об атеистах, у которых на груди кресты

«Ты начала мне нравиться еще тогда, когда в далеком 2019 пиздила одноклассника за то, что он подглядывал за девчонкой в женском туалете. Весомо, тварь. Я сразу решила, что ты та, под чьи кулаки я бы подставила ребра». Кира жила в противоположном доме. В той самой ветхой пятиэтажке, что в народе называлась малосемейкой. Скошенные подъезды, полуразрушенные козырьки, на первом этаже окна с ржавыми коричневыми решетками, на подоконниках которых всегда скапливались птичьи фекалии и опавшие желтые листья. За углом дома часто бывали замечены свежие аммиаковые лужицы. Кира выходила из этого дома промозглым, в лицо проклято дующим, осенним ветром. Выходила, шла быстрым шагом в сторону учебного заведения, руками, как солдат, маршировала широко, зажигалкой смело чиркала. Поражала. Юля честно не сталкер. Ни на долю. Просто так вышло, что у нее окна на Кирин дом, на Кирин подъезд, на Кирины недоступные пальцы, на Киру. Просто так вышло, что в школе у них уроки в одной рекреации часто. Не важно, что среднее звено на втором этаже предпочтительно обучается, а старшее на третьем. Просто так вышло, что у Юли глаза на Кирин кабинет, на выбритые Кирины виски, на Киру. «Спасибо, что пропустила меня в очереди в столовой. Так жаль, что я у тебя размытое мелкое нечто перед глазами, кнопка, Пуговка из Папиных дочек. Так жаль, что, проносясь мимо меня на переменах, ты никогда не задеваешь меня плечом. Аккуратная, или я, действительно, одна из тысячи таких же черных точек на квадрате Малевича? Кир, я умею выпускать дым из легких кольцами. Я уже достаточно половозрелая, ты знала?» Вечером у Медведевой в окне горит настольная лампа, темные занавески плотно задернуты, но шторы никогда, даже ночью. В этом просвете в чужую жизнь можно разглядеть только сгорбленный силуэт. Над чем она корпела, для Юли всегда было загадкой. Чикина представляла, как старшеклассница усердно готовится к ЕГЭ по обществознанию. А еще Юля знала, что Медведева сдает математику профильную, возможно, попробует в физику: у нее был технический склад ума. Знала, что за оценками та не гналась, получала честную отметку за честные знания, получала честные словесные пиздюли от преподавателей за честные пропуски, получала честные Юлины взгляды. Возможно, Кира просто втыкала в экран компьютера, углубляясь в потуги блогеров рассказать что-либо интересное. Или тратила время на игры, где на сервере ее бы, непременно, хуесосили за женский пол, а она бы, непременно, посылала всех обидчиков нахуй. Юля не верила в Бога, но крест носила. Золотой, освященный. Его на нее надели в возрасте детского сада и настрого запретили снимать. Юля не снимала и до боли сжимала его в ладони, когда рядом оказывалась богоподобная дева Кира. Пожалуйста, прости ей все грехи. У Юли в голове ветер, девятый класс, рваные у щиколотки темно-серые бананы, мамин зудящий голос о том, в какой Гап подать доки после окончания вязких школьных будней, Кира Медведева, новый сезон Молодых монархов, чернила, что марают линейные листы, забота о том, в какой ларек в следующий раз пойти, чтобы продали курево по липовому паспорту. «Ты снилась опять. У тебя были бешеные глаза, и я почти уверена, что ты бы набросилась на меня, как сорвавшийся цепной пес на кусок мяса, если бы не появившиеся из ниоткуда бабушка с мамой. Они тащили тяжелые сумки, мне пришлось отвлечься от твоего рядом со мной присутствия, пришлось помочь им донести пакеты до подъезда. Я отвернулась, но всю дорогу чувствовала на затылке твой сверлящий взгляд. Дома я смотрела на тебя из окна, ты все еще стояла там же, где мы с тобой дышали рядом друг с другом. Ты тоже на меня смотрела, пристально