зоны — бригадный отсек У14, метеорологические башни, двор станции и бункера бригад ПУ224 и РФ267, основная часть которых, естественно, в бригадном отсеке. Многим бедолагам, которым не досталось жилища у неравнодушных коллег, придётся спать в коридорах или рабочих кабинетах, чего удобным явно не назовёшь. Валериану, как и многим другим, повезло, ведь у них была тёплая и удобная, по меркам Антарктиды, кровать, на которой можно спокойно провалится в свои мечтательные сны или страшные кошмары, но что делать с сожителем? Валериану ведь досталась Ева — девчушка со скверным и ветреным характером, не будет же он с ней в одной кровати спать! Да и честь особо не позволяла. Значит, надо кого-то поселить на пол. А вот кого — вопрос сложный и многогранный, во многом зависящий от согласия обоих сторо…       Размышления Валериана оборвались с неожиданной подсечкой, из-за которой он, как мешок с песком, упал на пол. Может, протезы подвели? Нет, точно нет — Ледников чувствовал, что точно обо что-то запнулся. И этим что-то было… неизвестно что. Откуда-то сверху послышались язвительные смешки, а когда сам полярник встал, он вновь почувствовал удар, на этот раз — в районе живота. Чуть оклемавшись, он увидел невнятную и мутную фигуру перед собой.       — Первый тест твоих новых протезов на устойчивость… — сказал чуть картавящий голос. — … неудачный.       Когда взгляд немного сфокусировался, он увидел перед собой причину своего падения — маленькую, относительно роста полярника, девушку с вечно непослушными тёмно-синими волосами и футболкой с изображённым на ней сотрудником ЧВК в каком-то российском заброшенном городе. Валериан мгновенно сотрясся, выпучив глаза на психопатку, ещё как десяток минут назад пытавшейся убить полярника. Ева, ухмыляясь и упиваясь собственным удовольствием от того, что она доставила Валериану неприятностей, смеялась над тем, как объект её болезненной шутки оправлялся от неслабого удара девушки.       — Есть одна мудрость… если женщина ударила первой, то она становится партнёром по спаррингу. — съязвил Валериан. — Слушай, если ты насчёт этого…       — Да! Я насчёт этого! — гневно сказала Грачевская. — Бестактный хам, драть тебя в кардан! Оглядывайся теперь, ведь каждый раз я тебя буду ждать с очередной порцией тумаков… а может и розыгрышей. — Валериана всё ещё напрягало то, насколько Ева казалась… «нормальной»       — А у вас с Алисой намного больше общего, нежели чем я думал. Помнишь Новый год, м-мм? — хитро ухмыльнувшись парировал полярник, пытавшийся делать вид, будто между ними в каюте ничего не произошло, на что получил пощёчину.       — Да пошёл ты, пират недоделанный! — Ева немного отступила, ведь запас её злости иссяк. Немного потупив взгляд, та решается первой оживить диалог. — М-мм… Валь, а ты, эта-а… куда идёшь?       — А тебе что, как будто так важно? Ты же та-а-ак меня ненавидишь, Ев?       — Рыло захлопни, я… мне скучно, всё, доволен?! Да и вообще, мне надо развеяться, атмосфера станции на меня давит! А ещё как я тебя буду доставать, если не знаю, куда ты идёшь, я же тебя спокойно не оставлю, всё!       Иногда казалось, что эта Ева и Ева, что была в каюте перед Валерианом — две разных девушки. Всё слишком быстро вернулось на круги своя. Может быть, что злость её действительно иссякла, но эмоции — нет. Она всегда выплёскивает свои эмоции на оппонента, дополняя их своим криком и агрессией, но это ли настоящая Грачевская? Даже Валериан, проживший с ней под одной крышей долгое время, не мог сказать наверняка, что это за зверь дивный такой — Ева. Вроде, она — тот типаж людей, который ненавидит всё и вся, а если кто-то пытается с ней проконтактировать, а ещё пуще — поговорить, то всё — стоит ждать беды. Но оглядываясь на ту зимнюю прогулку с ней, эту по-детски глупую игру в снежки и лежание в снегу… быть может, что настоящая Ева не так категорична и криклива, как она пытается себя показать. А может, что это простые выдумки, а Грачевская — зло во плоти, на крайний случай — маленький комочек агрессии. Знать наверняка нельзя.       — Так… куда ты идёшь? — не скрывая своего отторжения, скрестив руки на груди и надувшись, словно заправский хомяк, сказала Грачевская.       — Мне нужно тут одного киборга проветрить.       Глаза Евы неожиданно заметались от возможностей покинуть станцию.       — И… куда «проветрить»?..       — Подальше от станции, на свежий ночной воздух Антарктиды. Ночная пелена из-за аномалий, свет фар, обещают повышенную влажность… мороз будет приятно жечь щёки, снежочек падать прямо на наши макушки, а хруст снега будет сопутствовать нам всю поездку.       Валериан всё это так описывал, что Грачевская заворожённо слушала и смотрела в потолок, наверняка воображая себе идеальную поездку по ночной Антарктиде. Мечтательные пятирублёвые глаза картавой девушки сразу дали понять, что…       — А знаешь что?!.. — ещё более яростно, но из-за этого и более смущённо сказала девушка. — Я согласна! Не дам тебе житухи, будешь меня терпеть!       В этом и вся Грачевская, по крайней мере — её наружная сущность. Злая прилипала, которая любой твой грех буде считать личным объявлением войны, а когда её ярость спадёт, да и мстить уже будет незачем, то она всегда будет подтрунивать над незадачливым полярником. Вредная и несносная девушка, которую метким и чётким словцом можно превратить в заикающуюся смущённую даму, испытывающую чувства, находящиеся где-то между простой ненавистью, до прилюдного избиения каким-нибудь тупым предметом.       Валериан, периодически глядя на мысленную карту здания, постепенно шёл к гаражу. Примечательным в строении отсека было то, что гараж был связан с автомастерской, в которой механики ремонтировали и заправляли транспорт, подготавливая его к полярным странствиям. Чаще всего, в подобных мастерских было просторно, а обилие инструментов сокрушало каждого станционного изобретателя. На станции были новости, что двое кибернетиков стащили оттуда пару инструментов и целую коробку запчастей, а всё из-за недостатка финансирования их исследований. Уму поражаешься, когда понимаешь, что этого андроида, практически полностью повторявшего человека, создали всего лишь три человека: занятой блондинчик, хмурый серб и истеричка-генетик. Если не брать во внимание то, что у них была сторонняя помощь, в частности — недавние украденные поставки Арктиума, то создание такого механизма… занятно. Удивляет, бесспорно, но что-то тут не так.       Шлюз с грохотом отворился, обнажив внутренности одной из мастерской, соединённой с блоком бригады У14. И те слова про «рай каждого станционного изобретателя» были явно не просто словами — этот цельнометаллический мир мог приковать взгляд почти каждого фаната кибернетики за несколько секунд, ведь тут, кажется, есть всё, что нужно в любых случаях жизни: ключи, отвёртки, домкраты, покрышки, гусеницы, звенья и прочие полезные в техногенном быту вещи. Грачевской это особо интересно не было, она заглядывалась на творения местных техников — автомобили. Пусть они и произведены на Большой земле, но станционные автомастера неплохо работают над «ласточками» — несмотря на множественные заезды и враждебную для механизмов среду Антарктиды, некоторые машины выглядели, будто только что сошли с конвейера. Особо взгляд Евы зацепился за легендарный ВолгАЗ, который перевели из ангара М115 в У14. Даже «четырёхсотые» уже слышали истории о той экспедиции и спасении Атласа, а Грачевская и подавно. Немного оглядываясь на Валериана, она рассматривала подвешенный корпус металлического коня на гусеничном ходу.       — Что, понравился? — с усмешкой спросил Валериан. — Не думал, что ты интересуешься машинами… или есть другая причина, Грач?       — Да н-нет ты… стоп, как ты меня назвал, сын собаки?!       Даже сама Ева, скорее всего, не знала, почему ей не нравилось прозвище «Грач». Но то, что она «взвинчивается» каждый раз, когда слышит это слово в свой адрес, было странным — ничего не сказать. Хотя, раньше и сам Валериан грешил этим. А сейчас же он пытался увернуться от ударов злобной девушки — те были явно более выверенными, профессиональными и точными, нежели чем аналогичные от Агнии, когда она пыталась пришибить надоевшую Лену. Может быть, её тренировки с Алисой действительно привели к чему-нибудь.       — Так или иначе, мы явно не будем кататься на этом монстре. — вздохнув и всё ещё уходя от резких выпадов Грачевской, сказал Валериан. — Значит, нам дадут что-то более компактное и-и… Попалась!       Вовремя подобрав момент, Валериан зашёл за спину Еве и, приложив всю свою силу, поднял в воздух. Растерявшаяся девушка брыкалась, пытаясь освободиться, а также истошно кричала оскорбления в адрес полярника.       — Ты… ты! — но максимум оскорблений почему-то был достигнут слишком быстро, оставив Еву с простой злобой. — Пирожок беспонтовый, отпусти меня!       — А вот и не пущу, гоблин злобный. — ехидно проговорил Валериан, поднимая девушку ещё выше. — Как там, пять минут — полёт нормальный?       — Да пошёл ты!       Даже несмотря на то, что Ева сейчас была в состоянии агрессии бенгальского тигра, эта ситуация отражалась на её лицо двояко. Вроде всё просто — гримаса злобы, отчаяния, ненависти и желания прибить ненавистного полярника тупым предметом, но доля детского задора и азарта, подобно той игре в снежки, всё ещё была. И в этом она была схожа с Валей — тот явно не хотел просто так отпускать Грачевскую. И долго ли они так боролись, если бы не…       — О, Валериан! Уже… нашёл себе п-пару, не так ли?.. — послышался зажатый женский голосок. — Ну-у… это х-хорошо!       Грачевская нервно обернулась на источник шума, а именно — красноволосую, приветственно махающую рукой, девушку. Евра, а если быть точнее, то Троца Каменева — и есть та девушка, которая включила общую тревогу и странно пропала после обрушения сцены. То ли она сама ушла куда-то, затерявшись в толпе, то ли тут опять можно было строить конспирологические теории. Даже несмотря на свой яркий цвет волос, эта девушка, на удивление, могла слишком эффективно прятаться в толпе. Всё ещё носивши «острый козырёк» набекрень своей красной коротко стриженной шевелюры, та удивляла своим миловидным, но в то же время и скромным взглядом. Но Ева, которой не особо была свойственна сентиментальность, если она, конечно, не касалась её любимых виртуальных пассий, лёгким ударом ноги освободилась из захвата Валериана и проделав небольшой кульбит в воздухе, наконец, встала на землю. Быстро пробежав до Троцы, та, несмотря на существенную разницу в росте девушек, еле дотянувшись, взяла ту за воротник её белой рубашки.       — Какая я тебе «пара», ты, красноволосая бестия, а?! — гневно кричала Ева. — Я и он, ты совсем с катушек съехала?!       — Ну-у… «пара» я не тебе, а… ему. — сказала ошеломлённая Троца. — Да и не надо т-так кричать, п-пожалуйста…       — Кричать тебе не надо, а?! Ты сейчас пытаешься отнять у птицы её возможность летать!       — К твоему сведению, существуют нелетающие птицы. — вмешался в разговор Валериан. — Остаётся вопрос, ты пингвин или страус?       — Тебя в разговор не приглашали, а вообще… я тебя видела в составе группы этой рыжей комми… — глаза Грачевской наполнились пущей злостью. — Волосы красные, в группе Алисы, значок, вон, на рубашке… так ты тоже коммуняка!       Всё, её не остановить. Если Ева нашла в оппоненте коммуниста, а ещё хуже — приверженца Алисы, то всё — голову с плеч! Ну, в фантазиях злого Грача — уж точно, но в реальности всё ограничивается оскорблениями и редкими пощёчинами. Ева не может ударить кого-то по-настоящему… если бы это слышал Валериан, то нервно передал привет своим свежим синякам от этой девчушки. Хоть поколотить Ева и может, но ударить по ненависти — нет. Иногда кажется, что вся её напыщенность, надменность и гневливость — лишь часть образа, а свою «изнанку» она показывает лишь при особых обстоятельствах.       — Не хочу прерывать ваш разговор, но мой процессор за время пребывания в режиме энергосбережения сильно запылился. — знакомый голос послышался откуда-то из гаражей, а после этот голос обрёл физическое представление.       Дверь, отделявшая мастерскую от гаражей, с небольшим скрипом открылась, а в её проёме появилось знакомое личико. Если быть точнее, то знакомый кибернетический организм с протезом-циклопом. Бархана слишком быстро успели восстановить, даже как-то подозрительно, что после таких поломок он всё ещё функционировал и подлежал ремонту… лечению…? Сложно было определить, какое слово тут подходит больше, ведь даже сам Бархан, наверное, не знал, что же он на самом деле — машина или человек. Бездушная железяка с фрагментами органики, когда-то бывшей целым прокурором, или же прокурор собственной персоной, просто дополненный различными функциями на все случаи жизни?       — Опять эта железяка… — нервно проговорила Ева, поглядывая на блестящие от новизны импланты киборга, совсем недавно бывшие смятым ледяными глыбами мусором.       Троца же, высвободившись из хватки Евы, испуганно отошла, наблюдая со стороны. Даже несмотря на видимое беспокойство, её взгляд чувствовался твёрдым и чётким, будто она специально пытается показаться такой боязливой, что немного доказывает её смелость в откровении перед Агнией. Большую смелость проявил Валериан, подойдя к киборгу.       — Бархи, сколько лет, сколько зим!       — Ответ: с момента нашей последней встречи не произошло изменения времён года. Наблюдение: моим системам прозвище «Бархи» не кажется хорошим.       — Ладно, ты как всегда… лучше скажи, почему тебя быстро восстановили?       — Наблюдение: мастерство господина Сегина не знает границ, хоть и может казаться, что он курящий любитель вина. Меня поражает его глазной имплант, а также то, насколько эффективно он работает, если ему дать вина. Остальные данные о моей починке были форматированы.       — Интересненько… — проговорил Валериан, оглядывая новый имидж киборга — расстёгнутый пиджак, чёрный вязаный жилет и белую, с фрагментами красного, рубашку. — Да ты прямо живой немецкий флаг, чёрно-бело-красный.        — Факт: органическое существо, стоящее на ступень ниже кибернетического организма моего типа, действительно смогло сделать подобное интересное наблюдение. Моим системам нравится разнообразность, но им кажется, что необходимо вернуться к первоначальной задаче.       Валериан вопросительно поднял бровь, а после небольших раздумий вспомнил, из-за чего вообще пошёл в гаражи.       — Ладно, поехали! — махнув рукой, сказал Валериан и пошёл в гаражи. — Так, а на чём катаемся?       — Ответ: прогулка будет совершаться на двуместном мотоциклетном снегоходе типа «Антарктический Вояджер». Мой господин позаботился о том, чтобы не было проблем с руководством станции. Дополнительное наблюдение: органические существа, в пример следует привести вас троих, стоящие на ступень ниже кибернетических организмов со встроенной системой терморегуляции, нуждаются в утепляющей одежде, если не хотят замёрзнуть насмерть. Как вы говорите: «следует одеться по погоде». Я буду ожидать вас, Валериан, здесь. Две девушки, если захотят, то тоже могут присоединиться.       Делать нечего — Бархан как всегда говорит правду. А он вообще способен лгать? Сколько в нём вообще осталось от человека? Эти вопросы, конечно, волновали Ледникова, но сейчас у него стояла задача попроще — проследовать в каюту, минуя мысли о постоянной жгучей боли от хлора и приятном душе, переодеться, завести снежного коня и помчаться вдаль. По крайней мере, Валериан точно знал свою выгоду в этой прогулке, а выгода его была в лаборатории.       — Граче-е-е… стоп, а где Ева?! — вопрошал Валериан, оглядывая мастерскую, в которой не было никаких следов тёмноволосой злюки.       — Она у-убежала уже к-куда-то… — к Валериану тихо подошла Троца. — … В-Валериан, а она вообще, часто… т-такая?       — Какая «такая»? — из вежливости переспросил Валериан. — Слушай, а вообще, что ты такая зажатая? Красивая девушка, личиком мила… да и при тех разговорчиках в куполе, ты… вела себя более «открыто».       — Ч-что, я?.. нет, тебе просто так кажется. — она настолько не хотела быть в компании Валериана, что убежала, так и не выслушав ответ на свой вопрос.       А вот теперь делать действительно нечего — Валериан бегом, насколько ему позволяли эти допотопные протезы, направлялся в свою жилплощадь. По пути, что странно, никого не было — слишком тихо. Скорее всего, Ледников просто не услышал оповещение о начале обязательного душа для полярников, однако у него сейчас стояла задача поважнее, да и помыться можно чуть попозже. У Валериана на секунду промелькнула мысль, связанная с очередным чувством того, что он когда-то был в такой ситуации — «А может не открывать эту дверь, себе же лучше будет?», но мозг он тогда не слушал, ведь был отвлечён на извечную отвлекающую какофонию головной боли. И вот, железная дверь открывается со знакомым скрипом, а тут…       — Холодец, чёрт тебя дурмань, выйди нахуй!       Вслед за этим в лицо Валериана полетела та самая книжка с Роммелем, причём с такой снайперской чёткостью, то понимаешь, что Еве могли позавидовать… «Завидовать Еве» — уже словосочетание смешное, по крайней мере, для Валериана. Но не стоит так обманываться, ведь если у неё есть деньги на все эти фигурки, игры и инструментарий, то она явно не грибы пинает на своём фрилансе. Только вопрос — что она вообще там делает? А вот Валериан даже этого не знал, ведь попасть в её комнату было отдельной задачей, а выведать её тайны решиться только самый отверженный, безбашенный или просто пьяный. Валериан, может, и быть «отверженным», но сейчас, когда ему в лицо прилетело снайперской подачей, стоило выйти из комнаты и молиться на пощаду у этого полурослика.       — Всё, заходи… холодец. — сказала Ева и открыла дверь, рядом с которой, опираясь на стену, ждал Валериан.       — Не волнуйся, ничего я там не увидел. — спешно начал он оправдываться. — … если было бы что, ха-ха…       — Тебе совсем жить надоело?! Шуруй переодеваться, недоумок, пока последние мозги тебе не выкнижневала… если они у тебя вообще есть! — ответ Евы долго ждать не стоило.       Долго полярника уговаривать не надо — через три минуты был, как при параде — даже очки против бурь не забыл. Оглянув каюту и вздохнув с необычайным облегчением, Валериан понял, что пока что его жилплощадь не постигла участь стать пристанищем для каких-нибудь плакатов. Но перед тем, как уходить, стоило забрать пару вещей — верный фонарик Агнии, контейнер с кристаллами, да и… этот странный медальон. Логотип на нём что-то смутно напоминал, но в сочетании с цифрами и общей загадочностью этой жестяной безделушки… сложно было что-то сказать.       — Капуша, блин… наверняка нас эта тихоня заждалась уже, с жестянкой на пару!       — Стоп, я не ослышался? Не «краснопузая», не «комми», да даже не «тварь»… а «тихоня»? Ты меня всё более удивляешь, Ев. Хочешь, в школу леди запишу?       — Я тебя сейчас запишу в список мёртвых, если не прекратишь. Зря ты из гроба выполз!       В совместных оскорблениях они бы и провели часть пути до гаража, если бы Ева не задала вопрос, который давно мучал Валериана. Хоть он и не мог получить на него ответ прямо здесь и сейчас, но это в нём подогревало интерес продолжать искать ответы дальше.       — Слушай, Валь… — Грачевская заметно поубавила в пылкости. — … а ты когда-нибудь испытывал чувство дежавю?       Поначалу Валериан подумал, что ослышался, но нет — Ева спрашивала именно про это.       — Ну-у, слушай… на самом деле, да. Мне порой кажется, что я здесь бывал, в похожих ситуациях. Хотя, возможно, что это просто я схожу потихоньку с ума.       — Да нет, это точно неспроста. Я… тоже испытываю подобное чувство иногда. Вот, например, тот случай в столовой сегодня утром, помнишь? Я помнила, что накричу на кого-то, вот и пыталась избегать вас… но по итогу, накричала на Алю. В мозгу порой возникают подобные странноватые ощущения, будто я проживала эту жизнь, но с… «другого ракурса».       — М-да, у меня такое частенько бывает. Я всё сплёвываю на мою измотанность, но то, что не только я испытываю подобное чувство, действительно подбадривает. Ну… или это просто плод нашего воображения и нам всё чудится.       — Тогда мы все ши-и-и-зики, хы-хы! — вытягивая звук «ы» и в дополнение глупо тряся руками около головы, это было действительно уморительно.       Серьёзный разговор закончился на шутливой ноте. Парадоксально, как это девушку можно мотать из двух абсолютно диаметральных состояний, ведь начали они с оскорблений, а закончили на общем смехе и понимающем молчании, в котором он гордо провели остаток пути до гаражей. А в них уже, как и обещал один киборг, уже ждал блестящий «Вояджер» — белый корпус хорошо контрастировал с красной надписью «Восток» на одной из сторон и чёрными полосами, извивающимися по всему корпусу. Снегоход действительно поход на мотоцикл, правда чуть заниженный из-за применения знакомых быстродвижущихся гусениц. Места, конечно, маловато, но даже вчетвером здесь, наверное, можно было найти способ уместиться.       — Полный бак, эта машинка в твоём распоряжении. — сказал Бархан, сидящий на стуле рядом со снегоходом, облокачиваясь на красную канистру.       — А ты слишком свободно говоришь для того киборга, который говорит, словно автоответчик какой-нибудь.       — Я учусь манере общения у своего окружения, Валериан. У тебя — в том числе.       — Тогда, надеюсь, ты не будешь брать пример с Граче-е-е…       За попыткой очернить Еву последовал немедленный подзатыльник в прыжке, ибо без прыжка она бы не дотянулась. И вот, начался момент ожидания Троцы. Даже тот маячок, который Валериана попросили установить, уже надёжно был закреплён на спине полярника, а красноволосой всё нет и нет. Ева уже хотела поехать без неё, на месте не сидится, но терпеливый Ледников смиренно ожидал красноволосую тихоню. Бархан же, кажется, познавал свои новые возможности, ибо активно разглядывал собственную протезированную руку, что-то в ней настраивая. В конце концов, в гараж вбежала знакомая фигура в нужной экипировке. Что было заметно, так это то, что она пыталась максимально скопировать оную у Алисы, даже цвета были сохранены — чёрный, красный и золотисто-жёлтый.       — О, копирка, приве-е-ет! — подтрунивала Ева над Троцей.       — И вам не хворать, Грачевская… — голос было практически не слышно из-за надетой балаклавы, а если учитывать то, что и сама по себе она говорила тихо, то стоило напрячь слух.       — Ребят, я не хочу вас отвлекать от взаимных оскорблений, но-о… как мы все здесь поместимся?       И тут начались попытки посадить всех так, как будет удобно. То Троце не будет удобно, то Валериану надо сохранить место водителя… решили — Валериан, как водитель, будет находиться за баранкой. На пассажирском кресле размещаем Бархана, а не его коленках — Еву. На коленках же Валериана расположится тихоня Троца. Так бы и порешили, если бы не…       — Я тут буду сидеть, и точка! — скверный характер Евы опять всё испортил. — Я хочу сидеть рядом с Валей!       И к чему же так — никому не понятно. Захотелось ей, а остальным подстраиваться. Так или иначе, легче было согласиться с условиями маленькой дьяволицы, нежели чем переубеждать её — теперь Грачевская сидела на коленях у Ледникова, активно наблюдая сквозь прочное небольшое стекло за полярной дорогой, а тихая Троца переезжает к такому же тихому Бархану.       — Как говорилось в Библии, «каждой твари по паре!». — довольная Грачевская ёрзала на коленях водителя, пока тот проверял инструментарий.       — Что-то мне кажется, Ева, что «пары» здесь и там имеют две разных смысла.       — Ну-у… одно от другого недалеко. ~       На подобные двусмысленные слова Валериан ответил кратко — никак. Он был отвлечён проверкой показателей. Антарктический монстр был приятен в посадке, а вот в управлении — ещё надо было выяснить. Тем более, надо было немного привыкнуть к управлению педалями с помощью подобных протезов. Когда всё было проверено, а водитель немного привык к своему транспорту, тот, положив свои руки на ручки управления и почувствовав запах новейшего моторного масла, точно понял, что пора выдвигаться.       — Топливо — в норме, корпус — вроде ничего так, тормоза — не в курсе. Все готовы?       — Часть с тормозами в полном порядке, я проводил техническую диагностику аппарата, пока вас не было.       — Умеешь ты, Бархи, хороший момент испортить… ладно, выдвигаемся!       — Не называй меня «Бархи».       Мощный рык мотора грел душу полярника перед долгим снежным заездом. Ворота гаража отворились, открывая вид на бескрайную снежную степь, обрамляемую ночным аномальным мраком. Включив фары и несколько раз эффектно «порычав» мотором, снегоход тронулся с места, помчав по снежным взгорьям. Было крайней необычно уезжать со станции в период активности этой метеорологической аномалии, пусть Валериан уже несколько раз её наблюдал своими глазами, правда на совершенно другом полюсе. Вчерашнее позднее возвращение не давало в полной мере насладиться ночной Антарктидой из-за стресса, накопленного в период спасательной операции, но сейчас всё располагало к тому, чтобы ехать по ледяным пустошам, прорезая холодный обжигающий воздух своей скоростью, а темноту ночи — светом фар.       — Интересно, а с чего тут так темно? — спросила Троца. — Сейчас же конец декабря… я читала, что тут шесть месяцев идёт полярный день, а остальные шесть — ночь.       — Ты тут права, Троца, но не стоит забывать о том, что в этом мире аномалий… пруд пруди. — возразил Валериан. — Эта аномалия ломает голову не только метеорологическому, но и научному корпусу. Никаких астрологических явлений она за собой не имеет, просто в один момент небо затухает, обнажая свою тёмную натуру. Говорят, кстати, что подобное «Полярное затухание» — к буре.       — В-вау… а ты уже видел это?       — Пару раз на севере. Полная противоположность южному представлению «Затухания» — тьма наступает в период летних месяцев. Есть ещё и «Рассвет» — он тут наступает… примерно после конца весны на Большой земле. Соответственно, он «освещает» полярную ночь. Эх-х, аномалии… такие странные, не поддающиеся какому-либо объяснению. В них нет логики и смысла — этим они мне и нравятся. Несколько раз Валериан заглядывался на ночное небо, приветливо светившее ему своими бесконечными запасами звёзд. Некоторые больше, некоторые ярче, некоторые дальше… все они были неповторимы. Каждая звёздочка, словно огромный газовый организм, обладала своей индивидуальностью, что очень напоминало Валериану человека. Ведь что звёзды состоят из газов, что люди из плоти и крови, но каждая звезда и каждый человек — воистину уникален, это их дар с рождения. Только вот звезда всегда будет яркой и уникальной до конца своего жизненного цикла, а люди, легко поддающиеся искушениям, могут растерять всякую индивидуальность, став простой серой массой.       — Что, Валя, опять пофилосовствовать решил? — Грачевская, до этого мирно сидевшая на коленях полярника, заметила, как тот, периодически заглядывая на ночное звёздное небо, провалился в свои мысли.       — А ты когда-нибудь видела, чтобы я не делал этого?       — В том то и дело, что нет. Мне иногда кажется, что меня окружают долбанные философы! Все такие умные, смотрят на жизнь со всех ракурсов, тьфу!       — К чему вызвана такая ненависть к философам? — спросил Бархан.       — Умные слишком.       — А ты что, тупая? — сказал Валериан. — Не стоит себя ставить ниже остальных, ты тоже вполне ничего.       — Да нет, ты что… ты пытаешься мыслить рационально по поводу меня. Проще же окрестить тупой дурочкой, которая прожигает свою молодость за бесполезными игрушками!       — Это намёки?       — Намёки? От меня? Ты точно что-то перепутал, холодец. Я всё скажу прямо и в лоб, а могу в лоб и книжкой кинуть.       А тем временем, дорога продолжалась. Глаза Валериана слипались и периодически закрывались из-за недосыпа, но он продолжал следить за дорогой. Не было удивлением, что аномальная ночь в Антарктиде была тиха, словно бесконечная степь. Только лишь шум мотора и небольшой дискомфорт из-за сидящей на его коленках Грачевской не давал полярнику провалиться в дрёму. Гусеницы еле слышно месили снег под собой, приводя аппарат в движение, а вспомогательные лыжи чуть увеличивали скорость. Ветер приятно бил в незакрытое лицо, а лицезрение снежных пейзажей вперемешку с тёмным ночным небом… действительно было успокаивающее. После того стресса, которого он нахлебался на станции, Ледников вновь покинул её границы, оказавшись в ледяных степях холода и снега, да ещё и в ночное время, когда нет ослепляющего солнца, а лишь чёрная смоль опустившейся на материк ночи. Даже несмотря на то, что станция находилась в центральной части материка, поближе к «Скотту» и «Урану», в воздухе, помимо чувства прохлады и свежести, чувствовался лёгкий морской бриз, идущий с Южного океана, через льды которого Валериан и впервые пробрался на этот снежный материк. Где-то вдалеке виднелась «Джорджева башня» — новое опознавательное сооружение на «Амундсен-Скотте», а ещё дальше — огоньки антарктической установки «Уран». Даже во тьме можно было рассмотреть величие этой чёрно-белой станции, некоторые части которой, для контраста, были выкрашены в ярко-оранжевый цвет. Учёные проводили последние тесты перед тем, как запустить эту станцию на полную мощность и отчертить новую эпоху в истории человеческой науки. Заглядывая вдаль, видя эти разнообразные пейзажи, далёкие горы и безснежные зоны, можно было лишь ещё раз взглянуть на аномально чёрное небо. Оставалось не так много, благо, что система навигации у Бархана работала исправно.       — Ты так смотришь на эти звёзды, будто они много для тебя значат… — тихим голоском сказала Троца.       — На самом деле… — Валериан сам не знал, почему так глядел на далёкие звёзды в ночном небе. — … они просто красивые. Необязательно значить, чтобы наслаждаться красотой чего-то.       — Но даже если бы они были столь красивыми, то ты бы не стал обращать такое большое внимание на них, не так ли?       — Возможно, но мне всё равно надо было бы на что-нибудь переключить взгляд, на что-нибудь красивое… или на кого-нибудь. Я не люблю что-то постоянное, ибо это начинает мне надоедать. Я — не оседлая птица. Да и в конце концов, не будь эти звёзды такими красивыми, такими же, как вся серость, что нас окружает… мы бы и не наслаждались ими. — Валериана немного посмешил тот факт, что он повторил слова Косовского на корабле, хоть только по смыслу.       — Любовь к чему-то… или кому-то… очень странная вещь. Мы, вроде, существа, у которых есть свободное мышление, мы можем проанализировать самого себя, но даже мы не можем понять нашу любовь к определённым вещам.       — Мы даже не можем понять, что такое любовь… на самом деле. Наши чувства обманчивы. Вот, например, когда я встретил тебя, то точно не думал, что с тобой можно будет вот так поговорить.       Троца и не знала как ответить.       — С-спасибо… — она хотела ещё что-то сказать, но её перебила Ева.       — Да засосистесь вы уже, философы хреновы! Про любовь разговариваете, про чувства… надо уважать права девственников, разговаривайте про эту вашу «любовь» в другом месте, она мне не знакома! Да и вообще… любовь — это скучно! Я читала!       — А для тебя это прямо больная тема, Ев? — усмехнулся Валериан. — По крайней мере, тебе точно хорошо в компании своих виртуальных девушек, любовь тебе точно не нужна.       Экипаж замер в ошеломлении, ожидая ответа от разъярённой девушки. Она может выкинуть абсолютно всё, что только пожелает и придумает у себя в тёмной по мыслям головушке, а тот факт, что она сидела на коленках у водителя, заставил боязливую Троцу ещё сильнее вцепиться в монолитного Бархана, чувствуя, что он её защитит. Бархан же, как всегда, включил режим полного игнорирования сложившейся ситуации и смотрел своим окуляром на то, как Ева закипает от злости. И вот, она уже готовится в очередной раз вывалить на несносного Валериана всю свою злость, как тут…       — Через: десять метров, поверните: налево. — Бархан успел вовремя разрядить обстановку своим монотонным голосом.       Валериан облегчённо вздохнул, ибо спокойная дорога продолжилась, но перед окончательным затишьем он хотел спросить:       — И всё же, что для вас означает «любовь»? Интересно просто.       — Л-любовь это-о… — неуверенно начала Троца, но её тут же перебила Ева.       — Это то, что тебе не знакомо, девонька. Ни у одного парня в объятиях не была, любви не видывала, жаль тебя… — ехидно смеялась Ева, а после горько вздохнула и взглянула куда-то вдаль. — … я такое же дерьмо… за двадцать три года ни одной второй половинки… фиговая ситуация.       Та толкнула в бок Валериана, из-за чего тот немного растерялся, а снегоход начал шататься, благо, что всё быстро стабилизировалось.       — А для меня любовь, это… очень горькая штука. Как тёмный шоколад, отламываешь дольку, но даже несмотря на неприятный вкус — ешь, ибо ты уже не можешь остановиться. А когда она заканчивается… становится очень плохо на душе.       — Факт: это сравнение невероятно плохое. Факт 2: тебе надо пойти к психологу.       — И факт 3: где ты видел на станции психологов?       — На коленях одного из них я сейчас и сижу, ха-ха!       Валериан не отреагировал на подобные заявления.       — А для тебя, киборг, что такое любовь? Ты — машина, а что машины думают о том, что им не дано?       — Я не маши-и-и…! — сказал Бархан более грозным голосом, но после разряда молний продолжил говорить ровным и монотонным. — Любовь — это биохимическая реакция в организме живых существ, обусловленная привязанностью и частой сменой эмоций. Даже люди не до конца обуздали свои собственные чувства. Я — машина, лишённая их и созданная, чтобы исполнять приказы. Мне любовь чужда и абсолютно непонятна. Я не могу иметь никаких привязанностей.       — М-да, разношёрстная у нас команда… и да, Ева, перестань уже шутить над Троцой! Не видишь же, смущается.       От этих слов Троца ещё пуще замялась, а Ева лишь ехидно усмехнулась над объектом своих шуток. Может быть, что это она так шутила после розыгрышей Алисы, а может, что это просто такое проявление дружбы. Но то, что экспедиционная группа была разношёрстной… это ещё мягко сказано. Назойливая девушка-полуторка, относительно спокойный инвалид, киборг и чем-то напоминающуя Агнию девушка, крайне застенчивую и скромную с виду. Не исключено, что кто-то из них тоже видел Пустоту и Валериан не один в клубе тех, кто ищет истину. Хотя, в этой поездке, в которой вновь восстановилась тишина и покой, он искал не только ответы, но и свой покой. За всё время, проведённое на станции, он устал от постоянного шума и стресса, а ночная и холодная Антарктида могла помочь ему в своих ледяных объятьях мглы. Даже несмотря на весь тот технологический прогресс, человеку надо бывать совершенно одному, лишь в компании природы, пусть и такой недоброжелательной, как пустоши холодного континента, берега которого омывает гордое Южное море. В голове начался тик часов, но спокойствию Валериана тогда ничего не могло помешать. Он закрыл глаза и попытался сосчитать до трёх, дабы прогнать головную боль.

