Отдам жизнь в хорошие руки!

      Я никогда не жаловался на погоду. По мне что дождь, что ветер, что ясный день — все было едино. Жизнь протекала как сон, а меня пробудили ледяной водой, и теперь я был напуган так сильно, что боялся спать вовсе.       И вот спустя время я знал, что вечером мне бывает хуже, утром боль притупляется, но к ночи вернется вновь. Дождь и серость за окном не меняют ситуацию, но и яркое солнце не может ничего изменить.       Я вдруг стал своим кошмаром. Заперт внутри и меня никто не может спасти. Маска на лице слоится и крошится как старая облицовка дома. Меня подводит даже то, что является моей сутью, ведь это всегда делало меня мной, умение прятать чувства и эмоции.       Боже, забери меня.       Я стоял у входа в больницу Святого Мунго. Ветер беспорядочно трепал волосы и играл с воротом черного пальто как с игрушкой. Листья один за другим неслись по двору, пытаясь догнать друг дружку, а я не мог пошевелить и пальцем, только и стоял так, закинув голову наверх, наблюдая за медленным течением серых туч.       Плавные, медленные, им некуда торопиться. Стечения обстоятельств и людские волнения их не тревожили, им был любопытен лишь ветер, и только он один мог гнать или позволять лениво греть бока на солнце.       Все дни как один. Череда бесконечной карусели тоски. Черно-белая лента непроявленных колдографий, как символ непрожитых дней. Ею. Мною. Нами.       Астория лежала здесь слишком долго, боролась за жизнь, боролась ради меня, чтобы я не злился на нее после всего, потому что в глубине души знал, что ее не станет. И вот я снова должен переступить порог этого места и попытаться запутать сознание, чтобы каждый сантиметр этого проклятого здания ничего не значил для меня.       Я знал, что Гермиона Грейнджер здесь. Она где-то там наверху, может быть, смотрит в окно и не видит причин, по которым заточена туда на столько месяцев. Не находит оправданий и собственной вины, из-за которой она заслужила это.       Лучшая подруга Поттера пропала из виду и каждый, кто так или иначе был связан с ней, пытался вести себя как ни в чем не бывало. Но меня нельзя провести, если где-то тянет болезнью, я вижу это насквозь, потому что и сам делал также.       Как Астория? Ей уже гораздо лучше.       Что говорят колдомедики? Все лечится.       Надеюсь, ей уже лучше. Несомненно.       Держишься? Еще бы.       Еще бы. Мне бы еще день, один только день.       Опускаю голову и смотрю вперед. Я все решил и каждый шаг делает меня ближе к цели. Ступаю на первую ступень и понимаю, что тяжесть оставила меня где-то позади. Никогда в жизни ничего не давалось мне легче, чем сейчас.

      ***

      Ей все это не идет, как и Астории.       Когда женщина лежит среди больничных простыней это грустно. Запах зелий здесь витал гуще, чем в коридоре. Ее поили днями напролет и судя по ее серой коже все было тщетно.       Грейнджер умирала и каждую секунду знала это, думала об этом и понимала, что впервые не знает ответы на свои вопросы. Я всегда был по другую сторону койки, но прекрасно понимал почему она не замечает моего присутствия. Я стоял в дверях меньше минуты и наблюдал за ее тонкими руками и исхудавшим лицом. От нее остались лишь нос да плечи, все остальное втянуло и высохло.       Болезнь использует грязные методы.       Кашляю. Должна обратить внимание.       Вижу то, что интересовало меня с самого начала. Ее глаза, какие они теперь?       Точно помню, что были карие, а теперь на меня смотрели два потухших ночных фонаря, еле догорающих желтым цветом.       — Малфой, — она произносит мое имя, словно не может понять, являюсь ли я частью этой реальности. Это было плохо, потому что обезболивающие зелья подавляли психические функции, в том числе память.       — Это я.       Осторожно вхожу в палату, чтобы не пугать ее. Мое появление спустя столько лет было как минимум странным. Ее удивление можно было понять.       — Я по объявлению. Там на входе висит табличка: "меняюсь на жизнь", — я изобразил кавычки и попытался слабо улыбнуться, потому что шутка вышла и впрямь дурацкая.       Гермиона смотрела неотрывно, уже боязливо всматриваясь в меня, а затем глухо засмеялась. Ее смех, полный отчаяния, звенел в ушах, он становился все громче и громче, и вскоре перешел в истерику. Но я это заметил не сразу, потому что смеялся вместе с ней как полоумный.       Горячие слезы жгли кожу, но мы продолжали издавать надрывные звуки то ли плача, то ли чего-то граничащего со здравым смыслом и сумасшествием. Я не мог ожидать такого.       — Я ее туда и повесила, — наконец-то, выдала Грейнджер. Ее руки были слабы и ей было сложно даже заправить прядь выбившихся волос. Но я не осмелился подойти ближе, чтобы помочь ей.       Я вздохнул и уселся на край больничной койки.       — Твой сын частенько приходит, да? — на окне и на стенах висели детские рисунки. На всех одинаково яркая Грейнджер и маленький ребенок рядом с ней, цветущая поляна и солнце, солнце, солнце...       Она громко сдавила ком в горле и улыбнулась сквозь слезы. Кивнула, потому что слова не так тяжелы, как ее сердце сейчас.       — Больше ему не придется приходить, когда ты исчезнешь отсюда, — все еще пялясь на рисунки, произнес я.       Она переспросила меня так громко, что я мигом вернул все свое внимание ей.       — Ну, ты вернешься домой и ему не придется носить сюда все эти картинки. Хватит того, что ты рядом.       Ее плечи заметно расслабились. Да, мы избежали схватки сегодня, но так будет не всегда.       Мы сидели в палате без света даже когда вечер стал опускаться на нас душным занавесом. Я все не мог представить себя умирающим, хотя и желал этого. Когда думаешь о смерти, в голове всегда сотня внуков или ужасная авария, смертельная рана от заклятья или... Всегда что-то весомое, стоящее жизни! А это... Она просто отдает себя и не может даже сопротивляться.       — Ты никогда не считала меня человеком с высокими моральными принципами, верно?       Губы тронула едва заметная улыбка, но Грейнджер знала, что дальше последует то, ради чего я здесь.       — Позволь я докажу тебе это.