и пронизывающее. У меня тряслись ноги от страха и волнения. В горле образовывался ком, засевший поперек. Хотелось сплюнуть, сейчас думаю о том, что тебе на ладошку. Я так и не вышла, а твой образ развеялся. Следующие картины сна я плохо помню, но на затылке почему-то все еще были твои глаза». У Киры Медведевой почти не было друзей. Она была со всеми, но одновременно ни с кем. Абсолютно дикая и непригодная для человеческого сосуществования. По-честному, везде видела паразитизм. Она сдавала обществознание, русский и матешу, висла за столом, решая пробники на средние баллы, закидывая в рот бабушкины канапешки. Ее бабушка была единственной причиной, почему Медведева еще не перестала верить в человечество. Будила ее в школу по утрам; когда Кира забывала, заправляла за ней постель; не ругала за поздние возвращения с прогулок, только понимающе качала головой; обрабатывала свежие ссадины на костяшках и алмазно верила всем обещаниям Медведевой больше никогда и не с кем не распускать руки. А еще бабушка готовила пироги по воскресеньям, они были со вкусом детства, — яблочные. Кира уплетала их за обе щеки и думала, что любит в своем родителе положительно все, за исключением бессмысленной веры в Бога, чей лик, по ее просьбе, висел на Кириной вздымающейся груди. «Скажи, твои губы на вкус слаще, чем ванильный Макфлури с шоколадной крошкой? Я бы слизала с них все твои слюни, осушив твой рот без остатка, чтобы ты перманентно нуждалась в моих губах, которые были бы в силах помочь тебе с орошением влагой. Если тебе интересно, я ненавижу мятные жвачки, особенно с ментолом. С ними слишком холодно, я и так мерзну под первым выпавшим ноябрьским снегом. Мои на вкус, я думаю, походят на ежевичный йогурт за 26 рублей по акции в Пятерочке. Если бы в моих реалиях был возможен поцелуй с тобой, я бы купила Даниссимо с пломбиром за 40». Чикина помнила Медведеву с пиздючества, помнила период черной карешки, для идеального вида которой волосы каждодневно жглись плойкой, помнила период спорта, когда из подъезда Кира вылетала с огромной сумкой через плечо и чуть ли не летела на тренировку в приступе счастья, помнила период промежуточный между спортом и тем, что есть сейчас. Тогда у Медведевой были самые глубокие синяки под глазами, Юля бы в них долго барахталсь, а потом потонула. Медведева не помнила Юлю от слова совсем. Видела, может, пару раз в школе, а, может, во дворе. Знала только, что у малознакомой то ли Юли, то ли Полины, то ли Лины были голубые глаза, которые она иногда замечала на себе. Больная влюбленность Чикиной началась давно, ебнула ей по лицу и так и осталась сидеть красным отпечатком пощечины у нее на щеке. Они подростками часто гуляли в одном дворе. Юля со своими девочками-принцессами, Кира со своими быдло-принцами. Она отличалась от всех, была самой громкой и привлекала к себе внимание. Кричала визгливо на провинившихся негодяев, била себя кулаком в грудь, срывала голос до хрипоты. Во дворе о ней знали все, обсуждали и шушукались втихаря. Многих она раздражала своим вечным фоновым шумом, многим симпатизировала, выглядя героем детских грез. Впервые в груди мелкой Юли что-то опустилось болезненно, когда в дневнике-анкете подруги, где только самый забитый ребенок не прошел опросник на дружбу, она увидела, что та самая подруга в строку «Кто тебе нравится?» вписала Кирино имя. — Это как? Она же тоже девочка! — Юля возмущалась, тыкая книжкой другой девчонке прямо в нос. — Все просто, Юля! Тут же не обязательно, чтобы романтически нравилась. Просто нравится и все. Биение сердца отдавалось громким стуком где-то под подбородком. Чикина ревновала, ввиду возраста не осознавая того. Потом она стала чаще видеть