Веселенькое лето

      Солнечный зайчик от дрожащей в кружке воды прыгал по потолку лекарни. «Видно, задремала», — лениво подумала Деви и огляделась в поисках Ежа. Его не было в комнате, но она отчетливо чувствовала его где-то неподалеку. Легко потянувшись к этому ощущению, Деви позвала брата. За окном что-то зашуршало, на крыльце стукнуло, и в лекарню вошел Готран. Ее встревожил его хмурый взгляд и отчетливые круги под глазами.       — Что-то с Ежом? — взволнованно спросила она, немного удивляясь своей слабости. — Он давно вышел? Куда? Прости, я что-то устала очень, никак не могу подняться.       Готран нахмурился еще сильнее. Деви решила, что немного лести поможет разрядить атмосферу.       — Ты, как всегда, был прав, — улыбнулась она. — Не стоило мне носиться по лесам безумной белкой.       Но лекарь не улыбнулся в ответ. Странная смесь удивления и жалости мелькнула в его глазах.       — Я позову Старшего, — тихо сказал он и поспешно вышел.       На всякий случай Деви откинула простыню и пересчитала конечности. Все как будто бы было в порядке. Так почему Готран ведет себя так, словно она пациент при смерти?       Деви прислушалась к себе. Она ощущала смятение и сумбур, облегчение и удивление. Эти чувства были необъятными и будто бы прохладными, словно только что прилетели из утреннего леса, а не родились в ней самой. Одно радовало: Еж услышал ее и теперь торопился домой.       Дверь снова стукнула. Дед, разом постаревший еще на десяток лет, потихоньку подошел к кровати и тяжело опустился на табурет. Под его внимательным взглядом Деви чувствовала себя шкодой, попавшейся на мелкой пакости.       — Наворотила ты дел, стрекоза.       — Деда! — возмутилась она, не помня за собой никакой вины.       — Ну что «деда»?! Уж прости, не привык еще тебя Матушкой величать.       Деви споткнулась на вдохе и ошалело вытаращила глаза. Воспоминания хлынули, снова скручивая нутро давешней болью, и только вскрик Ежа удержал ее на поверхности. Чертовка уцепилась за это ощущение, задышала глубоко и часто, позволила подскочившему Готрану напоить себя горькой лечебной бурдой из кружки, в которой утонул солнечный зайчик.       — Что с Отцом, деда?       — Нет его больше, рассыпался прахом. А Храм теперь такой пустой и огромный… до мурашек пробирает.       — А ребенок?       — Не ребенок, стрекоза. Росточек. Никогда не думал, что своими глазами увижу такое чудо, — дед покачал головой и оживился. — Ты должна сходить посмотреть на него: такой славный малыш получился. Всего пять листочков, а уже шепчет что-то, старается. Уверен, он будет очень рад тебя видеть.       — Не сегодня, — возразил Готран. — Она же голову от подушки оторвать не может, а туда же, уже ворожит что-то.       — И верно, стрекоза. Отпускай-ка Путь, я сам подержу твоего дружочка. Ты теперь не только себе принадлежишь. Тебе себя поберечь надо.       Дед с усилием провел своими ладонями по рукам Деви. Теплые шершавые ладони напомнили ей кору Отца: от их прикосновения сразу стало легче, в голове просветлело.       — Вот так-то лучше, Матушка. Отдыхай.       — Ну что ты, деда, заладил свою «матушку». Это же я, твоя стрекоза! Ничего же не изменилось!       — А то и заладил, что все изменилось! — сурово возразил Старший опр. — Это только для пня нашего старого, да простит он меня, все пустяк да людские забавы. Что дуб, что росток — вся разница в количестве листьев. Десятки друидов видели Возрождение. Тысячи людей чувствуют обновленную магию леса. Все они знают, что это случилось благодаря новой Матери. И лучше бы тебе быть готовой к этому.       Конечно, Деви не была готова. Кто вообще может быть готов к такому?!       — Я думала, что Мать и Отец — они как лес вокруг, как воздух — вечные, — всхлипнула она.       — Даже мир не вечен, доча, — дед похлопал Деви по ладошке. — А уж под натиском такого проклятия и молодой бы не выстоял.       