1… 2… 3…

      «Резко в моей голове вновь послышался белый шум, а цокот часов, что был верным признаком Пустоты, лишь нарастал. Я считал из раза в раз, но с каждым повторением этой мантры… всё лишь усиливалось. Напор звуков, разрывающих мою голову, и так осаждённую собственными болезнями и усталостью, и не думал заканчиваться. Тик-так, тик-так, тик-так… я слишком много слышал эти часы в последнее время. Но что же они означают? Что случится в двенадцать часов, до которых они так пытаются досчитать? Что же случится со мной, если они досчитают? Я не хотел думать насчёт этого, не хотел… ведь если думать, если копать дальше, что я всегда делал, то мой сон больше никогда не будет здоровым, а я окончательно стану одержимым до правды человеком. Но… а разве это плохо, искать ответы на свои вопросы?       Я пытался открыть глаза, но почему то не мог. Я чувствовал лишь разрывающую боль по всему телу, словно через меня пропустили большой разряд электричества. Вокруг меня, кажется, столпились люди, если судить по обеспокоенным крикам. Я смог разобрать лишь один из них…       — Прекратить эксперимент!       Моя боль улеглась, но я понял, что не могу говорить. Я даже не знал, кто я… может быть, это простое видение, которое настигло меня, пока я был за рулём. Но в следующую секунду меня словно пронзили в шею, оставив там кровавый шрам. Ко мне кто-то подбежал, а я всё ещё не мог разобрать, где я нахожусь — я всё ещё не мог открыть глаза. Всё это время через мои уши проносились тысячи голосов и отвлекающий белый шум…       — Не волнуйся, я с тобой… всё будет хорошо, всё будет просто замечательно…       Эта фраза, произнесённая незнакомым, но при этом откликающемся в моей памяти женским голосом, заставила меня впасть в небольшую дрожь. Я чувствовал, как моё тело несли други люди, но этот голос… я не знаю, кто это был именно, но голос действительно находил странное отражение в моей памяти. Этот голос всегда был со мной, пока меня куда-то несли. А её фраза… «всё будет хорошо, всё будет просто замечательно»… это моя фраза. Я и сам не помню, откуда её подхватил. Всё это очень странно.»       — Валериан, очнись, сын ты собаки! — полярник проснулся из-за холода, что он ощущал вокруг себя, а также пощёчин Евы. — И так в полудрёме водил, а как приехали, так вообще в снег улёгся…       — В-Валериан… — раздался рядом голос Троцы. — … д-давай руку, вставай…!       Полярник раскрыл глаза и обнаружил, что лежал он прямиком в сугробе, пялясь на ночное небо. Рядом был «припаркованный» снегоход, а самого полярника окружали остальные члены экспедиции. Валериан неохотно пробуждался, но партия снежков от Евы прямо в лицо сделала своё дело.       — Твои действия не поддаются здравому анализу. — сказал Бархан, глядя на то, как Ева сворачивает ещё один комочек снега, дабы кинуть его в лицо полярника. — Ты скатываешь снег в шарообразную форму, а после бросаешь в Валериана. Это противоречит цели миссии.       — Это, дружочек, называется «игра в снежки». Валериан точно знает, насколько это весело.       Ева подмигнула, а после протянула полярнику руку. Скорее всего, она сейчас решила воззвать к его воспоминаниям и тому самому моменту про игру в снежки и лежание в снегу. Окончательно очнувшись, полярник встал, а перед собой увидел тот самый заснеженный вход в лабораторию, через который он вышел со спасённой Агнией вчера ночью. Дверь немного засыпало снегом, но её железные очертания всё ещё были различимы.       — Я всё ещё до конца не понимаю, зачем ты нас сюда привёл, но… — Ева подбежала к двери. — Но приключения — это всегда круто, только… как открыть… эту штуку?!       Валериан подошёл к двери, дабы рассмотреть проблему поближе. Дверь была плотно закрыта и завалена снегом, а на ней самой был активированный замок, защищённый каким-то шифром. Ледников чуть смутился, ведь вчера… он оставлял дверь открытой. Это значило только то, что кто-то был в этой лаборатории, закрывший эту дверь и вновь поставивший её на кодовый замок. Никто не хотел пробираться через ход в пещерах, из-за этого начались безуспешные попытки угадать код. Троца уже тряслась от холода, жалобно попискивая и всхлипывая, пока Ева подбирала код через пробы и ошибки, раз за разом вызывая на мониторчике замка надпись «Неверный пароль». Валериан начал анализировать всю ту информацию, что он в себя принял, перебирая возможные варианты кода. Мысли были на пределе, ведь мороз, как ему самому казалось, всё усиливался — никто не хотел бы окончательно замёрзнуть насмерть, тем более, когда рядом вход в отапливаемую лабораторию. Его взгляд зацепился за медальон — на нём был точно такой же знакомый символ, что и на замке. Сопоставив факты, Валериан, отталкивая гневную Еву в сторону, ввёл «206»… как итог — провал.       — Опа, что за цацка? — Ева подпрыгнула к Валериану, полная интереса рассмотреть медальон и вырвала блестяшку из рук полярника. — Аа-а… а что эта кнопочка делает?       Она нажала на странную кнопку в медальоне. Вмиг, медальон раскрылся, подобно моллюску, а Валериан вновь вернул себе вещицу. Без боя, естественно, не обошлось, но самое главное, что Валериан теперь точно мог рассмотреть этот медальон. Внутри была фотография… научной команды? Все были в халатах, но лиц нельзя было разобрать, ибо они закрашены чёрными крестами. Абсолютно все, никаких исключений. Рядом был странный числовой индекс — «27/60». Быстро сопоставив возможные варианты, Валериан обернулся к Бархану.       — Включи калькулятор и подели двадцать семь на шестьдесят…       — Ответом является… — Бархан немного погудел, а его окуляр, как и всегда при размышлениях, втянулся в имплант. — … ноль целых, сорок пять сотых.       Быстро введя эту комбинацию, кодовый замок радостно запищал, а на его мониторчике зелёным горела надпись «Пароль верный». Дверь, немного погодя, открылась.       — Ну-с, заходим.       Настало время спускаться по длинной наклонной лестнице без нормального освещения.       — Не забывайте смотреть под ноги, там вполне может быть мусор из разряда Еваобразных. — Валериан посмеялся, пока Ева неуверенно спускалась по крутой наклонной лестнице.       — Ты сейчас полетишь сосиской вниз с последующей переделкой в фарш!       — Между прочим, сосиски являются мясным фаршем. Так что по сути, ты лишишь его только оболочки. — Бархан в своём репертуаре.       — Слушай, Бархан, а ты случаем не можешь осветить путь окуляром? — Валериан не хотел проходить остаток лестницы в темноте.       — Ответ: отрицательно.       — А ведь тот андроид так мог… получается, что ты хуже, чем машина?       — Я и есть машина, не отвлекай мои координационные системы.       Пришлось проверить карманы и достать фонарик, который Валериан всё ещё забыл вернуть Агнии. Его света было вполне достаточно для того, чтобы осветить часть лестницы. Никто не хотел повалиться с неё прямо вниз, так что все ступали аккуратно и очень медленно. Странно и то, что в тот момент, когда Валериан уходил из лаборатории с Атласом на руках, свет прекрасно работал, а сейчас — кромешная тьма.       — Здесь прямо, как в катакомбах «Юпитера»!       — Где-где?       — Завод есть такой, в Припяти. Хотя, а чего мне рассказывать… а ну-ка, раб человека, давай, расскажи нам, что за завод такой!       — Я не раб, я имею самоуважение. Если ты меня ещё раз назовёшь «рабом», то твои шутки — последнее, за что будут тебя помни-и-и… — после этих слов голову Бархана сотрясли молнии, что сильно напугало Троцу, особенно в условиях закрытых и тёмных помещений. — … Завод «Юпитер» является заброшенным заводом в окраинах Припяти, западная Украина. Производил кассетные магнитофоны и компоненты для бытовой техники, но также и имел тайные военные заказы.       — И ты что, знаешь, как он выглядит? — с подозрением покосился Валериан.       — Не-е-ет, ты что… я на это… фотографиях видела, во!       — Все мы знаем, что ты это в игре увидела, Ев. В игре.       Наконец-то, эта лестница закончилась, а компания набрела на очередную дверь, ведущую в основную часть лаборатории. Как и на лестнице, здесь отсутствовал какой-либо свет, зато работало отопление — часть снаряжения пришлось снять, а Бархан немного остудил свои системы — тот оголился до торса, в результате чего можно было видеть его органическое подтянутое тело, смешанное с имплантами. Через несколько секунд из его спины периодично повалил дым, а вскоре, как он сам сказал, процесс перестройки под новую температуру был завершён.       — Постыдился бы, девушки ведь смотрят! — Валериан чуть рассмеялся, глядя на такой своеобразный способ изменения терморегуляционных систем.       — А чего тут стыдиться… — замурлыкала Ева, пусть и только для создания комичного эффекта. — … он молодой, стальной… красавчик. Ты не у дел, Лёдик. ~       Валериан собрал всех вместе и, сверяясь с планом лаборатории, начал планомерно её осматривать. Белые бетонные стены эффектно коррелировали с общей атмосферой заброшенности этого места и холодными стальными полами. Как ни странно, тут всё ещё работала электроника, но множества помещений были закрыты дверьми, к которым, сколько бы кодов они не перепробовали, никакого доступа они не имели. Некоторые были завалены, некоторые — под замком, а в некоторые всё же пробралась шаловливая ручонка мародёров из У14 и М115. В частности, тут было несколько ящиков с провиантом. Свежее консервированное… «всё». Тут тебе и тушёнка, и свинина, и даже килька в томате, от которой Грачевская была в таком восторге, который она вряд ли могла испытать даже тогда, когда нашла себе нормального парня и зажила полноценной социальной жизнью. Эта девушка обожала эти консервы, это точно. А вот Валериан обнаружил кое-что более полезное лично для себя — расширенный набор инструментов для обслуживания новых возможных протезов, а также сигнальный пистолет с несколькими ракетами. А вот то, что стояло рядом, могло уже помочь кибернетикам — огромный и солидный железный ящик с инструментами, платами и прочими интересными вещичками, которые могли бы заинтересовать чудаковатых техников, который взял с собой Бархан. Тем временем, Ева, шарясь где-то, чуть заметно вскрикнула, но не от ужаса — в её глазах появилась искренняя радость. Она, чуть дрожащими руками, извлекла из старых запылённых коробок… пачку печенья «Призёрское». Старая жёлто-красная упаковка, на которой было нанесено название печенья, а также сама прямоугольная сладость. Ева всегда была сладкоежкой — тут скорее был вопрос не только в её предпочтениях, но и в неправильном питании, но более всех конфет её привлекали именно печенья. Даже овсяные проигрывали там, где появлялся этот мучной монолит, производящийся ещё с царских времён.       — Ева… что-то мне кажется, что учитывая возраст этого печенья, его… ну… не стоит есть. — сказала Троца, поглядывая на находку счастливой полярницы.       — Ещё чего удумала! Моя прелесть! Да и вообще, они совсем новые… — Ева перевернула упаковку и посмотрела на срок годности, а после, выпучив глаза, с невозмутимым видом подняла взгляд на чуть ухмыляющегося Валериана. — … могу доказать!       Та достала где-то большой бетонный шлакоблок, а после, усмехнувшись, словно заправский каратист ударила по бетонной конструкции. Только вот вместо руки была та самая упаковка «Призёрского», которая должна была эффектно разлететься об мощное препятствие. Однако, и тут пушной снежный зверёк оставил свои следы — удар печенья попросту разломал шлакоблок на несколько частей, а сама упаковка осталась невредимой. С небольшим свистом и болью в душе, сладкоежка откинула упаковку в сторону, продолжив копошиться в вещах.       — Я-Я не с-совсем понимаю, з-зачем мы здесь и почему мы в-воруем…? — Троца так и не притронулась к найденным вещам, всё ещё немного опасаясь этого места.       — Мы не воруем, мы одалживаем навсегда! — Ева хихикнула, а после протянула подруге, если её так можно было назвать, рыбную консерву. — Гуляй карман, балдей желудок!       — Если ты действительно скушаешь одну из просроченных консерв, как те печенья, то желудок действительно будет «балдеть». Отбирай тщательнее, а я пока продолжу исследование в одиночку. Собираемся, если что, около стола в центральной комнате.       Вооружившись фонариком и сигнальным пистолетом, Валериан пошёл исследовать лабораторию дальше. Все эти одинокие коридоры, потрескавшаяся плитка, воспоминания с прошлого дня… даже та самая комната, где он обнаружил заветную Агнию. Все это нагоняло на него странную атмосферу, будто перемешанную в единый алкогольный коктейль, опьянявший разум трезвенника. И даже несмотря на то, что он всё ещё был с командой, Валериан чувствовал странное одиночество, глядя на отголоски когда-то кипевшей здесь жизни. В конце концов, он набрёл на странные стальные ворота, к которым вела подобная лестница, что была на входе в лабораторию. Рядом с ним было два рычага, которые, предположительно, и открывали эти ворота. Достав рацию, Валериан быстро объявил о своей находке, а через несколько секунд все были около этих ворот. Никто не знал их предназначения, но они явно к чему-то вели. Скорее всего, как предположила Ева, решившая рассудить здраво, а не просто шутить, надо одновременно нажать оба рычага, тогда произойдёт, как она сама выразилась, «чудо».       — На счёт три, готова?       — Д-да… — Ева выбрала наихудшую напарницу для открытия двери, ведь Троца буквально дрожала от страха, глядя то на Еву, то на смиренно ждущего Валериана.       