Мебель

      Если бы Натаниэль был мебелью, то существовал бы изящным трюмо, стоящим у окна. Великолепным классическим трюмо из светлой породы древессины, сделанного на заказ, с высоким зекарлом, с аккуратными золотистыми ручками на ящичках. Трюмо, что загораживал бы шёлковые нити проникающего света.       Натаниэль всегда загораживал ей свет, хотя можно было подумать, планировал компенсировать это своей чудесной улыбкой и золотом волос.       У него не получалось.       Ведь чаще Натаниэль хмурил брови и закатывал глаза, являя ей своё недовольство во всех красках, являя так часто, что она успела забыть, как вообще выглядела его улыбка.       И самое главное — как выглядела её собственная.       Их диалоги мёртворождённые, ветхие, из которых сочился трупный яд людей одинаковых и неспособных этот общий признак видеть со стороны.       Она складывала в ящики трюмо свою надежду, оставляла зеркалу на хранение дрожь в глазах, аккуратно складывала печаль на узкий столик. Поскольку она была рада найти в школе кого-то, похожего на себя. В отличие от Кастиэля, с Натаниэлем они сошлись как раз на общем признаке. И было бы славно, будь это любовь к детективам и котам.       Для неё было обычным задерживаться, чтобы дополнительно изучить материал, не зависеть от соблазнов мира вне школы, чтобы преподаватели увидели, оценили, похвалили. Зависеть от мнения людей и не ставить ни во что своё собственное — Натаниэль понимал. И отражал в полной мере. Но он поднялся на ступень выше, найдя способ справляться со стрессом даже пренебрегая образом хорошего мальчика.       Видеть недостатки уклада своей жизни на примере не менее старательной одноклассницы и хмурить брови.       Принимать, что она так же, как и он оценивает себе по шкале "как люди посмотрели на меня сегодня?" и равняться на табель с оценками. Он знал, что априори абсолютный авторитет. Что до неё — бывало и больше баллов. И позволять себе ухмылку победителя.       Слышать, как одноклассники озабочены её бледностью. И позволить себе раздражённо хмыкнуть.       Он знал, каково это — учиться до предела. Не спать до зари и при лёгкой дрёме видеть страшные постановки воспалённого мозга. Сидя у трюмо, не узнавать себя, удивляться, кто эта жалкая оборванка среди белого безукоризненного великолепия.       И если бы случилась такая неприятность, при которой Натаниэлю пришлось бы стать мебелью в её спальне — то да, верно. Он был бы зеркалом. Не просто отражающим куском стекла в оформленной рамке. А таким до скрежета идеальным, минималистиным трюмо, в зеркале которого всё всегда было неправильным. Недостаточно идеальным. Неверным. Глупым. Отражение руки, расчёсывающие волосы, не было изящным, и зеркало, если бы только могло, давно бы треснуло, окольцевав руки красными браслетами. Кисть, размазывающая тональный крем, боялась дёрнуться, только бы не разозлить отражение. Но зеркало нарочно искажало свет, критикуя и порождая неровности. А когда она тренировала ту самую "всё-в-порядке" улыбку, Натаниэль мог бы похвастаться своим мастерством в изображении такой улыбки, но для этого он был всего лишь злобным трюмо, и поэтому старался показать в отражении, что у неё получается просто ужасно.       Переживаешь о контрольной? Готовься лучше. Плохо спишь? Он не спал два дня и чувствует себя прекрасно. Посоветоваться? О Кастиэле? Нет, даже не начинай говорить о Кастиэле, особенно в учительской. Этот идиот не заслуживает того, чтобы о нём говорили. Неважно, что он сделал, наверняка какую-нибудь глупость. Что? Кажется, кто-то следит за тобой? Не говори ерунды, кому это нужно. Лучше следи за тем, все ли витамины пьёшь, твоя кожа совсем высохла.       Но что это? Кто поставил на столик цветы?       Бедные лилии. Критика беспощадного зеркала превратила их в сухой мусор, бессмысленный и глупый.       Всякий раз, когда она смотрела в зеркало трюмо, видела нечто резкое, надменно вежливое. Ощущала стыд от зеркальных попыток сгладить внезапный приступ гнева привычным, удобным образом. Видела красные от воспаления глаза, порезанные скрипучими осколками идеально гладкого зеркала.       Натаниэль смотрел обособленно.       Слушал безверно.       Кричал сдержанно.       Критиковал праведно.       И если бы он был мебелью в её спальне, то идеальным трюмо, зеркало которого она вскоре разбила бы, пытаясь найти своё отражение.