Скиталец

      Шум. Нескончаемый, мучительный шум. Он преследовал, ковырялся в мозгу голодным червем, не давал покоя.       – Команда Морковные Всадники приближается к финишу, – вещал диктор в колонках радио.       Наверное, это было радио. Может, и телевизор. Если бы я мог повернуть голову – немного, совсем чуть-чуть – и посмотреть. Но тело меня не слушалось, словно оно и не принадлежало мне вовсе.       Ну же.       Мне показалось, что я дернулся. Где-то сбоку скрипнуло кресло. Раздались шаги. Кто-то, кто был здесь со мной сделал звук тише. Надо ж, какой заботливый.       Ещё разочек. Нет. Не получилось.       Даже пальцы не шевельнулись, и только шум в голове нарастал, окружал, как стая бродячих собак, я выдохся и сдался. Ненадолго, конечно.       Наверное, я лежал на кровати. Если бы это был стол, вряд ли мне было бы так тепло. Хотя нет. Какая кровать? Вряд ли я дома или в больнице. Вряд ли меня вообще нашли.       В радио засвистели и зааплодировали.       Вот бы прикрыть глаза и уснуть. Я же спал? Кстати, где я? И сколько прошло дней?       Надо сосредоточиться. А на чем?       Снова шаги.       – Не напрягайся так. Только хуже будет.       Рядом со мной оказался старик – сухой, как сосновый ствол. От него даже пахло смолой и хвоей.       Меня вывезли в лес? Как предсказуемо. Нет у людей фантазии. Хотя какие ж они после этого люди.       – Какая разница, где ты лежишь? В кровати, в лесу, в гробу?.. – старик потоптался рядом ещё немного и отошёл, усевшись обратно в кресло. Это же кресло скрипело? Да?       Я снова остался лежать. Один. Или почти один, но это, видимо, ненадолго. Выходит, я мертв. Почти мертв. Что тоже, кажется, временно.       Теперь мне стало понятно.       Я просчитался. Меня вычислили, заманили в ловушку и поймали. Теперь похоронят – здесь, в лесу – меня ожидает смерть заживо.       Может, меня просто сбросят в канаву. Даже не закопают, оставят так. Лесные твари сбегуться, сползутся на запах тела – умирающего, но ещё живого. Они будут медленно приближаться, пока не окажутся рядом. Затем осторожно обнюхают, попробуют укусить за одежду или ботинки и, осмелев, начнут глодать мою плоть.       И нас никогда не найдут. Нас... Нас? Сержик!       Старик снова стоял рядом.       – Больно не будет.       "Откуда ты знаешь?" – хотел спросить я, но решил, что он издевается перед тем, как начать пытку.       – Сердце не выдержит, остановится много раньше.       Я опять дернулся. Не от верёвки и не от рук – ничто не прикосалось ко мне.       Странная штука – мозг. Ты все видишь, понимаешь, даже запахи чувствуешь, а шевельнуться не можешь.       – Догадываешься почему?       Мозг умирает последним. Это и был ответ. Но я жив!       – Мало шансов.       Я снова остался один. Не то чтобы мне было страшно лежать вот так, просто... Нет, мне все-таки было страшно. Очень. Страшно за себя, жену, за детей и за Сержика. И стыдно.       Я подвёл всех.       Пролежав какое-то время, мне вдруг стало казаться, что тело мое теряет тепло. Уже не так раздражал шум, и радио замолчало.       Неужели я ухожу?       Как-то неправильно так уходить: не попрощавшись, не попросив прощения, – в обществе старика и собственного "трупа".       – Еще не пахнешь.       Я и не должен! Мозг не живёт отдельно так долго! Я жив! Жив!       – Чего же тогда разлегся? Не можешь встать? Ну хоть постучи, – старик ударил костлявой рукой совсем рядом. Я вновь ощутил страх. Словно гроб, в котором лежали мои останки, уже накрывали крышкой, готовясь вогнать в неё по самую шляпку холодный, как и моё тело, гвоздь.       Я сплю.       – Хочешь, проверим?       Значит, старик меня все-таки слышит. Я бы кивнул ему, так привычней, но мне пришлось "говорить":       – Давай.       И старик ущипнул меня за бок – у сердца.       Я кричал так сильно, что почти задохнулся. А потом стало темно.       – Надо же, ты ещё здесь, – старик склонился над моим лицом низко.       Не приснилось.       – Нет.       Но я же кричал!       – Только внутри себя.       Я замолчал. Молчал и старик. Он продолжал нависать надо мной, будто ждал, что дыхание моё остановится и на последнем вдохе я соглашусь на его условия.       – Разве ты не устал? – Я не хотел отвечать, и тогда старик продолжил: – Хочешь, я сделаю все легко? Только скажи "Да". – Выцветшие глаза старика заволокло пеленой и они стали похожи на озеро под слоями тумана.       Что значит легко? Это еще не конец. Не конец! Я не сдался!       – Как знаешь, – старик продолжал стоять как и прежде, лишь кривая улыбка появилась на его лице. А затем я почувствовал боль.       Отмеряя короткие и отрывистые удары, внутри колотилось сердце:       – Я хочу жить, – прохрипел еле-еле. – Кровь кипела, стучала в груди, горле и голове, и удары её становились все жёстче и жёстче. – Пожалуйста.

***

      – Александ Григорьевич! Очнулся! – Лизоблюдов коснулся плеча и накрыл меня одеялом. – Замёрзли? Я закрою окно. Долго ж вы спали. Врачи еле вырвали вас из косматых лап. Ну и крепкая ж хватка у старой.       – У старого, – еле выдавил Чистобородов, но Сержик его не услышал, а у следователя не было сил сказать что-то ещё.       Чистобородов осматривался. На стене больничной палаты висел телевизор.       – Сейчас скачки начнутся, Александр Григорьевич, – напарник щёлкнул пультом и прибавил громкость. – Вы ведь любите лошадей? Делайте ставки.