Первый отсчёт ни к чему не привёл, ибо Троца так и не смогла нажать. Второй — такая же картина. Видимо, девушка была настолько скованна страхом и нежеланием открывать то, что за пределами врат, что не могла решиться нажать на рубильник. Это очень отличалось от спокойной, хоть и скромной девушки, коей она была на «Востоке», а тот факт, что именно она объявила эвакуацию в момент утечки газа и сама обратилась по интеркому… Здесь действительно что-то нечисто. Так или иначе, Еве пришлось перейти к успокоению боязливой подруги.       — Ну слушай, Троца… ты чего, всё будет нормально. Просто откроем какие-то странные ворота, за которыми невесть что или невесть кто, весело же будет, ух-х!       — Ну уж нет… ты и так надо мной шутила, я тебе не в-верю…       — Евпатий Шашлыченко, у нас тут тяжёлый случай… — Ева подошла к красноволосой, добро улыбнулась, что было для неё в новинку, а после похлопала по плечу. — Всё будет хорошо, не бойся. — та потрепала её за щеку, от чего Троца, немного смутившись, покраснела. — Пусть я тебя и не знаю, но даже не смотря на то, что ты коммуняка… я хочу устроить с тобой собственное Ялтинское соглашение.       В следующую секунду Ева рассмеялась, а вместе с ней и… Троца? Сравнение и утешения выглядели настолько странно и нелепо, что как и Еве, так и Троце оно показалось смешным. С обоих девушек пропал мандраж. Валериан очень удивился тому, что видит этих двоих в обыкновенной дружбе, хоть они и из враждующих лагерей, ведь Ева в представлении и так не нуждается, а Троца — приверженка Алисы и её «Рыжих бестий». В конце концов, на счёт «три» дверь была открыта, а ворота начали медленно открываться, созывая аккомпанемент из громкого металлического скрежета и, неожиданно, включения аварийного света — теперь фонарик можно было не использовать.       «В последнее время я чувствую себя крайне странно. У меня создаётся ощущение, что весь… весь этот мир что-то от меня скрывает! Все слишком ненатурально ведут себя, кем-то притворяются, вместо того, чтобы быть собой! Все их громкие разговоры, жизнерадостное поведение, несмотря на всеобщую, блин, трагедию… все это не может быть просто так! Тут явно что-то нечисто. Я докопаюсь до правды, чего бы это мне не стоило… ха, я уже очень многое потерял. Я потерял доверие некоторых друзей, я потерял много путей, по которым мой пойти и выйти к другому, более счастливому финалу, но что самое страшное — то, что я потерял самого себя. С каждым днём, погружаясь всё глубже в Пустоту, ныряя к загадкам в самую гущу, я чувствую, что пусть и выныриваю на берег истины, но вновь утопаю в этом водовороте загадок, выбрасываясь на каменистые рифы неизведанности, больно бьющие мне в самое сердце. Стоит ли моя жизнь правды? Может, мне просто оставить эту загадку? Может, мне просто уйти и со спокойной душой начать жизнь с чистого листа… И всё же, не стоит забывать, что я не в одиночку пришёл к этому выводу. Грачевская, ох-х… когда я вспоминаю этот момент, я всё ещё мысленно трясусь от страха. Кто бы знал, что её… настолько легко вывести из себя. Да и я не рассчитывал на то, что у неё в закромах лабораторного халата найдётся заряженный револьвер. Я не виню Еву — любой бы на её месте попытался пристрелить такого человека, как я. Но больше напрягал не мой с ней конфликт, а то, что она заикнулась про какие-то «спецслужбы»… а теперь она вернулась в своё обычное состояние шутливой, но агрессивной дамы. Слишком это подозрительно… ладно, мне ещё с этим надо разобраться. Я не могу обвинять тогда, когда у меня нет аргументов.       Ещё более меня заинтересовал Таранов… раньше я отмалчивался по его поводу, даже пытался не думать о нём, но когда странные аномалии достигли своего пика, а все перестало быть похоже на здравую реальность, я не могу скрывать свои догадки в себе. Я точно помню, что навёл револьвер… прямо на его голову. Дальше моё сознание отключилось, но я ясно слышал выстрел. Почему я попал в плечо?! Я ясно целился в голову, чтобы наверняка убить… Боже. Что же я наделал… Я поддался манипуляциям и почти убил собственного друга. По мне прошлась странная дрожь от осознания своего положения. А вдруг, я его всё же убил? Тогда почему он меня спас?! И ведь именно тогда, когда я сам нуждался в помощи… а ещё мои костяшки. Они до сих пор болят, будто я сам выломал дверцу гроба. Но… почему тогда я ясно видел его, я вам не вру — я его видел, я его слышал и ощущал! Но… ха-ха. Порой мне кажется, что этот день слишком нелогичный. В нём пропала всякая причинно-следственная связь, а всё из-за того, что я жажду правды. Я пытаюсь добиться «своей» правды, усложняя свою жизнь, но при этом доказывая самому себе, что такой старик, как я, всё ещё способен на свершения. Но все эти новые загадки, неожиданная личина Евы, мигом пропавшая после того неприятного разговора в каюте, её игры в спецагента, угрозы убийством, смена темперамента… странное появление Таранова, которого я вроде бы пристрелил… ещё и убийство Че, которое тоже надо как-то расследовать, а никаких зацепок всё нет и нет… странное поведение всех, кто меня окружает. А в друг это не они странные, а я сам немного поехал крышей? Хотя, если это и так, то… ха-ха, точно уж не «немного». Будто я оказался в странной детективной истории, а сейчас идёт глава, которая предназначена для накала страстей, после которой последует ещё больше вопросов, дабы усилить эффект осознания где-нибудь в финале истории. Так или иначе, следует себя вести как обычно, не привлекать к себе внимание… я не хочу умереть уже в третий раз.       Я жалею, что люди ещё не изобрели предмет, который очищает память. Я бы с радостью забыл всю свою жизнь, принимая новые идеалы, новые познания, нового «себя». У меня часто бывают моменты, в которых мне кажется, что я уже видел что-то подобное… может, что это просто были сны, а может, что и причудилось мне, но то, насколько это было для меня тревожно, было сложно передать. Когда ты, плывя по реке жизни, замечаешь, что непроизвольно загнал себя в цикл воспоминаний, повторяя одни и те же действия, раз за разом… А откуда вообще у меня подобные мысли и чувства? Откуда у меня… «фантомные воспоминания»? Воспоминания… вещь, с которой шутки плохи. Все мои воспоминания, они… так сильно контрастируют с моим бытием на станции. В прошлом, в далёком детстве с Агнией, на поле боя с Крестовым, после войны с Женей… всё тогда было проще. Я мог просто жить и радоваться жизнью, а теперь же моя слабость и мания взяли надо мной верх. Правда захватила мой разум, моё сознание… она заставила меня отречься от всего, чего я только мог любить. Я стал лишь тенью для себя былого, я стал лишь хуже — нелепой пародией на Валериана. А вдруг, я — не Валериан? Вдруг, я не тот человек, который является Валерианом? Может быть, что я… я…       Ха-ха, как же смешно… я опять упал в дебри самокопания. О чём я и говорил… Если для меня есть загадка, то я её стараюсь решить, какими бы не были для меня последствия. Будь то ссора, рана или смерть. Я позабыл, что такое человеческий сон, простая жизнь — в каждом её моменте я ищу подвох, который ни к чему хорошему меня не приведёт. Возможно, что это я просто такая тварь, который отвергает всякую помощь. Даже Ева простила мне ту взбучку, хотя я сам на такое, что я вытворил, обижался бы денёк-два. Однако, это не объясняет странного поведения всех тех, кто меня окружает. Неожиданно простившая меня Ева, нисколько не удивившаяся моему «возрождению» Алиса, слишком странная Троца… и это только те примеры, которые мне в голову пришли… Боже, я опять начал копать под себя и своих друзей. Опять искать скрытые смыслы, которых, может, даже не существует… А может, это я сам себе враг? Может, что мне надо просто отдохнуть…? А может, я — это лишь отражение?»       — Эй, хрен, с тобой точно всё в порядке? — Ева неожиданно подбежала к Валериану, вновь застрявшему в своих мыслях, и дала мощную пощёчину.       Это имело неожиданные последствия, ведь Валериан, «спавший» наяву, не был готов к удару, хлёстко шлёпнувшись спиной прямо на пол.       — Пивохлёбка, ты там вообще в своём уме? Так можно и радикулит заработать!       Но к тому времени Ева уже убежала исследовать тёмные пространства, открывшиеся за воротами. За ней неуверенно зашагала Троца, а Бархан же решил помочь полярнику встать, аргументируя всё тем, что его программа не может противоречить первому закону робототехники. Проигнорировав столь странную деталь, уже чуть привыкший к своим новым протезам Валериан пошёл в гущу тьмы, вооружённый фонариком и, на всякий случай, сигнальным пистолетом. Конечно, в помещениях было от него мало толка, но поджарить кого-нибудь — запросто. Нагнав двух ушедших вперёд особ и чуть отдышавшись, надо было решить — исследовать ли этот тёмный коридор дальше.       — Тут прямо как в том секретном бункере под Москвой… как там его… а, точно! Тут прямо как в каких-нибудь коридорах Д-6! Естественно исследуем! Так ведь, Троца?       Красноволосая взглянула сначала на Еву, а после украдкой на Валериан, быстро отведя взгляд с еле скрываемым страхом, но после, кротко вздохнув, она присоединилась к настрою Евы. Странным было то, что в другое время она не проявляла признаков трусости, а теперь трясётся и шатается из стороны в сторону, словно нитяной маятник, с каждым колебанием задавая новую амплитуду. Бархан, как и всегда, пошёл за мнением большинства, даже не став прояснять свою позицию. Ева, несмотря на то, что у неё не было фонарика, а из дополнительного снаряжения только украденные консервы с килькой в томате, разрушенные сладкие мечты о печенье и собственная самоуверенность, шла впереди всех, весело, будто вприпрыжку, перепрыгивая с каменной плиты на другую плиту. Самое странное было в том, что даже в таком заброшенном, как Валериану казалось, путепроводе, всё ещё был хоть какой-либо обогрев — куртки надевать никто не планировал. Переводя свет фонарика с одной стены на другую, можно было заметить новые подтверждения того, что этот проход давно вышел из эксплуатации — ржавые красные трубы, предназначение которых было такой же тайной, какой и мысль «А почему вообще здесь расположен путепровод, ведущий неизвестно куда?». В некоторых местах отчётливо были видны дырки в полу, явно не предусмотренные в техническом задании, а плиты, из которых состоял потолок, потрескались. Дорога оборвалась так же неожиданно, как и началась — огромный завал, препятствующий дальнейшему продвижению по путепроводу.       — Ладно… значит, идём обратно? — этот вопрос скорее был риторическим, чем реальным, ибо Валериан точно знал, что разгрести завал такого масштаба они не в силах даже с киборгом в команде.       — Ха, а прикиньте, если тут есть ещё и разные этажи? Мы сможем спуститься и…       — И «что»?       — И-и… — Ева немного зависла в своих рассуждениях, но после лишь усмехнулась с собственного ответа. — … и своруем ещё больше консерв!       — Так или иначе, не надо карка-а…       Валериан ступил на странного вида пластину рядом с завалом, которая начала стремительно трескаться. Железные штыри, что были под ней, уже давно прогнулись, оставляя её идеальным спуском куда-то вниз, неизвестно куда.       — Так, Валериан, не шевелись! — прокричал Бархан. — Не делай резких движений, аккуратно вышагивай прямо на безопасную поверхность!       Напряжение нарастало в сердцах у каждого участника экспедиции. Окуляр Бархана просчитывал ближайшие безопасные пути, вновь уйдя куда-то в корпус протеза и много раз прокручиваясь. Ева же в это время убрала с лица весь позитив и не двигалась, ведь точно такая же плита может быть и под ней. Единственная персона, которая всё ещё была в панике, кроме Валериана, оказавшегося в прямой опасности — Троца. Та металась из стороны в сторону, не зная, что делать. В этот момент, её глаза казались… другими? Нет, в них не было Пустоты, а наоборот, они казались более… светлыми. Её изначальные карие глазки странно сверкали синими оттенками, а её лицо выражало истинную панику. Треск плиты стал звучать всё чаще, что не могло не тревожить Валериана и его друзей. Положение усугубляла паникёрша, но несмотря на этот балласт, Бархан просчитал верные пути, но было уже… поздно. Плита окончательно треснула, а Валериан полетел вниз, в странные и неизведанные глубины путепровода…       «И вот, момент истины. Я полетел навстречу своей смерти. Я был обречён, снизу меня наверняка поджидала засада из заострённых арматур или прочего мусора, упав на который, моя спина точно не сказала бы мне «спасибо». Да и что спина, весь я бы бился в отчаянной агонии и попытках спасти свою жизнь, которые окончились бы сокрушительным провалом — смертью. Затхлый, режущий ноздри ледяной воздух обволакивал меня, даря странные чувства. Чувство неминуемой гибели так сильно контрастировало с её неизбежностью. Я уже не мог повлиять на то, что умру — прав был Родион, когда говорил, что моя тяга к правде загонит меня в могилу так же как и Кошко. Быть может, что внизу меня ждала километровая яма, а может и бесконечный полёт в бездну — лишь чувство странной умиротворённости перед гибелью и свист ветра… именно это заставляло чувствовать себя столь безмятежным, не беспокоиться о моём главном кошмаре — гибели. Я всегда страшился смерти, ведь лишь мысль о том, что моё сердце перестанет биться, а я провалюсь в вечное ничто, пугала меня до мурашек. Теперь же, когда я столкнулся с гибелью лицом к лицу, я… не знаю, чего действительно ожидать. Но точно я могу быть уверен в одной вещи — я сейчас умру. Я зажмурил… нет, спокойно закрыл глаза, расставив руки, готовясь к столкновению…