Киру везде, где бы она ни появлялась. Видела, как девчонка завязывала шнурки, видела ее испещренные ссадинами ноги, видела, как та притаскивала из глубоких зарослей кустов пушистого ничейного кота и долго целовала его в мокрый нос. Зачем-то Юле пришла в голову мысль о том, что быть на месте этого кота хочется неимоверно. Тогда все пошло наперекосяк. В школе Медведева носила исключительно кеды, игнорируя правила о деловом стиле, в том числе и о деловой обуви. Она игнорировала правила о том, что подоконники предназначены не для попы, о том, что материться при старших — страшнейший грех, о том, что устраивать драку с кем-то — нарушение, о том, что Юлино маленькое сердце — правда слишком маленькое, чтобы уместить в нем все те чувства, под наплывом которых Чикина стала прогибаться, как тонкий дощатый мостик над речушкой, по которому идет толпа околофутбольщиков. Медведева проходила мимо, окутывая шлейфом мужского кондиционера, запахом прохладной улицы и эфемерными нотками яблок. Был понедельник, на завтрак — вчерашние яблочные пироги. Медведева шла с Юлей по одной дороге домой, опережая на несколько метров. Никогда не оборачивалась, увлеченная своими мыслями, а Юля глубже под шарф пряталась, стараясь остановить тахикардию. — Глупая, глупая, глупая, — хватала за волосы себя дома Юля, терзаясь от непонятного тяжелого клубка из чувств, которые она даже самой себе не могла объяснить. — Почему тебе не похуй на нее? Ну живет и живет, соседствует, тебе-то почему не до пизды? В одну из ночей, когда мысли снова кинулись в атаку на все еще бодрствующий разум Юли, Чикина решила, что будет писать письма в стол, которые потом обязательно дойдут до адресата. Пусть даже через десять лет. А пока они станут своеобразным способом выплеснуть эмоции. Письма не то, что не помогли, они только укрепили нездоровую привязанность Чикиной к малознакомой девушке на пару лет старше, чьи окна ежечасно бросались под Юлин взор. Кривенькие тонкие строки, написанные от всего сердца, подогрели в Юле уверенность, что письма когда-то точно будут отправлены, будто они пока находятся на стадии удержания, а потом они точно будут вручены и с улыбкой прочитаны. Единственное, что стоит отменить, что с призрачной верой в счастливый финал и свадьбу, у Чикиной снова появились силы на то, чтобы дышать. «Сегодня ты обернулась, пока мы шли в сторону дома. Наверное, ты всегда меня замечаешь тихой тенью позади себя, думаешь, наверное, почему не подойдет? У тебя глаза только мазнули меня по лицу, а ощущение было, что ты уже видишь, как я пишу тебе это письмо пальцами, не гнущимися от наваждения к твоему лику, и осуждаешь. Кир, не осуждай меня. У меня духа не хватит когда-нибудь по-настоящему с тобой заговорить. Может кажется, что я ебать какая сумасшедшая, нашла себе кумира и тупо в него верю, не имея параллельно своей жизни. Но ты не думай, я имею. И за исключением того, что тебя у меня нет, у меня все хорошо. Сейчас я буду ложиться спать, пять раз мантрой прошепчу просьбу о том, чтобы мне приснилась ты. Только во сне тоже меня, пожалуйста, не осуждай. Если не осудишь, я обещаю, что больше колени у меня трястись не будут и я с тобой заговорю». В школе в вестибюле толкучка. Шестиклассники снова устроили скандал по поводу того, что директриса вместе с завучем не чтит закон о правах ребенка, и они точно не пойдут домой за второй обувью. Старшаки заняли все места на лавках, параллельно хвалебно высмеивая друг друга и учеников помладше. Юля оперлась на колонну, меняя уличную обувь на сменку. В другой руке портфель и уже снятая куртка, в глазах недосып троекратный. Кира не снилась, преследовали красные и до жути уродливые чертики, звонящие в