Мебель

      Если бы Кастиэль был мебелью в её спальне, то кроватью, на которой она говорила «Нет» сомнительным синонимом. Он был бы кроватью, на которой она вовсе не думала инициироваться. Той самой кроватью, что стала единственной опорой дрожащей спине, позвоночнику, окольцованному немым, невозможным криком.       Подобно тому, как сильно убеждение незастеленной кровати, так и влияние Кастиэля было успешно даже при абсолютной обескураженности его партнёрши.       Голос — заклинательный.       Вопросы — риторические.       Взгляд — опускающийся.       Руки — невоспитанные.       Она сказала: «Я не знаю, Кас».       Он услышал: «Да. Я просто ломаюсь».       И сломал.       Чёрт, Кас. Она могла позволить тебе заглянуть в её в душу, а ты выбрал узнать, что под юбкой.       На этой кровати в её голове формировался странной позиции внутренний монолог, пока Кастиэль формировал позиции, исходя из своего понимания этого слова. Она спрашивала себя: какова же причина, что согласие и отказ в её изречениях устроили маскарад и запутали её тем, что говорила она «Да» в момент изумления, страха и уместности сказать прямое «Нет».       Он был бы кроватью, в простынях которой выжжены окурками звёзды.       Что значило её «Не знаю»? Она, не думая об иронии, действительно не знала. Наверное, будь она готова, согласилась бы сразу? Или нет? Или это всё нормально? Так должно быть? Она старалась незаметно смахивать бесконечные слёзы и в те же моменты спрашивала себя: как могла их дружба, отношения на редкость глубокого понимания и доверия, проводить похоронную процессию среди покрывала, двух подушек, деталей более мелких, в подробном описании не нуждающихся, и её постепенно угасающего взгляда. Как реквием её уверенности в ком-то настолько, казалось, близком, мог исполняться учащённым дыханием и скрипом этой самой кровати.       Кровать выполняла предназначенную ей в данной ситуации функцию, пока мысли одного были заняты, а второй рассыпаны сорванным жемчужиным ожерельем. Жемчужины различались оттенками — ненависть к нему, ненависть к себе, попытка оправдать ситуацию и друга, назвав это «дружеской поддержкой в трудный период», после попытка не вцепиться себе голову от непрекращающегося унижения.       И всё это за пару минут. И чем только хвастался в коридорах.       Она вовсе не думала и даже не рассматривала тот вариант, при котором всё это случится именно на этой кровати, именно с этим человеком, именно при таких формулировках согласия обеих сторон (точнее, явном отсутствии одного).       Кастиэль не болел ветряной оспой, гиперакивностью и первой любовью, поэтому для него существовали несколько иные жизненные приоритеты. Всё решалось просто и практично. И она в его жизни была не более чем одноклассницей, соседкой на геометрии и истории, которая слушала и понимала, была рядом и не раздражала, дважды засыпала на его плече. Кастиэль воспринимал подобное за пылкие намёки.       Он не видел краёв ни бокалов, ни своего терпения, был по-юношески глух и почти всегда доказывал авторитетность своих нравов. Кастиэль видел в ней какую-то доску, что странно, он ведь, кажется, даже не увлекался сёрфингом (и это он, между прочим, обнажался до каркаса).       Но они — подростки, и она, к сожалению, всё понимала. Она просила его перестать. Но Кастиэлю — смешно. Ведь советы надевать ту одежду, благодаря которой создавалось бы впечатление, «что есть, что потрогать» (дословно), — показатель остроумия. А особенно он любил акцентировать внимание на безнадёжном случае её декольте. И как же без «Эй, да ладно тебе, ты что, ханжа какая-то?».       — Я джентльмен, — шутил он, произнося английское слово почти на старофранцузский манер, — никогда не сделаю девушке больно.       Очень самонадеянно. Результаты социального опроса, будь добр.       Если бы Кастиэль был мебелью в её спальне, то стоящей изголовьем к стене кроватью из красного дерева. Что застеливали глаженным светлым бельём, пряча от родителей прожжённый матрац. Кроватью, что знала бы все новости, рассказанные по телефону, и все её красивые девичьи мысли, записанные в спрятанный дневник. Кроватью, над изголовьем которой у распятого плотника был лучший вид.       Но он был бы той кроватью, что считала бы себя самой важной частью интерьера и не слышавшая (ведь у кровати нет ушей) странных всхлипов, не видившая (ведь у кровати нет глаз) вызванную страхом скрованность и не понимавшая (ведь у Кастиэля нет мозгов), как легко разрушается доверие, когда думаешь не тем, чем нужно.