Чертовка вспомнила мерзостный нож, и на этот раз у нее были и рот, и желудок. Ухватив кружку, она выплеснула все ее содержимое в себя и зажала ладонью рот. Спустя два долгих глотка дурнота отступила. Деви отодвинула Готрана в сторону.       — Почему… — голос сорвался. — Почему он вообще смог попасть в Храм?! Почему никто не заметил его раньше?!       — Мать одна в Храме была. Вот и не уберегли.       — Я знаю, она уснула. Но остальные-то!!!       Дед устало вздохнул.       — Лес видеть только Мать способна и Лучшая дочь. Старая спала, малая по полям носилась.       — Но я же не знала!       — Да уж откуда тебе знать-то! Учиться надо было, а не по лесам скакать! — проворчал дед. — Думаешь, почему с тобой все носились, как с бесценным цветком? Нельзя просто ткнуть пальцем и назначить кого-то Лучшей Дочерью. Такое дитя даже не каждый десяток лет родится.       Чего она там шутила-то про страх ответственности? Так вот он, пожалуйста: лезет из тугого комка в животе, затапливает густой липкой волной.       Возможно, не она лично, но кто-то из ее братьев принес Наставнику проклятый артефакт…       Из-за нее Еж попадает из переделки в передрягу.       Из-за нее Рекат решил напасть на Отца.       Из-за нее в Лесу не было никого, кто мог бы предупредить об опасности.       Ее семья разрушена, ее бесценное братство оказалось обманом, ее религия была неприемлема для нее самой, и ее бог был уничтожен по ее же вине. Она одна хуже любого проклятия. Хотите избавиться от чего-то? Отправьте туда Чертовку. Результат гарантирован.        Деви спрятала лицо в ладонях.       — Все из-за меня….       — Ох, глупая ты стрекоза. Глупая да маленькая еще. Как мы теперь при такой-то Матери? Много чести, чтоб от тебя одной вся судьба мира зависела. Воля злая была, глупость была, судьба даже была, наверное. Но чтоб прям все из-за одной тебя, это вряд ли.       Даже если дед не пытался утешить Деви, а действительно так думал, это не могло отменить того, что все случившееся было прямым результатом ее действий. И если она продолжит в том же духе, кто знает, какие еще беды сумеет навлечь?       — Что теперь делать-то, деда? — подавленно спросила Деви.       — Спать, — подал голос Готран, про которого уже все забыли.       — И то верно, — согласился дед. — Ты пока спи, а завтра я пришлю к тебе Люцинку. Она в ваших сестринских делах всяко больше меня понимает, подскажет что-нибудь.       Деви вспомнила озверевший взгляд и грубые руки, прижимающие ее к корням. После такого с помощницей ей и видеться-то не хотелось бы. Да и та наверняка не мечтала о встрече.       — Не думаю, что она захочет мне помогать.       — Люца хорошая девочка, — возразил Старший Опр, — и знает, в чем ее долг. Так что и ты уж постарайся с ней поладить.       Дед встал и тяжело прошаркал к двери. Уже на самом пороге он обернулся и ободряюще подмигнул.       — Слушай лес, стрекоза. Он старше всех нас, он все знает.       Под простыней было тепло, светло и даже уютно. Судя по яркому свету, было утро, вот только Деви не знала, какого дня. Теперь она уже могла думать о произошедшем без обморока от болезненных воспоминаний, но это не делало воспоминания менее отвратительными. Хотелось спрятаться на руках у кого-то большого и сильного. Или хотя бы поплакать, чтоб пожалели.       Деви совсем не знала мамы, да и почти не помнила родной семьи, но зато хранила в памяти мимолетную ласку Матери и бесконечное тепло Отца. Но за длинной синей юбкой ей больше не спрятаться. Не прижаться лбом к шершавой коре. Не укрыться в ветвях от всего на свете.       Став постарше, она прибежала бы к крылечку, уткнулась бы носом в колени и выплакала свое горе под утешающее «девочка моя». Но и Наставника больше не было. Одни только Птичьи когти.       