— Валериан, нет!

      От неожиданности я мигом раскрыл глаза, но увидел далеко не антураж старых лабораторий, а наоборот — нечто прекрасное, что меня всегда манило. Снег. Меня мигом сковал странный страх от созерцания заснеженных макушек елей, тянущихся прямо к ясному дневному небу, освещаемому по-зимнему ярким Солнцем. Но передо мной возвышалось и ещё одно — лиственное. Лишённое всей листвы, оно выглядело совсем мёртвым, лишённой красок природы. На этом дереве было несколько цепей, а на цепях — замки, которые обычно вешают влюблённые парочки где-нибудь на мостах. Абсолютно безжизненное дерево, которое вновь расцветёт, когда растает снег, а из-под промёрзлой земли появятся на свет первые подснежники. Лишь тогда это странное дерево вернёт свои былые зелёные краски.       И вот, глухой удар… но не о плиты или железо, а о мягкий снег. Я вмиг ощутил зимний холод, но он даже не сравнится с тёплым южным декабрём — градусов семнадцать, не больше. Общий холод снегов немного покалывал оголённые щёки, но я старался не обращать на него особое внимание. Мой разум, казалось, избавился от вечной головной боли — впервые за долгое время в нём наступила умиротворяющая тишина, блаженство от которой сравнимо лишь с чем-то вечным и далёким для меня, что я не могу описать словами, а лишь представить в самых несбыточных мечтах. Я вновь ощутил присутствие разума в своём теле, моё сердце забилось с новой силой, а я наблюдал за зимним небом, в даль которого возвышаются монументальные зелёные кроны, припорошённые белоснежным снегом. Казалось, что наступила вечность — после моей смерти я попал в Рай, где я мог вечно наблюдать за ярким дневным небом. Казалось, что этот северный край — квинтэссенция гармонии природы и человека, стихии и разума. В воздухе плыла холодная дымка, а в небе по-зимнему ярко светило Солнце — наш защитник и жизненный ориентир на многие миллионы лет. Я выдохнул, ведь оказался в безопасности.       — В-Валериан, вы в порядке?! — я услышал до боли знакомый девичий голосок, который когда-то точно слышал. — Не стоило вам залезать туда…       Я был удивлён тому, как точно и чётко могу видеть без очков… да и со вторым глазом. Со мной рядом послышался приятный хруст снега, а после небольшой толчок со спины — меня явно кто-то пытался поставить на ноги.       — Где я… — я всё ещё не до конца понимал, что происходит.       — М-да, вы действительно сильно ударились с того дерева… Мы в Сибири, учитель.       — С-стоп, «учитель»?       — Да-а, а что тут такого? — сказала барышня рядом со мной, которую я всё ещё не мог увидеть. — По крайней мере, раньше вы не возражали…       Я решил не спорить дальше, но разузнать причину моего внезапного появления здесь было необходимо. Чуть привстав и отряхнувшись от налипшего снега, я увидел рядом с собой сломанную ветку. Теперь всё встало на свои места — я зачем-то залез на это дерево с цепями, а после упал. Но зачем…       — Зачем я вообще залез туда? — я особо и не рассчитывал получить ответ.       — Поверьте, лучше не вспоминать об этом…       — Так или иначе, я помню, что я падал где-то в… лаборатории. Явно не в каком-то зимнем лесу…       Девушка, сидевшая сзади меня и облокачивающаяся своей спиной на мою, удивлённо хмыкнула, а после успокаивающим тоном произнесла:       — Не бойтесь, это вам просто приснилось. Вы слишком переработали там, но не бойтесь — всё далеко позади, всё теперь хорошо.       Её слова про сон… казались вполне логичными. А что если, вся моя жизнь — это сон? Вдруг, моя настоящая жизнь ждёт меня только тогда, когда я проснусь от странного сна? Только вот как мне проснуться? Я живу в своей реальности всю жизнь, но вдруг… моя реальность — это лишь незначительная часть чего-то большего?       — Что-то мне кажется, что ничего тут нет хорошего…       — Не волнуйтесь, Валериан. Все будет хорошо… всё обязательно будет хорошо… всё будет просто замечательно.       На этих словах она развернулась, а я был зажат в её крепких объятиях. Я не видел эту девушку, даже силуэта, что там говорить про лицо, но даже в такой странной и холодной ситуации, её тепло… оно было волшебно. Сравнимое лишь с Женей душевное умиротворение, которое давно у меня отняли, оставив вечно скитающимся в поисках самого себя человеком. Но теперь… кажется, я стал на один ход ближе к разгадке. Может быть, что она меня самого не порадует, но мне было уже особо не важно — когда водоворот тайн с каждым погружением засасывает меня в новые видения, я не могу быть в стороне.»       Валериан и не знал, хотел ли просыпаться от столь успокаивающего сна. Лёжа среди обломков, думая, что он давно мёртв, пока над ним колышется ночное небо, пробивающее свою тьму сквозь обрушенный потолок и завалы снега, полярник точно обеспечил себе необычное пробуждение. Первые секунды он и не мог понять, что вновь находится в своей реальности — настолько это видение казалось ему завораживающим. Ему казалось, что ту девушку он знал всю жизнь, а этот зимний лес — излюбленное место для его прогулок, но ничего из этого не было правдой. Валериан смерился с тем, что его мечты никогда не станут реальностью, а ему стоит смириться с теми сюрпризами, что приносит ему реальность. Изначально воспринимаемые, как мучения, эти видения стали для него отрадой в побеге от сложной реальности. Он никогда и не думал, что сможет что-то подобное сказать, но сейчас, лёжа на огромной груде снега, рядом с обломками той злосчастной пластины, глядя на ночное небо Антарктиды и белый свет далёких, может уже и давно потухших, но всё ещё видимых для нас в своём живом великолепии, звёзд, Валериан действительно хотел бы остаться в своих мечтах. В том самом зимнем лесу, пусть и совершенно незнакомом ему, но точно не в одиночку. Тело с каждой секундой всё более замерзало, обжигаясь чудовищным холодом из-за отсутствующего отопления, а обломки всё ещё висящего за спиной маячка не давали покоя, но Ледникову действительно хотелось остаться на месте своего падения подольше. Это для него было сравнимо сну и замечательному отдыху, пусть и мимолётному, но столь приятному, который позволяет ему всё ещё остаться человеком, даже несмотря на столь нечеловеческие условия, в которых ставит его Пустота. А после отдыха, как известно, следует пробуждение. Возвращение в старый рабочий ритм, в котором человек находится, словно в хомячьем колесе, пока не наступит следующая пора отдыха, следующая ночь, следующий сон.

— Валериан, ты на связи? В-Валериан, приём!.. Чёрт тебя дери, железяка, отвечай!