домофон в Юлину квартиру и просящие к трубке Чикину. Ад близко. — Ты щас сломаешься, — слышится над левым ухом знакомый голос с хрипотцой. У Медведевой пирсинг в губе и татуировки на руках, она не по годам, она не по школе. Она снова врезалась ледяным тайфуном, намочив всю одежду Чикиной насквозь. — Погоди, я тебе место организую. Девушка быстро оглядывает лавки, анализируя, на какую можно приземлить тощую Юлину пятую точку, видит в стороне пацана из параллели и в грубовато-хамоватом стиле просит побыстрее съебаться по лестнице по направлению к своему классу. Тот ворчит, лыбится, на Чикину косится, съебывает. — Смелее будь, — по плечу хлопает Кира и радуется про себя, что девятиклашке не придется больше прыгать на одной ноге, балансируя. — Ты себя норм чувствуешь, лицо какое-то болезненное. Душа. — Все норм, не беспокойся. Но не стоило, я уже почти второй ботинок натянула, — у Юли в голове звенящий помехами белый экран. — Ключевое слово «почти», — подмигивает Медведева и обтопывает грязь с уличной обуви, намекая, что сменку брать с собой у нее даже в планах не было. — Но я тебе просто по жизни совет даю. Будь смелее, — опять смотрит выразительно, возможно, с укором. — Ты… на что-то намекаешь сейчас? — головокружение и тошнота. Кира не говорила с ней никогда. Никогда не стояла с ней рядом дольше нескольких секунд. Никогда не обращала взгляд в ее сторону, переводя глаза с одного голубого Юлиного прожектора на другой, никогда, тем более уж, ни на что не намекала. У Чикиной стол в неотправленных любовных письма, пальцы истерты от многочисленных фантазий о соседке из дома напротив, мысли изъедены больными вопросами «А что если?». Кира живая и не походит ни на какого Бога. У Киры бабушка есть, которую она очень любит, в детстве она хотела быть ветеринаром и обожала бродячих собак и кошек, Кира ненавидела ростомеры, потому что до глубины души переживала, что в этом году не выросла ни на сантиметр, у Киры любимый фильм «Живая сталь», а любимая книга «Белый Бим Черное ухо» Троепольского, бабушка читала перед сном, а потом, повзрослев, Медведева сама себе читала ее перед сном. У Киры есть сердце, и оно бьется. — Ну мы же в одну сторону всегда ходим, так? Думаю, ты об этом прекрасно знаешь. Еще я буквально на днях подметила, что ты будто специально мельтишишь, когда собираешься домой, типа, неспециально медлишь, чтоб со мной в одно время выйти. — Тебе кажется. Я не настолько ебнутая, — настолько. Будь смелой, Юля. — Ну в целом, если хочешь, можем вместе седня… Кира одобрительно кивает и уносится вихрем на свои занятия, оставляя Юлю в состоянии «пожалуйста, ущипните меня, если это не сон». Уроки тянутся бесконечно, Юля ежеминутно тыкает на кнопку блокировки телефона, проверяя время. Руки в треморе, и мысли дельные в голову не лезут. Из мыслей только имеется: «Расскажу ей сразу, что я на нее дрочу», «Расскажу ей сразу, что у меня в ящике стола целая кипа макулатуры, посвященная ей», «Спрошу, что она думает по поводу феминизма», «Блять, как же сильно я ее боюсь». После последней жутко скучной и непонятной биологии Юля спускается с лестницы к лавкам и включает инфракрасный поиск. Киры нет, Кирой не пахнет. Забыла, исчезла, испарилась, в душу харкнула. Чикина глотает глупую обиду и угрюмо натягивает куртку, смотрит в зеркало. Белый коротко стриженный ежик, глаза ясно-голубые, почти слезами залитые, нос начинает краснеть, под глазами пятна проявляются. С обманщицами она не водилась. Обманщиц в душу не пускала. Только изнывала по ним и плакала много. Чикина выходит с правой, сбегает с крыльца, в кармане пачку сжимает, сигареты мнет. Смелее быть хочет. Очень сильно хочет. Но Кира лишь видение, лишь