***

      Объяснить свои мотивы было так просто. Человек находит способы и лазейки, когда действовать нужно быстро и точно. Она колебалась, искала подвох помимо очевидного, но здраво понимала, что хуже быть просто уже не может.       Грейнджер может умереть в любую минуту, в любой день ее сын может остаться без матери и мысль эта не могла покинуть ее ни на миг.       Я обещал придти утром, чтобы у нее была возможность подумать. Но взамен попросил привести ритуал в действие в тот же день, если она будет согласна. С рассветом я поднялся с кровати с мыслью, что это последний раз, когда я вижу все это. Стены, вещи, небо за окнами. Всего этого больше не станет, потому что не станет и меня.       Это было утомительное путешествие, но я был рад, что подъезжал к своей станции. Облегчение нашептывало мне слова утешения, чтобы я смог преодолеть все эти часы до исполнения своей задачи.       Несмотря на мое намерение ускорить процесс, все же я не мог влиять на ее решение. Просить кого-то принять в дар жизнь даже звучит странно, в исполнении же это было в разы хуже.       За время проведённое в раздумьях меня не посещала мысль о самоубийстве. Наверное, мне хватило того, что эти бредни преследовали меня в школе. Ценность жизни была мне ясна как день, и я ни за что не смог бы расстаться с ней просто так.       И это, казалось бы, не похоже на меня — просто поменяться местами с тем, кто не располагает ничем, кроме билета в один конец. У Грейнджер есть привилегия, ее смерть достойная, тихая и необратимая. Она явится за ней уже совсем скоро и я никак не могу придумать причину не делать этого.       Никто не посмел бы думать, что я жертвую чем-то. Я не позволю никому так думать обо мне. Единственная причина, по которой я связался с Грейнджер заключалась лишь в моем эгоистичном желании не предавать земле такую благородную кровь.       Я умру, но останусь здесь. Получаю желаемое при любом из исходов. Но Гермиона Грейнджер должна прежде всего дать свое согласие. А я был уверен, что она согласится хотя бы не ради себя, а ради мальчишки, которому скоро все начнут лгать, что мама теперь на небесах, что ему можно видеться с ней лишь во сне.       Отчасти так и будет, он больше не увидит ее лица, но Грейнджер будет рядом. По крайней мере, когда сумеет доказать Уизли, что я и есть она. Это будет несложно, вряд ли ей удастся быть хуже, чем я.