      Глухое шипение рации заставило полярника пробудиться от своих раздумий, окончательно вернув его в строй. Лишь тогда он ощутил весь тот холод, воздействию которого подвергался последние пять минут. Перевернувшись на живот и уверенно ползя к ближайшему выступу, Валериан еле как смог встать на ноги и скинуть лишний груз, среди которых был и сломанный маячок. Всё ещё неловкой и неровной походкой он подошёл к рядом лежащей рации, возле которой была воткнута арматура, чудом не задевшая карманное средство связи. Отряхнувшись от прилипшего к нему снега, полярник поднял рацию. И всё же, даже несмотря на все странности, происходящие с Грачевской в последнее время, Валериан явно был рад слышать её голос.       — Ледников-Грачевской, я жив, просто… посадка была не очень мягкой. Приём.       — В-Валериан?! — Ева, казалось, была вне себя от радости вновь услышать голос чудаковатого полярника. — Святы гранаты, ты жив! Б-Боже, ты жив… ты жив, фу-у-х…       — Грачевская, не засоряй радиоэфир. — в разговоре появился голос знакомого киборга. — Ледников, ты меня слышишь, приём?       — Бархан, вполне ясно и чётко. Можешь отчитаться, приём?       — Троца теперь вне зоны доступа, я займусь её поисками. Она также куда-то провалилась, не исключено наличие травм. Твоё физическое состояние в норме, Ледников?       Валериан чуть оглядел себя, а после равнодушно хмыкнул.       — Не нравится мне твой тон, Валериан. — замечание Бархана немного озадачило Валериана. — Ты молчишь, нервно молчишь. Твоё помешательство на правде тебя до добра не дове-е-е-е…       Полярник вздрогнул от резкого обрыва связи.       — Бархан! Бархан, ты меня слышишь?! — нервно закричал в рацию Валериан.       — Слышно вполне хорошо, Ледников. Необходимо узнать, где вы сейчас.       Безусловно, вопрос интересный. Как и то, почему же Бархан вновь перешёл на «вы», да и не закончил свою изначальную мысль. Возможно, на него опять подействовали ограничительные молнии, истинное предназначение которых было неплохой темой для размышления. Проверив карманы, Валериан быстро выхватил фонарик, ведь исходящего ночного света с поверхности было явно недостаточно, но и тут подкрался неприятный сюрприз — батарейки сели. Несколько яростных нажатий и лёгкой тряски фонаря было достаточно для того, чтобы убрать его в дальние закрома, взамен достав непривычный источник освещения. Провернув крышку контейнера на несколько позиций, Валериан извлёк из общей жилы один длинный образец кристалла, коим он пользовался в обследовании кладовки. Храбро выставив образец перед собой, он шагнул в неизвестность — огромных, воистину исполинских масштабов коридор, в котором царила лишь мгла тайны. Не видя ничего дальше собственной руки с кристаллом, Валериан отчитался.       — Странные катакомбы, на месте моего падения есть огромный обвал со стороны поверхности. Сейчас иду по огромному коридору, ничего дальше собственного носа не вижу… — полярник не хотел раскрывать все секреты, так что решил немного соврать. — Освещаю свой путь фонариком, неизвестно, что вдали. Приём.       — Ого, катакомбы! Звучит интересно! — Грачевская, игнорируя абсолютно все постулаты общения по рации, уже наверняка фантазировала себе разнообразные шахты или прочие заброшенные промышленные зоны. — Правда… надеюсь, там же не воняет, нюх ещё себе не отбил?       — Если бы и отбил, то только от твоих шуток…       По мере продвижения в этом странном тоннеле, кристалл всё чаще резонировал своим мягким жужжанием, немного расслаблявшим в этой напряжённой обстановке. Света по-прежнему не хватало, из-за чего у Валериана было стойкое ощущение, что в этих стальных коридорах с прорванными старыми трубами, оставленными и давно заглохшими машинами, а также с бледно-жёлтыми выбитыми лампочками, за ним кто-то наблюдает. Из вершин тьмы, словно летучая мышь, передвигаясь по потолку и прячась за своими крыльями ночи, мигая жёлтыми глазами, оставляя после себя лишь странный металлический скрежет и царапины на гладком металле. В конце концов, длинная дорога привела его к развилке.       — Вижу развилку, приём.       — О, там случайно нет указателей? Ну, или там… камня какого-нибудь? Направо пойдёшь — спину подорвёшь, налево пойдёшь — ипотеку сыщешь, а напря…       — Слушай, Ева, если такая умная, то могла бы и сказать, куда мне идти, раз всё знаешь.       — Ну-у… не знаю. Меня всегда выручала комбинация «лево-лево-лево-лево»… четыре раза налево. Ну, можешь ещё использовать «вперёд-вперёд, назад-назад, влево-вправо, влево-вправо…»       — Твой опыт игры меня поражает, но ты сейчас решаешь не судьбу кучки кода и запрограммированных диалогов через схемы-ветки, а судьбу реального человека, так что… без «лево-лево», пожалуйста.       Не дождавшись дельных советов, Валериан решил пойти направо. Затем налево, затем опять направо… и пришёл ровно туда же, откуда и начинал. Или же… нет? Сзади уже не было видно света пробитого потолка, из которого сочился приятный лунный свет. Значит, что Валериан… заблудился. В этом бесконечном лабиринте, где он не мог найти правильную комбинацию. Может быть, стоило прислушаться к советам Евы? Нервно схватившись за рацию, тот попытался выставить связь с остальной группой, но на всех частотах никого не было. Лишь белый шум, ещё более нагонявшись атмосферу безысходности. Валериан остался совсем один в этом комплексе странных катакомб, без связи, без друзей, в гордом одиночестве. И лишь кристалл мог освещать ему дальнейший путь…       Вновь эти странные шорохи. Напрягал и звук ссыпающейся каменной крошки с потолка, а также этот дрянной металлический скрежет. Валериан резко обернулся, в надежде увидеть страшного металлического монстра, который следит за ним, но в итоге обнаружил лишь тёмный коридор. Может, это всё Валериан себе выдумал? Тогда слова Бархана о его помешательстве не такой уж и «глюк», а вполне интересная точка зрения. Ледникову давно пора было отдохнуть, он слишком долго был на ногах и в стрессовых ситуациях, но жизнь, как назло, всё дарила ему новые испытания. И лишь в тех видениях он мог почувствовать себя кем-нибудь большим… свободным человеком.       Кристалл, мягко резонируя, вёл полярника в глубины этого странного, покрытого мраком и загадками, тёмного лабиринта, который всё никак не кончался. По пути он даже встретил странную груду костей и с оружием — явный признак того, что тут когда-то были люди. Один пулемёт, два автомата, дробовик и снайперская винтовка. Оружие он брать не стал, слишком ржавое, да и есть вещи в этом мире, которым лучше не прикасаться. Рядом были костюмы с замкнутой системой дыхания, подобные тому, что Валериан уже видел на Лазури. Выходит, что тут точно были люди, причём явно из научного корпуса. К сожалению, опознать человека по раздробленному вдребезги черепу и порванному костюму было невозможно, но надежда оставалась на шевроны. Яркие треугольные бело-чёрно-оранжевые шевроны, подстать гамме «Урана», ярко должны были выбиваться из общей запылённости костюмов. Но шервонов, что странно, не было — либо сорваны, либо это не совсем научный корпус. Но надо было идти вперёд, не заострять своё и так больное до деталей внимание лишними фактами. Ориентироваться по кристаллу — это вам не направлять стрелку компаса, ведь надо было наловчиться и вовремя понимать, в каком направлении идёт самый сильный «сигнал», а после идти именно по нему. Тьма сгущалась до такой степени, что от света, что таился где-то в начале пути, пробивавшегося сквозь разломанную крышу, ничего не осталось. Был лишь единственный источник света — этот странный, окутанный загадками кристалл, один из своей большой жеоды. Быть может, что он как-то связан с этим местом, а ведёт он к чему-то большему, нежели координатной точке. В голове Валериана вновь запустился лёгкий цикл часов, с каждым своим тактом оставляющий всё меньше времени до полуночи. Всё дальше заходя в лабиринт и приближаясь к своей неизведанной цели, становилось всё холоднее. Странный мороз окутывал старые, полуразрушенные ветки путепровода. Атмосфера одиночества давила на полярника, ведь связь пропала — он остался один на один со своими страхами, один на один с самим собой.       В один момент кристалл перестал светить и резонировать, будто у него больше нет заряда. И тут, оставаясь в полной темноте, не видя даже собственной руки, Валериан натолкнулся на тупик. Финал его скитаний по странным бетонным лабиринтам путепроводов привёл к нему — к глухому удару своей головой о стену. Действуя полностью в слепую, он решил провести рукой по стене, дабы нащупать дальнейшие ориентиры. Но тут, он приметил странный выступ в стене. Ещё немного пощупав выступ, стало ясно, что это — ворота. Старые стальные ворота, за которыми и было то, к чему вёл кристалл. Нащупав знакомый ему по станционным «клинкетам» штурвал, тот, надавив всем весом, смог открыть ворота. В глаза мигом полился странный белый свет, закрывая который рукой, Валериан решился идти вперёд. Пробиваясь сквозь гущи света, жмуря глаза от его ослепительности, Валериан услышал вокруг себя людские голоса. Разные голоса, с которыми Валериан не встречался раньше, но которые точно были как-то знакомы ему. Он решил убрать руку, но и свет тогда пропал, оставив на своём месте тёмные помещения.       Кристалл вновь стал резонировать, на этот раз указывая на рубильник, вмонтированный в одну из стен. Небольшой щелчок. Вмиг, свет в странной комнате включился, а её содержимое стало явным. Это был огромный холл старой лаборатории, проржавевшей в некоторых местах, но, кажется, рабочей, пусть и заброшенной. По краям от основной дорожки стояли скамейки, были стойки регистратуры с пожелтевшей бумагой, но самое главное ждало впереди. Если не обращать внимание на всю ту пожелтевшую белую плитку и ржавый металл, а также общую разруху, даже через призму которой можно было понять, что здесь когда-то жили люди, то можно было заметить огромные ворота, находившееся в центре этого зала. К ним вела длинная чёрно-оранжевая полоса, что создавала в сочетании с белой гаммой здания необычайное ощущение этих загадочных руин, к которым Валериана привёл кристалл. Но что больше удивляло, так это странная ржавая конструкция на полу. Подойдя поближе, можно было понять, что скорее всего, она упала с потолка здания. Взобравшись на одну из стоек, Валериан смог рассмотреть странную конструкцию — это был логотип, являвший собой молекулярное строение атома, совмещённую со снежинкой. В центре, где должно быть ядро, была та самая цифра — «206». Раскрыв медальон, Валериан убедился в этом сам. Действительно, логотип был один в один. Спустившись, полярник ещё раз оглядел это место. Ему казалось, что когда-то он здесь был, что именно в этом зале он проводил своё время, общаясь с людьми, что полностью ему теперь незнакомы. Воспоминания, казалось, хлынули в его голову, словно цунами, разрушающее всё на своём пути. Мутные образы, тёмные силуэты… а всё это дополнял скрежет. Странный металлический скрежет, что Валериан уже слышал, пока шёл в это место. Оглядевшись, Ледников понял, что пути назад нет — есть путь только вперёд, прямо через проломанные ворота.

Я Ч У Ю Т Е Б Я . Н Е Б О Й С Я, М А Л Ы Ш. Я Н Е П Р И Ч И Н Ю Т Е Б Е В Р Е Д А. И Д И К О М Н Е.

      Валериан встал на месте, словно вкопанный. К нему только что обратился странный компьютерный голос, усыпанный глюками и дефектами, словно торт кондитерской посыпкой. Своим прерывистым, чуть свистящим тенором, он не вызывал в Валериане ничего, кроме страха. Неожиданно, кристалл вновь начал резонировать и светить, что было как раз кстати — в других помещениях свет напрочь отсутствовал. Что характерно, свет кристалла с каждой секундой усиливался, что позволяло рассмотреть интерьер этой заброшенной комнаты. Отвлёкшись от голосов и паранойи, Ледников решил исследовать это место.       Это пространство, по всей видимости, когда-то служившее жилой зоной для работников этой странно знакомой Валериану лаборатории, действительно наводило на полярника некую тоску. Старая потресканная плитка, ржавый металл, битое стекло — всё это пришло на смену былым будням в этой лаборатории. У Валериана то и дело возникали эти «фантомные» воспоминания о былых днях в этом комплексе. То и дело здесь ходили люди, разговаривали, продвигали науку… но что же с ними теперь? Где они все? Куда они ушли? Пытаясь ответить на эти вопросы, Валериан обрекал себя на всё более сильные боли и частые воспоминания. Белыми вспышками возникая в голове полярника, они, пусть и на несколько секунд, доставляли Ледникову неописуемую муку за то, что он никак не может вспомнить того, чего не знал никогда. Он здесь никогда не был, так почему же он это помнит? Глубоко вздохнув и крепче сжав резонирующий кристалл, он начал дальше исследовать руины. Повсюду были признаки того, что тут когда-то были люди — указатели, скамейки, раздевалки, даже где-то вдали виднелся указатель кафетерия. Только вот куда они все пропали? Почему это место стало заброшенным, да и почему оно столь грубо отделено от основной системы путепроводов, будто его кто-то сюда «вставил», не заботясь о последствиях? Вопросы накапливались, а ответов никаких не было. Однако, был ещё один катализатор размышлений.       Валериан подошёл к ржавым, частично отвалившимся перилам, отгораживающим пропасть от жилых зон. На полу перед пропастью виднелось битое стекло, громко шуршащее под ботинками. Но самое интересное было в той самой пропасти. Из неё, огромным металлическим стеблем возвышался странный аппарат, окружённый тремя солидными блоками с серверами. Эта машина была безнадёжно сломана, корпус во многих местах пробит, а сервера уже давно не представляют ценности. Да и тем более, чего говорить, когда основной столб, связанный с потолком странными металлическими конструкциями и кабелями, был опрокинут на бок и, кажется, разломан в нескольких местах. Подойдя поближе к упавшей на жилую зону части, Валериан протёр корпус и подсветил его — обладая отличающим его фиолетовым окрасом, тот заинтересовал полярника. Через несколько минут, было найдено название машины — PAR-53XE, кодовое имя — «Святовит». К сожалению, это ничего не говорило Валериану, пусть и странно отзывалось в его памяти. Рядом с ним валялся оторванный модуль, предположительно, являющимся «головой» у этого, скорее всего, суперкомпьютера. По форме модуль напоминал трёхлучевую звезду, на каждом конце которой располагалось по три чёрных от неисправностей окуляра.       — Ладно, лишним не будет… — тихо сказал Валериан, пытаясь не привлечь к себе внимание того существа, что неуклонно за ним наблюдало. — Только вот, как его на станцию доставить…       Быстро заприметив тележку, подобные которой пользуются для перемещения среднегабаритных грузов, Валериан, всё ещё надеясь, что та в нормальном состоянии, погрузил тяжёлый модуль на неё, однако, останавливать исследование лаборатории не хотел. Он вновь выставил кристалл перед собой, как тут он начал всё чаще резонировать, а его свет стал запредельным. Из бездны послышались те самые металлические шорохи. Валериан отступил подальше, но было уже поздно…

П Р И В Е Т, М А Л Ы Ш. Н Е Б О Й С Я М Е Н Я. С О М Н О Й Т Е Б Е Б У Д Е Т Х О Р О Ш О. Я Н Е С Д Е Л А Ю Т Е Б Е Б О Л Ь Н О.

      Вмиг, в свете кристалла с оглушительным треском, шорохом и скрипом появился Он — та самая машина, которая обращалась к Валериану. Оправившись от высокого прыжка прямо к полярнику, та медленно, с невыносимым скрежетом ржавого металла, начала раскрываться. Силуэт машины с каждой секундой менялся во всё более ужасную сторону, а от корпуса отходили всё новые тонкие манипуляторы. Когда тело поднялось над полярником, а «хвост» машины, приподнимаемый множественными ржавыми конечностями, будто украденных с других подобных роботов, был полностью расправлен, где-то вверху загорелся окуляр этого металлического монстра. Его головной модуль, подобный тому, что был у «Святовита», склонил свой глючный, наполненный артефактами и мёртвыми пикселями жёлтый взор прямо на полярника, заставляя его застыть на месте от ужаса созерцания этого ужаса робототехники. Над ним возвышалась странная, неказистая и ржавая робо-ящерица, собранная по частям от других машин, накрытая странной мантией. Поднеся кристалл поближе, чтобы рассмотреть существо, Ледников явно не рассчитывал на необычную реакцию… кристалл начал мерцать, а после вовсе потух и разбился на множество осколков. Оставшись без нормального источника света и медленно отходя назад, пока эта машина разворачивала свои клешни-манипуляторы, Валериан пытался сбежать, но этот смертоносный, как Валериану тогда казалось, охотник всегда держал добычу превыше других задач. Убегая и пытаясь ориентироваться в темноте, полярник искал пути отступления, забежав в какой-то офис и спрятавшись за шкафом. Полярник вновь ощутил страх — истинный страх за свою жизнь. Сердце бешено колотилось, а фантомные воспоминания не давали продохнуть, всё время напоминая о себе с помощью невыносимой головной боли. Сетчатку глаза, как и поверхность кожи, всё ещё немного жгло из-за оставшегося налёта хлора. Взяв себя в руки, Валериан то и дело проговаривал про себя фразу…       — Всё будет хорошо… всё будет просто хорошо… всё будет просто замечательно…       Эта мантра помогала ему не сойти с ума в этот момент. Он много когда её повторял, но то, что она звучала из уст той девушки во время одного из ведений… наводило больше вопросов. И её знакомый голос тоже не давал никаких ответов, лишь оставался нерешённой загадкой. Изредка всхлипывая, полярник ужался в тёмном коридоре офиса, стараясь не думать о тайнах или видениях, а пытаясь спасти свою жизнь от этого ржавого хищника, скрежет которого доносился за стенами офиса.

Я Т Е Б Е Н Е Н А В Р Е Ж У. Д А В А Й П Р О С Т О П О Г О В О Р И М. Я Т Е Б Е Н Е В Р А Г.

      Скрежет всё приближался, пока не достиг своего ужасающего апогея. Машина стояла прямо рядом с входом в тот офис, где прятался полярник. Светя своим бледно-жёлтым, перебивающимся с глючными артефактами дисплея, окуляром, тот пока что не находил Валериана. Или же…

П О П А Л С Я. Н А Ш Ё Л Т Е Б Я.

