Мебель

      В отличие от весов, Кентин не мог даже войти в её спальню. В отличие от шкафа, Кентин не имел права касаться её одежды. В отличие от трюмо, Кентин не думал о том, как её обидеть. В отличие от кровати, Кентин и не мечтал о том, чтобы дотронуться до неё.       Лжец. Ещё как мечтал.       Утопая в своих мечтаниях, он мог быть в её спальне чем угодно. Пылью, лучом солнца, ковром у порога, вышивкой, цветами или восковой свечой на прикроватном столике, винтажным гребнем на трюмо, шёлковой блузкой в гардеробе. Позволял себе мечты о становлении сначала бальзамом для губ с шоколадным ароматом, а после — её ночной рубашкой, он бы даже согласился на роль дверной ручки, лишь бы просто       быть в её жизни. Хотя бы кем-то.       Он мог бы быть занавесками. Даже не предметом мебели. Но, имея опыт безголосого наблюдателя, подошёл бы к обязанностям ответственно, не позволял бы лучам проникать в её спальню, теням ложиться на её подушку. Не в состоянии, всё же, дать отпор кровати или трюмо, не говоря уже о гардеробе. Однако желавшим обмотаться петлёй вокруг конкретных шейных позвонков, дёрнуться и посмотреть, что будет. И ему было бы досадно понимать, что у мебели отсутствовали жизненно-важные позвонки.       Однако они присутствовали в скелетах тех, кто мебелью не являлся.       Или, оказавшись вдруг в её спальне, он мог бы быть плюшевым медведем на её комоде. Будь он плюшевым медведем, то сам бы себя ей подарил. С бантиком. Хотя Кентин никогда не спрашивал, нравились ли ей медведи вообще, с внутренностями из синтепона или из чего-нибудь более красного и влажного.       Ещё в той школе её все любили. И Кентин любил, размазывая слёзы по грязному избитому лицу. Любил за то, как она иногда подходила к нему с протянутым платком. Как делилась обедом или объясняла тему по математике. Он любил аромат её кондиционера, цвет её кожи, её хлопковый платок и когда она ласково называла его «Кен». Он любил её даже в те моменты, когда одноклассники караулили его у выхода, чтобы порвать свитер, разбить очки, отобрать тетради и запинать, как старый мешок. Он не видел физически, но знал на уровне каких-то сердечных ритмов (или психологических травм), что она очень волновалась каждый раз, когда Кентин приходил избитый.       Кентин свято верил, что она — единственная причина, благодаря которой он улыбался. Он мог ходить за ней до дверей женской уборной, говорить ей о своих снах, не надеясь на ответы, признавался в любви прилюдно, под общий смех и её молчание.       Она была терпеливой, доброй, а он всегда смущался. Но она не знала, что смущением всё не закончится. Что этот странный мальчик был готов стать ей дорожной сумкой, бутылкой воды, желал слиться с её тенью, чтобы не допустить их разлуки. И нужно сказать, странный мальчик был весьма целеустремлённым.       Мечтая, он действительно мог быть чем угодно в её спальне, но, сняв очки и надев линзы, посмотрев правде в глаза, он понимал — ему нет места в её спальне. И в её жизни.       Он бы не оказался в её спальне. Или, как минимум, она бы этого не знала. Он снял очки и теперь очень хорошо видел. Через окна в её спальне.       Без очков, но за стеклом.       Будучи стеклом, он бы видел, как она нервно взвешивалась сначала в пижаме, затем оставалась бы в сером белье. По дальнейшим её действиям понял бы, что и бельё она считала слишком тяжёлым. Кентин забывал дышать, но смотрел, пытался запечатлеть, одновременно не понимая, почему она так старалась для Армина, которого от приставки не оторвать. Она так часто сидела рядом с ним, не говорила, пока он — цифровой идиот — болтал без умолку, без совести и без доли хотя бы дружеского переживания. Кентин хотел разбить его голову о парту или бетонную стену в подвале, зная, что оттуда выпадут только единицы, нули и страницы непристойных журналов.       Она резко оборачивалась.       Стеклом он видел, как она примеряла новые блузки из большого гардероба, как оставалась неудовлетворённой своим видом — три платья, две юбки и шесть блуз виновато мялись на полу. Кентин смотрел на её бледные ноги, незащищённую спину, почти дрожа от вида бирюзового, знакомого платка, на который вдруг упал его взгляд. Лизандр цеплялся наивно, как за навигатор, хотя сам прекрасно ориентировался в том, что ему выгодно. Особенно хорошо ориентировались его длинные руки на территории её плеч и спины. Кентин был ниже, но крепче, и при наследственной агрессии даже мог придушить кабелем и запихать в его рот вырванные из блокнота страницы. Зато больше не потеряет.       Она недоверчиво смотрела на улицу.       Смесь песка с карбонатом натрия встретилась с содой, шпатом и кварцевым песком, когда она села, заведомо понуро, у трюмо. Начала расчёсывать блеклые волосы, неуверенно поднимать глаза. Она ведь всё делала правильно, Натаниэль? Чёртов перфекционист, она всегда выделяла ему больше времени, особенно в разгар экзаменов, а он ещё смел быть чем-то недовольным, находить погрешности. Она с ним говорила, а он злился. Кентин вырвал бы все его внутренности, залез бы в мокрое полое тело старосты, как в костюм, лишь бы она просто поговорила с ним.       Она стала занавешивать окна.       Но Кастиэля Кентин ненавидел больше всех. Так было всегда. Кастиэль проводил с ней так много времени, что когда Кентин представлял её, образ Кастиэля автоматически вырисовывался рядом. Как же он его ненавидел. Он смел говорить прямо об уровне её сексуальности по его мнению, критиковать её шутливо-мерзко, зажимать у стен и распускать руки. Не говоря уже о том, что он однажды сделал на кровати за закрытыми шторами.       Кентин мечтал быть её кожей, чтобы дышать, кровью, чтобы циркулировать по её сосудам, сердцем, но не чтобы помогать ей жить. А чтобы она жила благодаря ему. Но он был способен только на то, чтобы быть шорохом у её двери, тенью от гаснущей на столике свечи (было странно много свеч), дыханием над её спящем лицом.       Его очки разбитые.       Привязанность смирительная.       Шаги неосторожные.       До того неосторожные, что свеча упала к основанию тюлевых занавесок.       Тюль легковозгораемая.