мираж, лишь больное Юлино воображение. Не было никакого утра, не было минутного разговора, Юля сегодня не проснулась, как и вчера. Она выходит за ворота школы, перешагивает лужу, достает из кармана мятые Кэмэл, в зубах сжимает злобно… — Хуя, куришь? — знакомый голос с хрипотцой. У Чикиной сигарета изо рта норовит выпасть. — Ты… меня ждала? — у Юли дрожь, охватившая все тело. Сон наяву. — Минут двадцать жду, нас пораньше отпустили, — Медведева не церемонится и вытягивает ладонь в просьбе положить на нее злополучную сижку. — Дашь? «Дам». — Держи, — Чикина протягивает своего голубого Самца, подушечками пальцев дотрагиваясь до сухой кожи девушки. Фейерверк внутри попал в правое легкое. Оказывается, что Медведева — болтливая личность. Рассказывает про пробники, про вуз, в который наметила путь держать, про то, что репетитор — недоступная роскошь для богачей, поэтому она трудится своими силами. Говорит про то, что ненавидит осень из-за вечной мокроты ею вызванной, говорит, что прямо сейчас у нее на груди жгучий перцовый пластырь, который постоянно чешется. Обещает, что не будет кашлять в Юлину сторону, и искренне удивляется, что Юлин дом прямо напротив ее. — Так мы, оказывается, всегда так рядом жили, — вскидывает брови Медведева, доходя до пункта назначения. — Я сама только недавно приметила, — Юль, ты кому пиздишь? Кира сама выдвигает предложение выходить в школу в одно время, чтобы скрашивать время до ненавистного заведения компанией друг друга. «Мы шли вместе. И завтра пойдем. У тебя самые красивые губы. Самые красивые ресницы, я видела, как к ним прилипали снежинки, представляешь? Своими глазами видела. Видела, как ты смеялась, видела, как шмыгала носом. Не болей, ладно? Кир, я никогда не писала этого в письмах, но пришло время признаться в этом самой себе. Я въебалась в тебя так сильно, что колени трясутся не только во сне. Мне физически передвигать нижние конечности было тяжело, они не гнулись. Кир, ты знала, что ты настоящая? И, оказывается, чувства, которые порой мне казались выдуманными, тоже настоящие… Или я помешалась на тебе, как на привычке шептать перед сном пять раз то, о чем я хочу видеть сон? Я тебя выдумала, твой образ выдумала, но тебя настоящую я обязательно узнаю. Начну с завтра». Кира выходит из дома со скошенным козырьком, вылетает с пятки, уверенно. Глядит на мир ясно. Юля в эту же секунду наблюдает свой мир. По правде, она вышла на десять минут раньше положенного и несколько раз обошла свой дом кругом, приводя мысли и ходящее ходуном в стенках скелета сердце в порядок. Она топтала белые кругляшки снежноягодника, слушала, как он приятно лопается под подошвой, и представляла, что также водянистой жижой из нее выливается все остатки вчерашней обещанной смелости. — Пиздец, по утрам темно, конечно, я тебя не сразу разглядела. Скучаю по лету, рано светает, и я б не болела, — говорит на одном дыхании Медведева вместо приветствия. — Ты хоть нормально лечишься? — обеспокоенно уточняет Чикина, мастерски остерегаясь пауз в разговоре. — Бабушкиными молитвами. Она набожная, постоянно че-то где-то шепчет. Ну на самом деле, да, она следит за тем, чтоб я таблетки не забывала пить. Вот, например, сейчас даже, пока утром горло не прополощу, на улицу не выпустит. Жизнь Чикиной уткнулась в гиперфиксацию на утренних и обеденных часах, десять минут из которых она проводила со сбывшейся мечтой. Они много болтают, много кривляются, Медведева много тактильничает и лезет к Юле в карман за сигами без спроса. Юля жалеет, что в кармане куртки у нее нет дырки, что ведет напрямую к вечно напряженному клитору. За несколько недель общения Чикина узнает столько, сколького не знала за несколько лет