      В комнату быстро пронырнули два манипулятора, ощупывавших всё, что им попадётся, в попытках найти Ледникова. Опасность была как никогда близка, ведь один лишний шорох, один лишний всхлип… всё, конец. Полярник ещё сильнее съёжился, испуганными глазами наблюдая за манипуляторами, которые медленно доходили до его местоположения. Этот металлический скрежет, действовавший на нервы, никак не прекращался, а лишь усиливался с приближением цепких стальных лап. И тут, в один момент, Валериан почувствовал тяжёлое прикосновение на своём плече. В голову закрадывались разные мысли, а разум не мог нормально соображать из-за оказываемого давления. Медленно повернув голову на источник шума, Валериан вскрикнул — до него дотянулся один из манипуляторов. Машина загнала полярника в угол. Рядом полярник нашёл две заострённых арматуры, свалившихся откуда-то с разрушенного потолка и воткнутых в расколотую деревянную трубочку. Надо было действовать.       — Н-ны-а! В-выкуси!       Приложив все усилия, Валериан выдернул одну арматуру из тумбочки и с криками вонзил её в одну из механических лап, пригвоздив монстра, что начал пытаться освободиться от внезапного препятствия. Получив драгоценное время и выдернув вторую арматуру, Валериан выбежал из офиса, но… нигде не обнаружил эту машину смерти. Вокруг отчётливо слышались странные шорохи, словно тысячи пауков перебирали своими маленькими лапками. Всё начало странно шуршать и гудеть, а трубы — напевать свою странную свистящую мелодию. Даже нигде не было манипуляторов, а на месте пригвоздённого остался лишь его обрубок.       — Ха, судя по всему, ты действуешь по принципам волка… — насмешливо подметил полярник. — … попал в капкан и отгрыз себе лапу.       Ответа, к счастью или к сожалению, не последовало. Но всё новый скрежет и шорохи заставляли Валериана держать ухо востро и сжимать орудие поближе. Света катастрофически не хватало, даже с учётом наличия сигнального пистолета и ещё нескольких кристаллов в жеоде. Но вот, с оглушительным падением прямо на свои многочисленные лапы, монстр вновь напомнил о себе. Спрыгнув прямо с потолка, он оказался перед Валерианом, во всём своём ужасающем великолепии роботостроительного мастерства. Жёлтый окуляр, источая болезненно яркий свет, посмотрел прямо на Валериана. Полярник оказался приставленным к стене. Надо было готовиться к худшему.

Н Е Т Н У Ж Д Ы Д Р А Т Ь С Я. Я Н Е В И Д Е Л С У Щ Е С Т В, П О Д О Б Н Ы Х Т Е Б Е. Т Ы О Б Л А Д А Е Ш Ь О С М Ы С Л Е Н Н О Й Р Е Ч Ь Ю. Я Т Е Б Е Н Е В Р А Г.

      На этих словах из его головы, предположительно, чуть ниже окуляра, вырвался яркий жёлтый луч, сканирующий тело полярника. Причём, явно той же технологии, что была в похожем сканирующем устройстве андроида. Несколько раз проведя лучом по телу Ледникова, боявшегося даже пошевелиться, машина произнесла вердикт.

Р Е З У Л Ь Т А Т . Т Ы — Ч Е Л О В Е К Р А З У М Н Ы Й. П О Л О В А Я П Р И Н А Д Л Е Ж Н О С Т Ь: М У Ж Ч И Н А. В О З Р А С Т: 4 1 Г О Д.

      Он протянул одну из своих металлических клешней прямо к Валериану. Стоя неподвижно, словно чего-то ожидая, машина стояла рядом с полярником. Неуверенно, чуть сбивчиво, Ледников решил рискнуть — протянуть руку машине и пожать один из многочисленных манипуляторов. От этого машина немного загудела, обрабатывая информацию, а затем, по её же словам, «сменила директиву».

Р А Д З Н А К О М С Т В У, Ч Е Л О В Е К.

      — Ха, взаимно… жестянка. И как давно ты здесь? Место же явно заброшенное.

Э Т О О Ч Е Н Ь В А Ж Н О Е Д Л Я М Е Н Я М Е С Т О. К С Т А Т И, С О В С Е М З А Б Ы Л П Р Е Д С Т А В И Т Ь С Я. М О Ё Н А З В А Н И Е — П А Р С И Х О.

      — Парсихо, значит… стоп, название? А у нас, у людей, имена обычно. Да и у кое-какого другого чуда техники, тоже имена…       Машина посмотрела на Валериана своим глючным взглядом, рассматривая его. В этот момент, можно было отчётливо увидеть, что у «Парсихо», как он себя называет, было три окуляра, только один был безнадёжно разбит, а второй, скорее всего, отсутствовал, а гнездо под него заменял обыкновенный листок, вырванный из тетради, и наклеенный поверх гнезда на синюю изоленту. Лишь центральный горел и, относительно всех остальных систем, исправно работал, несмотря на артефакты и глюки.

У М А Ш И Н Н Е Т И М Ё Н. Т О Л Ь К О Н А З В А Н И Я. И М Я Д А Ё Т С Я Ч Е Л О В Е К У П Р И Р О Ж Д Е Н И И. М А Ш И Н А Н Е Р О Ж Д А Е Т С Я — М А Ш И Н У С О З Д А Ю Т. Е С Л И М А Ш И Н А И М Е Е Т И М Я — Э Т О Б О Л Ь Ш Е, Ч Е М М А Ш И Н А. Е С Л И Ч Е Л О В Е К Н Е И М Е Е Т И М Е Н И — ЭТО Н Е Ч Е Л О В Е К.

      Парсихо повёл Валериана, постепенно показывая лабораторию. Пытаясь справиться с фантомными воспоминаниями, Валериан погрузился в размышления…       «М-да… что такое творится… какой-то автоматон, странные видения, эти катакомбы… а ещё та девушка. Бесконечно прекрасная девушка, лица которой я совсем не могу вспомнить. Вообще, эти «фантомные воспоминания» — явление странное. Вроде, никогда такого не переживал, никогда здесь не был, а помню, как назло. Странно. Может, это и вовсе не мои воспоминания? А может, что это… и есть мои воспоминания? Но только… не мои? Аг-р-х, не могу больше! Я устал от этой философии… не могу больше… думать. Мне нужен отдых.»

Ч Е Л О В Е К. К А К О В О Т В О Ё И М Я?

      Парсихо неожиданно остановился и намертво застыл, ожидая ответа полярника. Лишь его громко гудящие механизмы монументального, по сравнению с человеком, робота разрывали свист циркулирующего ветра, поступающего через маленькие провалы с покрытой ночной мглой снежной поверхности. Свет его окуляра стал немного мигать, а сама машина — чуть искриться. Ледников с небольшой опаской взглянул на робота, вздохнул, но доверял роботу.

— Меня зовут Валериан Ледников.

      Системы Парсихо ещё сильнее загудели, а из его корпуса повалил струящийся клубнями пепельным дым. Его голова стала сильнее искриться, а он повернулся к Валериану, чуть отступавшему от неисправного новообретённого товарища назад.

О Ш И Б К А С И С Т Е М. П Р О Г Р А М М А И З М Е Н Е Н А. П Р И Ч И Н А — Н Е З А Р Е Г И С Т Р И Р О В А Н Н Ы Й П О Л Ь З О В А Т Е Л Ь. П Р О С Т И, В А Л Е Р И А Н. Я Н Е Х О Т Е Л Э Т О Г О.

      Вмиг, Парсихо развернулся к Валериану и атаковал его, застав врасплох. Отпрыгнув от атаки, Валериан думал, что дальше делать. Везде было темно, так что единственное, что можно было нормально разглядеть — ярко святящийся окуляр взбесившегося Парсихо. Он уже был далеко не тот бледно-жёлтый, а полностью подвергнулся странным глюкам. Уже не осталось родного цвета, лишь перебивающиеся белый, серый, синий, зелёный, красный… и многие другие цвета, неисправными блоками лежавшие на треснутом дисплее. Однако, проблему со светом это никак не решало. Проверив карманы, Валериан увидел…       — Ого, время пожарить шашлык… — Валериан выхватил латунный сигнальный пистолет и зарядил одну ярко-красную ракету. — … какая-же глупая фраза, м-да. Ладно, пора зажигать!       Полярник нажал на спуск, а из ствола, на удивление, исправно вылетела ракета, сопровождаемая оглушительным и раздирающим слух писком, а также ярко-красным свечением сжиженного газа. Всё бы нечего, если бы Ледников не целился чётко в Парсихо — спустя несколько секунд машина ощутила в своих пластинах застрявшую, горящую красным пламенем ракету. Пламя перекинулось на тканевую накидку, а Парсихо быстро вспыхнул, словно чучело на Масленице. Оглушительный рёв металлического монстра, в котором были проблески человеческого плача, колом влетел в память Валериана. Фантомные воспоминания вновь, словно стервятники, нашедшие мертвечину, атаковали полярника, пока системы робота горели сигнальным пламенем. Парсихо истошно кричал, пытаясь скинуть с себя плавящую его дешёвые пластины ракету и горящую накидку.

П Р О С Т И М Е Н Я, В А Л Е Р И А Н. . . П О М О Г И М Н Е. . . И З Б А В И Т Ь С Я О Т Б О Л И. Т Ы М Н Е С А М Г О В О Р И Л, Ч Т О В С Е Г Д А М Н Е П О М О Ж Е ШЬ. Т Ы Ж Е Т О Т В А Л Е Р И А Н. . . ДА?

      В голову Валериана вновь хлынули странные мысли и воспоминания, а незнакомые ему кадры стали мелькать перед глазами. Тем временем, могущественный хищник, оказавшийся лишь жертвой обстоятельств, лежал на полу, не в силах снять с себя огонь, который через злосчастную накидку перекинулся на внутренние системы. Полярник подошёл к роботу, а в этот момент включилась пожарная тревога. Сломанная сирена стала прерывисто играть свою тревожную симфонию, а система пожаротушения начала проливной ливень в здании, из-за чего пожар на стальном брате потух. Присмотревшись чуть поближе и накрывшись капюшоном, дабы капли воды не попадали на лицо, Валериан заметил, что роботу конец — он был безнадёжно сломан во многих местах. Валериан смотрел на умирающего Парсихо под проливной искусственный ливень, не зная, что чувствовать. Странный комок чувств, смешение странной печали, фантомных воспоминаний и радости за то, что сам он всё ещё жив.

Я Н Е В И Ж У Т В О И Х Г Л А З, В А Л Е Р И А Н. ТЫ О Б Ы Ч Н О И Х Н Е С К Р Ы В А Л.

      Ответа не последовало. Тень, что не позволяла Парсихо увидел и часть глаз Валериана, немного нагнетала обстановку. Валериан всё так же склонился над механизмом, ожидая дальнейших действий.

С О О Б Щ Е Н И Е М О Е М У М А С Т Е Р У. Я П Р О В А Л И Л С В О Ё З А Д А Н И Е. П Р О С Т И Т Е.

      Немного погудев, тот передал сообщение некому «мастеру». Означает ли это, что Парсихо сюда кто-то подослал? Но если и подослал, то кто? Если честно, то оглядываясь на то, что произошло за сегодняшний день, Валериан явно не мог ограничиваться в своих теориях. Окуляр робота всё чаще моргал, а сам он повернул свою голову к полярнику.

И В С Ё Ж Е. . . Т Ы Н Е Т О Т В А Л Е Р И А Н? Т О Г Д А П Р О С Т И, Ч Т О П О Т Р Е В О Ж И Л. Я Б Ы Л Н Е Д О С Т А Т О Ч Н О Д О Б Р С Т О Б О Й.

П Р О Щ А Й.

Н Е — В А Л Е Р И А Н.

      Полярник отпрыгнул от Парсихо после этих слов. По его коже прошлись мурашки, а сам он еле заметно задрожал. Его последние слова, после которых бледно-жёлтый окуляр, несколько секунд мерцая, навсегда погас… пробирали до дрожи в сердце. Даже не в сердце, а в душе. Его слова прочно засели в голове… Валериана? Он и сам не мог точно сказать, Валериан ли он. Теории накручивались одной за другой, а в глазах всё поплыло. Пытаясь удержать равновесие, справится с головной болью и дезориентацией, полярник лишь оглядывался по сторонам, вновь атакованный фантомными воспоминаниями. Всё чаще они, появляясь в свете странных фиолетовых глюков, заменяли собой части реальности.       Когда этот странный робот погиб, из его тела зазвучала… до боли знакомая музыка. Идеальная совместная игра утончённой скрипки и большого рояля. Эта музыка вызвала у Валериана странную, невыносимую головную боль, которую он хотел поскорее прекратить. Будто снова фантомные воспоминания стали захватывать его сознание. Эта игра рояля казалось такой знакомой, он даже мог предугадывать следующие партии, которые будут звучать. А скрипка, ох, скрипка… прекрасная и мелодичная, утончённая и совершенная. Знакомая лучше всего, самая любимая. Но… почему Валериан вообще стал думать об этом? Валериан пытался избавиться от мыслей, но эта мелодия, которая, казалось, преследовала его всю жизнь, не отпускала его ни на секунду. Он, закрыв уши и зажмурив глаза, побросав всё, с криками побежал в сторону выхода из лаборатории, дабы избавиться от аномальной агонии. В попытках сбежать от мелодии и лика мёртвого Парсихо, он побежал к выходу из лаборатории, но тут…       Зрение Валериана вмиг потускнело ровно до того момента, пока всё пространство вокруг него не обрело тёмные оттенки, а после и вовсе погрузилось в непросветную черноту. Казалось, что Валериан вовсе потерял зрение. Ноги заметались по заброшенным помещениям, а в сознании полярника нарастала паника. Вокруг было столько голосов, совершенно разных — и женские, и мужские, и старческие, и совсем молодые… Как будто этот водоворот голосов, которые были странно знакомы для Валериана, проворачивался вокруг него самого. Выставив руки перед собой, Валериан пытался нащупать твёрдую поверхность перед собой, дабы отдохнуть от вездесущей мышиной возни голосов, что творилась у него в голове. Белый шум нарастал, а эти голоса, говорившие на совершенно разные темы, будто сдавливали разум Ледникова. Так бы и продолжалось это бесконечное чёрное лимбо, если бы не глухой удар больной головы об одну из стен, покрытой аномально чистой плиткой. Странным было то, что Валериан вовсе не ощутил на себе ранее надетой шапки, будто его голова стала непокрытой, а одежда изменилась. Потеряв концентрацию, Валериан упал на… неожиданно чистый пол. Будто все эти голоса, вся эта лаборатория… вновь расцвела, будто и не была заброшенной. Полярник ощутил резкую боль в горле, а также в повреждённой глазнице, которую, как он думал, закрывала повязка. Всё ещё не в состоянии видеть, он ощутил необыкновенную свободу — будто и другого полярного снаряжения на нём более не было. Сердце бешено колотилось, но всё, что мог Валериан — это дальше сидеть, без возможности видеть и что-либо делать…       «С-стоп… всё будет хорошо, всё будет просто замечательно. Мне надо осмыслить то, где я оказался, без паники, Валериан, без паники… так, чтобы сделал на моём месте… кхм… Таранов? Кхм, был бы он мёртв, то этот вопрос я задал бы с намного большей вероятностью, наверное. Он бы, скорее всего, что-нибудь точно придумал. Он всегда что-то придумывает эдакое, даже во время холодных июльских будней, когда над Антарктидой всё ещё висит мрак полярной ночи, он всегда оставался душой компании. Скряга, каких поискать, но при этом, скорее всего, последним куском хлеба с нами бы поделился, а то бы и отдал. Хотя, такой ситуации у нас ещё точно не было — этот татарский волшебник может достать любой предмет в течение нескольких дней. И где только он всё это достаёт… А я вот не такой смышлёный, как он. Что мне остаётся делать в такой ситуации? Да только ждать, пока что-то со мной произойдёт. А может, я вообще зрение навсегда потерял? Если честно, то буду не удивлён такому повороту сюжета. Меня жизнь уже дважды делала инвалидом, третий раз для неё будет, как обязательная свечка на праздничном торте. Ладно, главное… главное быть спокойным и не паниковать. Всё будет хорошо, всё будет просто хорошо… всё будет просто замечательно.»