***

      — Мы должны что-то подписать? — она удивилась, когда я разложил контракт перед ней.       — Все довольно современно, да. Мы подтверждаем, что все добровольно.       — Ничего об этом не слышала, — тихо призналась Грейнджер, словно это было чем-то постыдным.       Я заверил ее в том, что знать этого не мог почти никто. Да и выяснить это стоило мне немалых усилий и средств.       — Мне нужны твоя кровь и прядь волос. Это для обмена, и, я должен предупредить, что это темная магия и возможны последствия. Ты получишь не только мои годы, но и то, что было уготовлено мне. Однако вместе с этим ты сможешь видеть как растет твой сын, так что, думаю, оно того стоит.       — Я уже решила.       Гермиона Грейнджер была не из трусливых. Ее вера не подводила, глаза и уши видели и слышали четко и ясно, разум различал правду и ложь, да и сама она умело пользовалась такими нескончаемыми ресурсами благоразумия.       Я ее ненавидел, а теперь мне было все равно. Жизнь привела нас к финишной прямой в одно и то же время, независимо от крови и порядочности.       Сейчас я просто хотел верить себе, как верил ей, иначе зачем все это?       — Значит, время пришло.       Обычно для сложных ритуалов требуются месяцы, но здесь все было проще как раз из-за сложности. Обмануть смерть дело не из простых, а это значит, что и действовать нужно как можно скорее. Мы словно подростки, которые крадут сласти из местной лавки.       Я так делал, хотя и мог заплатить. Теперь мне было жаль все, чего я касался. И было жаль девушку, которая доверяла мне жизни стольких людей. Жизнь ее сына, мужа и собственную. Вдруг моя ей будет не по душе? Быть мной или умереть сейчас?       — Когда это случится? — аккуратно задала вопрос Грейнджер, когда ее подпись, состоящая из крови, отпечаталась на договоре.       — Надо подождать.       И мы ждали.       — Сегодня?       — Нетерпеливая, — шумно вздохнул и понял, что улыбаюсь. Теперь-то зачем. Ее длинная прядь волос лежала во внутреннем кармане моей мантии, и я аккуратно проверил ее на наличие. Нельзя потерять. Грейнджер должна быть рядом, в этом весь смысл. — Сегодня.       — Так значит ты...       — Да.       У нее был сильный тремор. Я интуитивно потянулся к ней и заключил ледяные ладони в свои. Она не удивилась, словно смерть уже соединила нас, сделала ближе, чем мы могли когда-либо оказаться. Я поверил в это, а как иначе? Делиться душами и телами было интимнее, чем что бы там ни было.       — Хочешь что-нибудь? — Гермиона кусала губы, так они были усеяны красными полосами, которые выделялись на общем фоне ее бледной кожи.       Астория любила кино. Все маггловское вообще-то, но какая разница. Просила сводить ее туда, и однажды мы пошли. Фильм о мужчине, который жил во лжи, вся его жизнь была лишь телепередачей, за которой наблюдали все вокруг.       Я тогда подумал, что это бред и магглы спятили, но нет, магглы тоже кое-что понимали в жизни.       — К тебе никто не приходит?       — Я прошу Рона предупреждать меня заранее. Иногда мне хуже и я не хочу, чтобы... Меня видели.       — Я бы прогулялся и съел какую-нибудь дрянь, — Грейнджер усмехнулась и попросила позвать сестру. Без помощи она не справится.

***

      Да, хот-дог та еще дрянь. Правда. Не ел никогда и еще сто лет не стоило. Определенно не то блюдо, которое стоит пробовать перед смертью.       — Обещай не кормить мое тело этой дрянью.       — Мерлин! — воскликнула Грейнджер и замерла на скамейке, где мы приземлились. — А как же я теперь...       Взгляд проследовал куда-то между... Оу.       — Научишься, — я старался сдержать смех, но было слишком сложно. Вскоре мы оба просто смеялись, потому что все это было до ужаса комично. Трагедии всегда такие. — Вот о чем ты думаешь на смертном одре, Грейнджер. Я понял.       — Чувствую в себе больше сил, чем уже привыкла. Странное ощущение, — внезапно произнесла она и съежилась от холода.       — Посмотрим кино?       Ее брови в удивлении подлетели вверх, но она не была против. Даже наоборот. Грейнджер быстро напомнила мне название фильма, который мы смотрели с Асторией. Шоу Трумана.       Каждую минуту за просмотром я думал о том, что неизбежно привело меня на диван в небольшой квартирке Лондона, где обитало семейство Уизли. Если бы рыжий увидел нас, подумал бы, что я взял Грейнджер в заложники. Хотя нет, скорее наоборот.       Здесь был дом: уют, тепло и цвета. Уизли и впрямь поддерживал все так, словно не было никакой болезни, чтобы ее отсутствие не стало заведомо ощутимым для них. Это заслуживало чего-то. Чего угодно. Хотя бы того, чтобы она осталась с ними.       К вечеру нам пришлось вернуть Грейнджер на ее прежнее место в Мунго. Она все еще была собой и ей следовало принимать лекарства, а я уходил точно зная, что мне снова придется засыпать собой.       Это было худшим из чувств и самым большим проклятьем.