нездорового наблюдения за ней. Кира любит животных, любит своими руками сооружать кормушки для птиц зимой, любит запах своего подъезда, хоть он и отвратен, но по-своему притягателен, любит тыбзить сигареты, хотя имеет свои, любит играть в Растения против Зомби на компе, любит спорт, но ошибочно бросила, словив свой предел. Юля рассказывает Кире о том, что у нее весь подоконник в кактусах, о том, как выживать на банке горошка, кастрюльке супа и буханке хлеба без родителей, уехавших на дачу на три дня, о том, что одноклассники не смотрят никаких сериалов, какими интересуется Юля, о том, что у нее любимый цвет темно-синий и о том, что у нее уже есть идея для ее первого тату на предплечье. Умалчивает о том, что с 2019 года возвела в своем больном разуме алтарь, на который молится по несколько раз в день, о том, что у нее руки чешутся каждый раз, когда Кира лезет к ней в карман за голубым Кэмэлом, о том, что сердце пропускает по удару, а иногда по два или по три, о том, что у нее хранится в ящике письменного стола, о том, что она знает позу, в которой сидит Медведева в своем желтом окне и о том, что у нее наблюдаются извращенные наклонности сталкера. В школе они пересекаются нечасто, Юля больше не может подняться на третий этаж и слиться с толпой, теперь в голове Киры Чикина приметный персонаж, вышедший со страниц комикса. Юля казалась Кире забавной и милой. У нее были прелестные ямочки, в которые хотелось ткнуть пальцем. Она появилась неожиданно, будто вышла из тени. Кира переварила в голове еле уловимые воспоминания и думала о том, что на самом деле пересекалась с Юлей взглядом намного чаще, чем это казалось изначально. У Чикиной на груди тоже был крест, как у Киры. Интересовал только один вопрос: такое же ли фальшивое значение он имеет, находясь на ее груди? Кира приглашает к себе в воскресенье. На пироги. Юля юлой вертится в своей комнате и расцеловывает свои письма, принесшие удачу. Долго крутится перед зеркалом, выбирая между двумя мешковатыми футболками, останавливаясь на той, которую, в случае чего, легче стянуть. Нужно думать практично и наперед. Родительница у Медведевой прекрасная. Много рассказывает о маленькой Кире, все норовит достать из закромов шкафа детские фотографии-воспоминания. Кира смущается, а Юля хлопает в ладоши, все еще не в силах поверить в свое счастье. Пироги вкусные, щеки у Киры вот-вот треснут. В своей комнате Кира запирает их на замок и достает из глубины шкафа свою коллекцию зажигалок и крышечек от пива. Много углубляется в детали, связывая каждый предмет с определенным событием жизни. Юля слушает, впитывает, как губка, собираясь дома в письмах изложить все маленькие факты о человеке, которого с каждым днем узнает все больше и больше. Чикина краснеет в Кириной комнате, находясь так опасно близко к телу человека, которое представляла над собой и под собой сотни раз. — Гляди, видишь окно на втором? Вон, вон то, там кактусы еще на подоконнике немного видно, — тыкает в стекло Чикина, указывая на свой дом. — Нихуя, у нас еще и окна друг на друга выходят? — Медведева улыбается искренне, Медведева радуется. Сегодня она решила, что никакие предстоящие пробники не испортят ей настроение. Кира предлагает посмотреть фильм, выдвигает что-то лайтовое и легкое, а Юля мяса хочет, резни и порнографии, поэтому выбирают «Клоуна» 2014 года. Долго ржут с озвучки, окрашенной изысками нецензурной брани, обсуждают степень лошпедии главного героя и выясняют, как бы они сами поступили, если в момент жизни не смогли отлепить от носа красный шар. Юле рядом с Кирой жарко. Ее конечности слишком близко, плечо прямо в плечо Юли, рука где-то между ними, голова в паре сантиметров. Сердце