И даже к деду не сунешься: она теперь Мать, у нее долг и обязанности.       Конечно, у нее был Еж. С ним можно было и в огонь, и в воду, и вообще куда угодно. Но вот плакать… Она же Черт. Веселая и нос по ветру. Та, кто всегда прорвется.       Как тут разревешься?!       А за спиной еще маячили десятки и тысячи, о которых говорил дед. Чьи ожидания давили так, что становилось трудно дышать. Кто видел защиту и помощь уже в ней самой.       В дочери, что ушла. В ученице, что не знала. В матери, что не желала.       В самозванке.       Деви сжалась в комок и тихонько покачивалась, чтобы успокоиться хоть немного. Там, за пеленой простыни, ее ждали не только люди. В конце концов, разве ее дело, что они себе выдумали для «утешения и успокоения»? Прямо за стенами лекарни ее ждал Лес, который, если верить словам деда, теперь могла видеть она одна. И не прежняя спасающая твердыня, а крохотный росток. Невесомый и нежный, бесконечно верящий. Кроме нее ему не на кого было надеяться.       Сквозь переплетение нитей Деви осторожно посмотрела в окно и мысленно обругала себя. Ну и что она надеется так увидеть?! Она закрыла глаза, глубоко вдохнула и посмотрела снова, но на этот раз сердцем.       Первым явился запах. Ветер нес аромат влажной земли и коры, нагретой утренним солнцем. Пахло поздним липовым цветом и наливающейся земляникой, мхом и холодной водой. Деви вдыхала и видела — липу, ручей, землянику в траве. Из болезненно сжатой точки она раскрывалась в небо и землю, становилась такой легкой, будто вот-вот взлетит. Но вместо свободы полета грудь наполнялась бескрайним лесным простором. Вот руки, а вот поселок опров, вот ноги, а вот Еж спешит по дедушкиному Пути, вот кровь струится по венам, а вот ручьи бегут по овражкам. А в самом центре, в сердце этого мира и в сердце самой Деви, сияло маленькое зеленое солнышко — новорожденное воплощение силы Леса. Ясность ощущений опьяняла и почти сводила с ума, с каждым вдохом заполняя и завершая. Отец был прав: что могли значить скучные ритуальные фразы в сравнении с острым чувством леса в себе и себя в лесу.       Сдернув с головы простыню, Деви села в постели и зачарованно смотрела на плющ, прямо на ее глазах оплетающий стену у раскрытого окна. Готран озадаченно крякнул.       — Красиво, конечно. Но окно-то как закрывать? — он вынул из-за пояса нож и потянулся к зеленеющей плети.       — Не надо! — вскинулась Деви, хватая лекаря за руки.       — Ладно, — примирительно кивнул Готран. — Как скажешь. Тогда высажу его во двор. Только ложись, пожалуйста. К тебе гости, а ты тут…       Чертовка вспыхнула и замоталась в простыню. Она бы кинулась Ежу на шею хоть и вовсе без рубашки, если б вообще была в состоянии делать такие резкие движения. Но вместе с ним вошла помощница Матери, строго поджимающая губы.       — Ты как, Черт? — взгляд Ежа был беспокойным, словно он тоже мысленно пересчитывал ее конечности. Он сел на край кровати и осторожно взял за руку. Люца нахмурилась еще сильнее и уставилась в пол.       — Уже все хорошо, — улыбнулась Деви, отвечая на пожатие. — Встать вот только пока не получается.       — Приветствую, Матушка, — Люца подошла ближе и церемонно поклонилась.       Переводя взгляд с Ежа на Люцу, Деви вдруг поняла, что это не просто два человека. Это два разных мира, две линии ее жизни. И теперь ей придется выбрать одну из них и оставить позади другую. Но как она могла выбирать?! Как можно было выбрать Ежа и бросить только-только пробившийся росток? Как можно было выбрать Лес и больше никогда не увидеть Ежа? Режущая судорога жаром покатилась по телу, окатывая испариной.       — Давайте-ка все на выход! — тут же вмешался Готран.       Деви нашла в себе силы ободряюще сжать руку брата, прежде чем его вытолкали из лекарни.       