Чукоккала

Знаю я, есть края — походи, поищи-ка, попробуй. Там такая земля, там такая трава, А лесов, как в местах тех нигде, брат в помине и нет. Там искрятся алмазами звёзды и падают в горы. Я б уехал туда, только где мне достать бы билет? Гарик Сукачёв * * * Суббота, Вокзал, поезд Москва — Репино (с пересадкой в Ленинграде) Сиреневые облака лениво плывут по небу. Человек в лёгкой цветной рубашке с чемоданом в руке ходит по платформе, недовольно всматриваясь в лица прохожих и иногда сверяясь с часами. До отправления остаётся пятнадцать минут. Кажется накрылись их с Мишей немногочисленные выходные, ведь он опоздает! Пора бы уже сидеть в поезде и спокойно ждать отправления. Эх, Миша! Миша… Неужели это Таль беседует с цыганкой, которая водит пальцем по его здоровой ладони?! Ах, обманщица! Михаил Моисеевич как-то раз листал эту дурацкую книгу про гадания по руке… Там написано, что истинную информацию можно «считывать» только с ведущей руки. Миша же правша! Почему он такой доверчивый дурак?! Полез за кошельком… Ботвинник быстрым шагом приблизился к милому, но не успел перехватить Мишину руку, было поздно, половину кошелька он уже «подарил». Цыганка откланялась и будто бы растворилась. — Что ж ты такой раззява! Да, с кем разговариваешь! Миша, ну почему ты не можешь пройти мимо неприятностей?! К тому же мы скоро опоздаем! — Михаил Моисеевич взял Таля под руку и повёл на посадку, взбудораженный и раздражённый его душевной простотой и слепотой по отношению к прохвостам. Рижанин попытался оправдаться: — Она сказала, что у меня впереди хорошая жизнь. Человек верный рядом, любит очень. И аура у меня светится, как у солнышка — оранжевым, ей не хотелось меня выпускать… — Ты поверил! Она же выманила деньги у тебя, потому что ты простой, открытый и доверчивый, — Михаил повысил голос, заметнее проваливая букву «р», которую и так едва выговаривал. Миша подавил волну смеха, так и не привыкнув к такому тону, ведь он проявлялся нечасто. — Да что там деньги, Миша! Не в них счастье! Она попросила, вот я и отдал, — пояснил Таль. Ему казался этот поступок сам собой разумеющимся. — Постой ты там ещё подольше и отпуск, и светлое будущее накрылись бы! Ты понял меня? — продолжал журить Ботвинник. Он протянул билеты проводнице, она проверила и дала добро. После этого Таля буквально запихали в вагон и затащили в купе, выкупленное предусмотрительным Михаилом Моисеевичем для двоих. — Не обижайся, пожалуйста. Я не нарочно, не специально! Я не знаю, как это получилось! — заволновавшись от резких движений партнёра заизвинялся рижанин. — Эх ты, гипнотизёр! Коллегам не можешь противостоять! — восклицал Ботвинник, теряя гневный запал. Поезд тронулся, Таль на месте. Чемоданы тоже. Миша прикрыл дверь купе и со смущением, робко протянул руки навстречу тому, кого он так любил. Ботвинник принял обьятие, что означало малую степень его «обиды». — Как я скучал без тебя, недоразумение, знаешь… Почему ты оделся как на северный полюс? — прошептал Михаил, вдыхая запах земляничного мыла с короткостриженных волос. Таль звонко рассмеялся, порывисто чмокнул любимого в щёку, с долей театральности склонил голову и ответил: — Я же джентельмен. А вообще я упарился, правда! — Давай поищем, что в твоём холостяцком чемодане имеется. Ботвинник подивился, когда открыл крышку. Мятая одежда, много сигаретных пачек, чай, коньяк, мужские духи, куча носков и сланцы… — Миша… Как же так… Мятое… — Михаил Моисеевич осел, благо, что рядом была нижняя полка. Таль поёжился под взлядом, полез в карман брюк, нашарил спички и сигареты. Закурил, нервно затягиваясь. Ожидались нравоучения. За окном плыли сиреневые облака, солнце постепенно опускалось за горизонт. Ботвинник молчал, щёлкнули застёжки другого чемодана, содержащего полный порядок и самые нужные для дачного отдыха вещи. Он извлёк оттуда контейнер с ужином, рассчётливо сделанного на двоих и светло-синюю рубашку с коротким рукавом, предназначенную теперь для Миши. Поужинали, постелились, заперлись. Темноту купе озаряли огоньки небольших станций, два силуэта друг напротив друга становились одним — Миша склонялся за долгожданным поцелуем, стягивая с Михаила очки и укладывая их на столик, чтобы не мешали. — Как я счастлив быть с тобой, — обнимая Ботвинника за плечи, признавался Таль. Он выпросил полежать вместе, пока кто-нибудь из них не уснёт первым, предусмотрительно лёг ближе к краю, предположив, что перенервничавший любовник уснёт быстрей. И не ошибся. * * * Воскресенье, вокзал Ленинграда, раннее утро Пересадка в Ленинграде ранним утром вызвала лёгкий озноб. Миша порадовался, что взял с собой пиджак, в который нарядился поверх подаренной Ботвинником короткой рубашки. Позавидовав теплообмену партнёра, он отвернулся, чтобы прикурить. Но в этот момент подошла электричка, Михаил