бешено отстукивает похоронный марш. Чикина ненавидит себя за то, что решилась быть смелой. Чикина тихо, стараясь не нарушить идиллию момента, двигает свою руку к пальцам Медведевой, ждет с секунду, решаясь, выдыхает, дотрагивается мизинчиком. В голове ни к месту всплывает шутка из ТикТока «Мизинчик тоже пальчик». На душе чуть спокойнее. Кира не реагирует, увлеченно проникая в суть киноленты. Юля, краснея и вновь удивляясь свой ахуевшести, перемещает свои пальцы поверх Кириных, вплетая средний и безымянный между фалангами Киры. Медведева дергается испуганно, смотрит странно, не находит ничего лучше, чем спросить: — Ты чего? — Я ебнутая, Кир, на голову. Прими меня такой, пожалуйста, — шепчет Юля на одном дыхании и тянется губами к желанным губам напротив. На днях Юля поменяла свое представление о вкусе Кириных губ. На самом деле они были бы, как теплые яблоки с корицей, вкусные, как стрепня ее бабушки, как дом… Кира одним движением выдергивает свою руку из тонких влюбленных пальцев и упирается ладонью в Юлины губы, останавливая ее в паре сантиметров от своего лица. Взгляд испуганный, растерянный, забитый. — Юль, зачем? В комнате виснет тишина. Чикина крутит в голове мысль, что сейчас она пойдет домой и больше никогда не увидит Киру. Не увидит ее улыбку, не увидит ее заставленную книгами и стульями с одеждой комнату, не посмотрит из ее окна на свое. В горле ком. — Если ты… Если ты так в чувствах признаешься, то я скажу, что никогда даже не задумывалась о девушках в таком смысле. Ну… Точнее, задумывалась, конечно, но, наверное, себя с этим не ассоциировала, не знаю. Блять, Юля, на тебе крест. — На тебе тоже, — тихое и подавленное. — Я не верю же, из-за бабушки ношу, ты знаешь. — Я тоже не верю, — еще тише. Дома у Юли подушка не просыхает всю ночь. В углу комнаты с десяток смятых исписанных белых листов, испещренных тысячами «прости». Медведева не любила женщин, многих не переваривала. Ненавидела разговоры о ебырях, которые не дарят на каждой из свиданок подарки, ненавидела разговоры про прокладки, вопросы о том, у кого есть с собой пилочка для ногтей. В обществе одноклассниц она чувствовала себя чужой, аутсайдером. Юля казалась другой, а оттого особенной. Медведева любила женщин. Любила, как от них пахнет в трамвае, любила, как они режут морковку в суп, любила, как они красят ресницы, смотрясь в зеркало. Любила смотреть лесбиан порн, восхищаясь красотой женского тела, кончала под звуки девичьих оргазмов. Кира от мизогинии маленько страдала, по правде, не догадываясь о существовании такого термина. Юля из жизни Киры улетучивается стремительно, отписываясь от Медведевой во всех соцсетях. Утром на место встречи не приходит, хотя Кира ее ждала. В школе ее светлой макушки не видно абсолютно, даже в столовой ни разу в глаза не бросается. Дома Медведева пристально вглядывается в окно на втором этаже, где горит бледный ночник, стараясь разглядеть в нем Юлю. Она Юлю обидела, думает. Думает, что звучала, как гомофобка конченная. Думает, что сразу заметила, как Чикина докоснулась до нее мизинцем, а руки не отвела. Думает, что Юлины ямочки были самыми красивыми, какие она только видела в жизни. В школе Чикина ее избегает. Глаза настойчиво отводит. Кира предпринимает попытку на спаренной физре заговорить с девятиклассницей, но та одним мотанием головы в сторону дает понять, что разговоры — не то, что ей нужно от Киры. Кира — все еще мечта. А Кира сама понимает, что быть другом для человека, в которого человек влюблен, — самая больная пощечина. Без Чикиной за пару недель становится тоскливей, чем, если бы ты остался один в Антарктиде самой холодной зимой. Легкие Киры скучали по голубому излюбленному