Мебель

      Прия была её соседкой. Прия, как и прочие полуночные наблюдатели, выбежала на звук пожарной сирены. Смотрела на горящую комнату дома, похожую на неправильно работающий маяк — не прожектор, а костер, но ориентир рабочий. Смотрела на машины и пожарных, на дым и языки — злые, горячие.       А одноклассница только сидела на задней стороне пожарной машины и смотрела перед собой. Чудом не сгорела, не надышалась дымом до комы. Прия не знала, стоит ли подходить, как будто не очень уместно. Рядом с ней и так стояли друзья. Хотя Прия слышала только треск досок и мебели.       — Если хочешь, можешь переночевать у меня, — догорало изголовье.       — Чем. Ты. Думала!? Зажечь по всей комнате свечи и уснуть? Что в твоей голове!? — ломались тонкие ножки.       — Держи мой плащ. Ты согреешься благодаря этому, — отваливались дверцы.       — Хах, ого, ничего себе! А ты типа оккультизмом занималась? — плавился пластик.       — Я чуть с ума не сошёл… Я здесь, я… Я бы умер вслед за тобой, — хрустело под ногами стекло.       Прия стояла недалеко, но одноклассница так и не очнулась. Она моргала, дышала. И таяла, как восковая свеча. Прия дождалась, когда её интерьер опустеет, подошла и сказала:       — Мне очень жаль.       — Ничего не получилось.       — Что?       — Натаниэль сказал, что я совсем дура. Но я боюсь крови, а от таблеток меня вырвало. Я была так близка. А теперь… ничего не закончилось.       Она уже белела от холода, дрожала. Но к плащу, оставленному высоким парнем, не прикоснулась.       Хотела устроить пожар в своей спальне, чтобы умереть? И не подумала о соседях, о родителях, если страховая компания не покроет весь ущерб, о родителях, которые потеряют дочь…       Прия хотела сказать что-то про эгоизм, но осеклась.       Легко обвинять в эгоизме человека, с которым едва знакома. Что обычно приходит на ум, когда видят таких людей? Называют эгоистами. А чего обычно боятся такие люди? Что их чувства неважны. Важно, что чувствуют другие.       Факт горящей спальни — результат её желания. Она сама виновата. Это её чувства и её желание умереть. Её вина.       Правда?       Прия не знала, как сделать лучше. Поэтому просто спросила:       — Я могу что-то сделать?       — Можешь спросить у пожарных, что стало мебелью?       Когда пожарные сказали, что вся мебель, вплоть до оконных рам, не подлежит восстановлению, её лицо как будто засияло. Прия подумала, что никогда не видела, как её одноклассница улыбалась, и точно не ожидала увидеть эту улыбку в ночь, когда та едва не сгорела в собственной спальне.       Брови Прии грустно опустились.       — Знаешь… я рада, что ты жива. Если хочешь, я могу уйти, чтобы не мешать тебе. Или могу остаться и помолчать рядом.       — …давай.       — Супер. Посидим и просто помолчим, пока эти ребята делают свою работу.       — А можно?.. Мы можем поговорить?       — Конечно.       Когда приехали её родители, они застали дом — на четверть сгоревший, счета — подскочившие, дочь — плачущую. Кажется, они лет семь не видели, чтобы она плакала.       Прия дала однокласснице свой французский номер — и никогда больше о ней не слышала. Не винила. Понимала. Дом на этой улице продали. Её одноклассники, некоторые из них, словно нуждались в реставрации после этой новости.       Один продолжал курить, облокотившись боковой царгой на стену крыши, и флиртовать с ученицами средней школы.       Другой замазывал синяки перед зеркалом, украв у сестры тоналку и зелёный консиллер, фиксировал безупречную улыбку конфирматами.       Третий складывал на ломавшиеся полки глаженную манипуляцию с вышитым нарциссом.       Четвёртый дошёл до финального босса и только спустя неделю, на обеденном перерыве, отметил значимое отсутствие и недостаток белка.       Четвёртый помялся, порвался и слегка покрылся трещинами. Он не был ни глобусом, ни прощальной запиской. Всего лишь странным парнем, который в начальной и средней школе неправильно понял чужую доброту.       А Прия надеялась, на новом месте у её старой одноклассницы будет очень минималистичная спальня.