вытянул неподдожжёную сигарету у него изо рта, затем они погрузились в вагон, чтобы доехать до той самой дачи — места, где родился и провёл часть детства Михаил Моисеевич. Дача сейчас принадлежала Исе Рабиновичу — математику из Риги, двоюродному брату патриарха советских шахмат. Таль не преминул поддеть партнёра: — А если мне эта дача понравится больше, чем в подмосковье? Дашь мне адрес своего родственника? Вот поменяю одного Ботвинника на другого, не надо будет в Москву летать… — Ага, повёлся я на твои шуточки! Болтун! — излюбленным жестом поправив очки, проворчал Михаил Моисеевич, отвернулся к окну в своём недовольстве и зевнул, сонно щурясь. Таль тактично предложил для сна до места назначения плечо и, как ни странно, попутчик согласился. Рижанин погрузился в задумчивость, мечтая поскорее прибыть на место и отправиться в «Чукоккалу», чтобы полистать знаменитый дневник, поговорить с уважаемым и детьми, и взрослыми без сомнения приятным человеком. Миша не мог отнести себя полностью ни к одной, ни к другой группе. В нём сочетались озорная ребячливость и малая капля серьёзности, детская доверчивость и широта души, извечное «почему?» и спокойствие во время ссор с пылкими товарищами. Миша не верил сегодняшним обстоятельствам! Неужели это он едет в те места, где было написано много прекрасных историй?! С тех стихов запел умывальник басом-профундо из большого театра, у женщины убежала посуда, добрый доктор уехал лечить животных в Африку… Прекраснее утра не сыскать! Душа пела, как тот самый умывальник. Счастье легко найти — оно в мелочах. * * * Воскресенье, дача Рабиновича, затем «Чукоккала» — Миша, а ты позавтракать нормально не хочешь? Дом посмотреть? — спросил спешащего Таля Михаил Моисеевич. — Всё потом, всё потом! Ты же мне обещал, помнишь?! Я очень хочу увидеть Корнея Ивановича! Я ухожу… Ты придёшь? — поцеловав своего профессора на прощанье, суетной Миша выбежал во двор, хлопнул калиткой и исчез. «А он ведь даже не знает, где его дача» — пронеслось в голове у Ботвинника, но догонять Таля он не стал. «Разберётся сам, а если и нет, то вернётся! Если не заблудится? Найдёт приключений ещё…» * * * — Корней Иваныч, а вы думали, что именно сказку больше всего оценит массовый человек? Ведь вас за них столько ругали! — Таль познакомившись с предупреждённым и ожидавшим такого «сюрприза» Чуковским оживлённо болтал уже несколько часов, получая интересные ответы на каждый вопрос. Добрый старик оказался таким, каким его Миша представлял: очень эрудированным и интересным в общении несмотря на преклоный возраст, память его не подводила. Чуковский в свою очередь нашёл Таля тактичным, любознательным и очень разносторонним собеседником и поспешил эти выводы подчеркнуть вслух: — Миша, никогда не поверил бы, что вы шахматист! Журналист, филолог, да даже библиотекарь! Но не шахматист! Честно говоря, они мне представляются скучными профессорами, как математики, к примеру. Считают, думают, молчат! Твой живой ум и интерес меня поражают! Ты как большой начитанный ребёнок! Я рад, что ты захотел познакомиться со мной, а то так и помер бы не зная, что существует такой крупный почитатель моего творчества. — Я и ваши критические статьи читал. И как вы о Некрасове пишете! Но более удачны у вас, несомненно, сказки! Расскажите, пожалуйста, как появилось «Федорино горе»? Мы с отцом много раз задавались этим вопросом, — попросил Таль, не забыв вдобавок похвалить чай и баранки, кокетливо склонившись к сидящей сбоку дочери: хозяйке стола. — Федорино горе я писал очень долго. Как-то раз летом я забрёл в лесок, там на речке копались дети. Мне так захотелось присоединиться к ним! Часа три мы веселились: лепили из грязи зайцев, бросали шишки в ручей… Потом ходили дразнить индюка! Я вернулся домой очень счастливым, отдохнувшим и вдохновлённым — записал все образы на бумаге: как убегает грязная посуда из дома, а потом тщательно подбирал рифму. Послышался стук. Многочасовая беседа была прервана заскучавшим дома Ботвинником, который решил забрать Мишу и шутливо пожурить за то, что он забыл про «профессора». — Разрешите забрать у вас товарища Таля? — Михаил Моисеевич, может посидим ещё? Корней Иванович, вы не против скучного шахматиста Ботвинника? — Миша решил пошутить таким образом подмечая, что Чуковский в чём-то прав. Бывают шахматисты-профессора. — Это Мишенька Ботвинник? Ах, милый, я помню тебя ещё маленьким! Даже представить себе не мог, что ты станешь таким статным и строгим! Всё детство улыбался, — Чуковский подошёл к Михаилу Моисеевичу и пожал ему руку, сияя от радости. — А я помню вас с усами, — позволив себе смущённую улыбку ответил Ботвинник, выпуская крепкую ладонь старика. Рядом нарисовался Таль, нехотя попрощался с писателем, с его дочерью, пообещав зайти на шахматы и беседу об Александре Блоке.