Кэмэлу, руки робели в желании залезть в чужой карман темной куртки. Дорога до дома из школы и наоборот стала ненавистной, хотя никогда до этого не была. Вместо привычных занятий за своим рабочим столом Кира постоянно отодвигала занавески, разглядывая подоконник с кактусами. Теплой Юли рядом не хватало. Кира готова была выть. В голове возникает флэшбек. Июнь, лагерь, вожатая по имени Дина. Одуванчики, вплетенные в венок, гольфы на ее красивых икрах. Поцелуй на Кириной щеке, оставленная на ней красная помада. Последняя дискотека, белый танец, Кира приглашает вожатую, а та лишь щелкает ее по носу. Первые слезы. Разлука. На сердце Кира клеит табличку с надписью «Осторожно, злая собака. Никого не впускать». Флэшбек второй. Начальная школа. Учительница заставляет нарисовать любовь. Маленькая Медведева рисует двух девочек в платьицах, держащихся за ручки. Сверху солнце с лучами на половину листа. Девочки улыбаются. — Кирюша, неужели ты думаешь, что так можно? Почему они обе девочки? Лучше нарисуй другой рисунок, где девочка мальчика за ручку держит. Маленькая Кира обижается и губки поджимает. Зачеркивает двух девочек, в комок рисунок мнет. Рисует то, что попросили. Медведева пробует мысль на вкус. Соленая. Думает, насколько же сильно от нее неприятием себя таращит? Осознание, что годами не давало покоя, бьет по голове обухом. Ненавистный крест на груди вызывает улыбку. Бабушка вырастила исчадие ада, по Библии, под взором божьим. В Юлины ямочки хотелось не тыкнуть, в них хотелось поцеловать. Квартира у Чикиной шестьдесят пятая, так ей слили информацию Юлины одноклассницы, рассказали еще, что последние несколько недель та выглядела, как призрак, и приносила в школу вместо себя только свою тень. Медведева задыхается в чувстве вины. В подъезд Кира проникает стремительно, через три ступеньки взлетает по пролету, перед дверью переводит дух. Что сказать? Что сделать? В голове лишь Юлины печальные глаза, из которых, стопроцентно, последние несколько недель текли молочные реки. Звонок. Биение сердца в ушах осадком. Дверь открывается, выпуская из духоты квартиры бледную Юлю в растянутой домашней футболке с масляным пятном. Глаза у нее непонимающие и взволнованные. — Я ясно дала понять, Кир, я не могу быть тебе просто другом, я так не смогу, у меня… Речь Чикиной обрывается на половине, когда ее ребра сжимаются в чужих объятиях. Кира зарывается головой между шеей и плечом девчушки и дышит часто-часто, будто после кросса. — Я скучала, — шепчет по-сокровенному. Шепчет и хочет, чтобы это Юле в память врезалось. — Я думала много. Так много, что голова трещала. Я не должна была тебя отталкивать. Не должна была отпускать домой в тот вечер. Не должна была позволять исчезнуть из моей жизни. Не должна была останавливать твой поцелуй. — Кир, я не понимаю, — Юля дышит в чужую макушку и пытается привести мысли в привычное адекватное русло. — Ты чего пытаешься сказать? — Пойдем завтра вместе, — сипит еле слышно Медведева, ладонью нащупывая Юлину ладонь. — Я, кажется, ничего кроме твоего Кэмэла курить не могу. Им предстоит долгий разговор о том, как справляться с внутренней мизогинией, как прорабатывать принятие свой ориентации, как нездорово иметь дикую привязанность много лет к человеку, с которым даже не знаком, как крипово выглядят письма без адресата, которые только подогревают и развивают больную влюбленность. Они обязательно справятся со всем этим вместе. Но это им только предстоит. В один из дней Кира узнает, что губы у Юли на вкус, как Даниссимо с пломбиром. В один из праздников, когда родителей, на счастье, не было дома, Юля узнает, что Медведева на вкус почти в полтора раза вкуснее, чем ее яблочные губы.