–В-Валериан! Мастер, нет! Медиков сюда, медиков!

      Этот странный женский голос, раздавшийся совсем рядом с полярником… насколько он ему был знаком, настолько и непонятен, чужд. Та песня, слова Парсихо… они всё ещё были в голове у Валериана. Всё больше деталей, но полярник никак не мог сопоставить их в единую картину — что-то упорно заставляло его думать, что что-то не так. Надо было успокоить своё сознание, уже рисующее себе странные образы, будто сбежавшие из ночных кошмаров. В тьме, в которую его погрузили с ног до головы, он услышал… свой собственный голос. Шепчущий так тихо и протяжно, что Валериан непроизвольно затрясся.

Валериан… не кажется ли тебе, что пришло моё время? Перестань обманывать себя и признай очевидное, объединись со мной.

      Его слова, их посыл… звучали слишком загадочными и неполными, чтобы соглашаться. Валериан устал от разнообразной мистики, он… просто хотел отдохнуть. Заглушив разум, Ледников всё чаще и чаще слышал этот манящий голос. Но всё это быстро завершилось с мощной пощёчиной и вылитой бутылки воды прямо в лицо. Постепенно, боль, как и голос, утихли. Вокруг всё также стоял большой гул, человеческий говор.       — Братик! Я же говорила, что нельзя так, это не по учебнику! — сказал другой милый женский голосок, что был рядом с полярником.       — А когда я делал что-то по инструкциям, сестрёнка? Не веди себя, как юная студентка! Тот, кто вкус оплеухи знает, красноглазому дружбу предлагает! — сказал более насмешливый и грубый голос рядом. — Тем более, я уже давно хотел закатить ему хорошую взбучку… Ну, вставай, хрен моржовый…       Ещё несколько раз почувствовав пощёчину, глаза полярника медленно открывались. Первое, что он ощутил — отсутствие какой-либо боли. Будто, его сознание вновь очистилось, а постоянная агония, которую он чувствовал эти минуты, наконец утихла, приближая долгожданный для полярника покой. Сквозь две чёрные фигуры, что сидели рядом с полярником, пробивался яркий белый свет чуть жужжащих офисных ламп. Зрение начало фокусироваться на разных деталях, но прежде всего на том, что Валериан смог раскрыть… второй глаз. Удивлению Ледникова не было предела — после раскрытия одного глаза, он смог открыть и второй, полностью целый и невредимый, будто и не произошло той злосчастной встречи с Кошко, выстрела и ампутации. Сначала он увидел белые потолки с вышеупомянутыми белыми лампами, затем — суетящихся людей, голоса которых он и слышал, что столпились вокруг полярника, и лишь затем он заострил внимание на тех самых фигурах, что всё ещё были в тени из-за лампы. Но тут, одна из фигур резко приблизилась к лицу Валериана, заслоняя собой свет. Наконец-то, хоть одно лицо можно будет узнать…       — Дай угадаю, шеф, твоими следующими словами будет: «Ты кто такой?» — сказал молодой человек, скорее всего, один из медиков, а также автор плана «водой в лицо». — Ах да, забыл… ты же не умеешь говорить, ха-ха!       Это был молодой паренёк, лет двадцать пять — белоснежные волосы и кожа, хрупок, но столь умён и расчётлив, ведь явно делался для операций с хирургической точностью. Сверкнув ярко-красными глазами, тот злорадно просмеялся, но после его кто-то сшиб, а его улыбка улетела из взора полярника.

— Учитель… с вами всё в порядке?

      «Передо мной предстала гений чистой красоты, если бы её описывал Александр Сергеевич. Она оттолкнула двух медиков, а после назвала меня… «учителем». Где-то я уже слышал это… Её глубокие синие глаза, бледная кожа и величавые лазурные косы действительно внушали мне то, что это было красиво. Красота — вещь субъективная, особенно в наши дни, когда грань между красотой и уродством стёрта в пыль. Но даже тут я вижу девушку, что поражала меня своей красотой. Но более меня удивляло то, насколько я хорошо помню этот образ… этот голос… Будто я знаю её всю жизнь, но вспомнил о её существовании лишь сегодня. А может, это лишь мой сон? Может, её и вправду не существует? Меня это сейчас не волновало, ведь я не находился в раздумьях, в которых я был уже четыре с лишним дня, а просто наслаждался тем, что всё ещё жив и могу лицезреть тех людей, которых я помню, пусть и смутно… Но почему же она появляется только в тех фантомных воспоминаниях? Почему же она появляется только в моих видениях, а не в реальности? Вдруг, это и вовсе не моя память? Вдруг мы с ней никогда и не встречались? Ха, я опять загоняю себя в думы… легче будет просто поддаться течению и познакомиться поближе.»       Она, в свете ярко сияющей лампы, протянула полярнику свою нежную руку. Найдя в себе хоть какие-то силы, Валериан встал с пола и немного отряхнулся. Он мог подробнее осмотреть всех тех, кто вокруг него собрался. Толпа зевак в белых халатах наблюдали за действием в центре. А тем временем, ехидный шутник, а по совместительству обладатель необычной красной радужки глаза, резко вскочил, прихватив с собой и его, по всей видимости, напарницу — такую же белую девушку, но на этот раз — с светло-серыми, подобно Агнии, глазами, вкрапления тёмных пигментных пятен посреди белоснежной кожи, а также небольшими чёрными прядями вместо абсолютно белой шевелюры. Они были схожи между собой, скорее всего — брат с сестрой. А также полярник не мог отделаться от тех мыслей, что они до боли напоминают Агнию… Было ли это пустыми мыслями или же нет — неизвестно. Но тут, та голубокосая девушка резко взяла полярника за руку и вывела из толпы, куда-то вглубь коридоров. Валериан не мог понять куда они держат путь, а что самое главное зачем убегают, но ему не хотелось противиться воле девушки. Тем более, та толпа была слишком шумной. В конце концов, Валериан с той девушкой прибежали к столику регистрации, где, чуть отдышавшись от бега по коридорам, голубоволосая и начала диалог.       — Ну, не думала, что мы так с вами встретим очередной рабочий день… как ваша48.93 немота, Валериан? — спросила она с некой заботой о полярнике, на что тот, глухо хмыкнув, промолчал. — Не пытайся напрячь гортань, Агния же ясно тебе давала рекомендации…       Значит, Агния? Скорее всего, та особа, что была с тем красноглазым и белобрысым пареньком, и была ею. Однако, это были лишь теории.       — Ну, чего стоите, будто язык проглотили? — девушка вновь взяла полярника за руку, а после немного рассмеялась. — Извини уж, не удержалась, ха… Тебя надо переодеть в нормальную одежду и…       — Вообще-то, я могу говорить.       Даже для самого полярника было неожиданно, что тот может нормально говорить после всех тех заявлений о немоте, что прозвучали от других… работников этой лаборатории. Она казалась Валериану до боли знакомой, как и эта девушка, как и эта ситуация тоже… но лишь смутно, обрывками, фантомными воспоминаниями. Тем временем, голубокосая лишь испуганно отпрыгнула от неожиданности, но столь же быстро воссияла духом и продолжила диалог.       — Вы, надеюсь, к Атласу не ходили, хе-хе, а то он после порции кофе таких делов может наворотить… он и так в обычном состоянии — циник, которых поискать, а тут он вообще с катушек слетает.       — М-да… н-наверное… э-эм-м… — Валериан хотел к ней обратиться, но не зная её имени, всё, что приходилось делать, так это быстро искать глазами её бейджик на белом халате. — С-Сев-в-верия?..       Девушка немного смутилась, а после быстро скрыла бейджик за халатом.       — А теперь назовите мою фамилию. — чуть настороженно сказала девушка.       И тут полярник уже ничего поделать не мог, ибо фамилию он не запомнил, а без бейджика пытаться вспомнить то, что никогда не знал — кредо студентов, пытающихся с помощью коллективной помощи призванных вечером духов Ленина, Николая II и Сталина закрыть сессию. Валериан стыдливо посмотрел в землю, а после промолчал.       — Не волнуйтесь, мастер… потом разберёмся, ладненько? — следующие слова она начала говорить тихо, будто опасаясь, что Валериан услышит. — Ч-чёрт, говорил же он, что эксперименты с той кристаллической штуковиной до добра не доведут, у него амнезия…       Северия повела Валериана к стойке регистратуры, а после, сказав, что всё сделает сама, приправив это обращением «учитель», быстро оформила Валериану новый бейджик и карту доступа. У Валериана, как и раньше, было странное чувство того, что эти люди, эта лаборатория, эта девушка… ему странно знакомы, что-то ему напоминают из глубокого дна подсознания, скрытого за километровой стеной загадок и фантомных воспоминаний. Единственное, что ему оставалось, так это следовать за своей голубокосой подругой, так красиво названной Северией. Она излучала для него некую загадку, как и всё то место, в которое он попал. Быть может, это не то место, в которое каждый хотел бы попасть. Да, это не какой-нибудь лагерь отдыха или совершенно другой мир, вдали от холода и снега, но тут, в этой лаборатории, он ощущал странное родство, скрытое за мистикой, что окружало эту девушку. Ледников вновь опустился в свои мысли, но нужно ли это ему? В конце концов, именно здесь он смог почувствовать то, что слишком давно стало ему чуждым — простой отдых. Больше нет головной боли, утрат и инвалидности, ведь он, вышагивая счастливой походкой со своими органическими ногами и глядя вдаль двумя глазами, действительно мог почувствовать себя счастливым.       — Переоденьтесь и не напрягайтесь, я сейчас вернусь.       С этими словами она оставила Валериана одного, в своей каюте. Это был тот самый «офис», в котором прятался полярник, пока прятался от Парсихо, но… это было тогда, в реальности. А ведь правда, что теперь есть реальность? Вдруг, то место, в которое Валериан сейчас попал, которое ему до боли знакомо, но столь забыто — это и есть реальность, а всё остальное — лишь жалкий обман? Так или иначе, Валериану не хотелось думать о загадках. Его каюта выглядела куда более лучше, более прибрано. Ни одной соринки, всё везде расставлено по полочкам, лампочка не моргает, а на писательском столе можно было заметить ноутбук, пусть и разряженный. На стене весело зеркало… в котором Валериан увидел самого себя. Но «лучшего» самого себя. Приятная кожа, отсутствие какой-либо инвалидности, поразительная бритость… Увидя его, полярник чуть отпрыгнул от неожиданности и испуга, но вскоре, поняв, что находится не в своей реальности, спокойно вздохнул. Валериан решил осмотреть ящики писательского столика, в которых, на первый взгляд, ничего интересного не было — ручки, блокноты, некая аппаратура. Но также, был и странный металлический каркас с некоторой присоединенной аппаратурой. Этот механизм до боли напоминал металлическую ящерицу, а рядом с ним лежало три отключенных, полностью целых окуляра. Послышался стук в дверь.       — Мастер, вы там скоро?       Если быть честным, то Валериана немного смущали эти формальности с «шефами», «мастерами» и прочим. Не привык он жить в том обществе, где он иметь хоть какую-то власть. Скинув с себя промокшую одежду, он открыл шкаф и поискал чего-нибудь на замену. Несколько чёрных футболок, рубашек, халатов… гардероб и там, и там был схож. Но зачем Валериану было искать различия между реальностями? Почему бы ему просто не наслаждаться мгновениями отдыха, позабыв о тайне? Почему Валериан не может просто быть проще?       Переодевшись, тот передал промокшую одежду уже ждущей его Северии. Пока та возвращалась, можно было подключить зарядку к ноутбуку и посмотреть, что же там есть. Но как назло, заветного шнура нигде не было — что в обшитой белой плиткой, что в обшитой деревом каюте Валериан не мог найти лежащих на очевидных местах вещах.       — Не это ищите, Валериан? — Северия вернулась слишком быстро и уже крутила в руках нужный провод.       Кротко поблагодарив и чуть смутившись, Валериан подключил зарядку к ноутбуку, а пока тот заряжался, можно было и куда-нибудь сходить. Уже идя к выходу из каюты, его останавливает Северия.       — Вы куда, учитель? Сегодня у вас выходной, мы будем работать. Вам явно надо ещё немного полежать, может тогда и шок небольшой пройдёт. Поспите, вот моя вам рекомендация.       И тут уже у самого полярника начали закрадываться мысли, что надо бы вздремнуть. Интересно, а как там, в его реальности? Хотя, а почему это вообще должно его волновать? Он здесь, в этом прекрасном, столь знакомом ему, но забытом месте — он заслужил свой отдых. После стольких испытаний, он мог просто… поспать. Вздремнуть, как и делают все обычные люди. Может быть, даже увидеть какой-нибудь прекрасный сон. Тот лёг на до ужаса удобную кровать, о которой на «Востоке» мог даже и не мечтать. Смотря на виды белой ухоженной каюты, прикрываясь чёрным одеялом и чуть ёрзая на удобной кровати, Валериан сам непроизвольно начал засыпать. В голове начала играть та самая мелодия, идеальное звучание рояля и скрипки, но на этот раз она не ужаса, наоборот… расслабляла, дарила столь важную для полярника безмятежность и чувство покоя. Он мог хотя бы на один миг отдохнуть от загадок и ужасов, что готовила ему Пустота. Он мог просто побыть обычным человеком.       Уходя, Северия выключила свет, а после, развернувшись, сказала…

— Спокойной ночи, Валериан. Всё будет хорошо. Всё будет просто хорошо. Всё будет просто…

Замечательно…