После отвара, которым напоил ее Готран, Деви снова ненадолго уснула. Во сне она видела то же зеленое сияние, только теперь не пыталась спрятаться за ним, а сияла с ним вместе. Она слушала шорох роста молодого дубка и мысленно улыбалась ему. «Мы с тобой вырастем! Оба», — пообещала она и проснулась.       Ну, погоревала и хватит! Время решать проблемы.       — Готра-а-ан! — завопила Деви, кое-как приподнимаясь в постели.       Лекарь вошел в комнату и тут же ухватил ее за запястье, прислушиваясь к течению крови.       — Тебе нехорошо?       — Хорошо, — возразила Чертовка. — Позови ко мне помощницу, пожалуйста.       — Ты еще не поправилась, тебе нужно лежать.       — Мне нужно разобраться с тем, что тут творится, и придумать, как защитить Лес, — она просительно улыбнулась. — Но я обещаю делать это лежа!       — Как скажете, Матушка.       Готран вернулся с помощницей так быстро, словно она дожидалась вызова на крыльце. Впрочем, кто ее знает, может, так и было. Лекарь еще раз проверил состояние Деви, нахмурился, но вышел. Люца поклонилась и снова молча встала в изножье, сложив руки на подоле своего темно-синего платья. В повисшем молчании Деви едва не растеряла всю свою решимость. Было сложно воспринимать эту женщину отдельно от Матери. Было сложно принять, что Мать — это теперь она и Люца — ее тень. А всего сложнее было забыть безумные глаза, жаждущие крови. Но кто-то должен был нарушить молчание первым, и Деви решила начать с безопасной темы.       — Ты навещала Отца? — спросила она как можно спокойнее. — Как он? Я бы очень хотела увидеть его, но Готран пока не разрешает даже в окно подолгу смотреть.       — Без изменений, — голос помощницы дрогнул. Похоже, ей тоже было нелегко. — То есть я хотела сказать: все в порядке!       — Он подрос немного?       — Боюсь, вы торопите события. Молодые дубы в первые годы почти не растут, лишь набираются силы. Впрочем…       — Что?       — Никто из нас не знает, как будет расти Отец. О его прошлом перерождении даже записей не сохранилось.       И Люца снова умолкла, не поднимая глаз. Если так пойдет и дальше, этот разговор никуда их не приведет, а начинать по новой будет только страшнее. Деви собралась с силами и нырнула в самый омут:       — В тот день… Почему ты сказала, что это моя вина?       Помощница положила на простыню сложенный вчетверо лист бумаги.       — Это нашли рядом с телом Матушки Катлины.       Деви взяла листок осторожно, будто он мог укусить. Она уже знала, от кого письмо, и тем страшнее было его прочесть.       «Ты думала, что умнее всех, девочка моя? Думала, что сможешь так легко перехитрить старика и жить припеваючи?       За дерзость придется платить.       У тебя слишком много привязанностей. Готова пожертвовать всем ради вещи, которая тебе даже не нужна?       Но если ты вернешься с Воздаянием, я, может быть, забуду о твоем предательстве».       Рука с зажатым письмом бессильно опустилась на простыни.       — Ты это читала?       Помощница кивнула.       — А тот человек…       — Мы не выпустили его из Леса. Но этим уже ничего нельзя было изменить.       Деви зажмурилась на минуту, пережидая накатившую дурноту. Пальцы комкали листок, пока он не превратился в жалкий ошметок. Она подтянулась и села, подчеркивая свою серьезность.       — Мы должны снова поставить барьер.       — Матушка хочет запереть лес?       Обращение заставило ее вздрогнуть, но спорить Деви пока не стала. С этим можно будет разобраться и позже.       — На весь лес сейчас ни у меня, ни у Отца не хватит силы.       — Но если увеличить число….       — Про жертвы даже не говори, — прозвучало резко, но Деви считала, что как раз этот вопрос должен быть решен сразу и навсегда. — Я не знаю, что там было во время войны… Может, тогда и правда не было никакого другого выхода. Но я не буду проливать кровь.       — Тогда что же имеет в виду Матушка?       — Не знаю, как, но мы должны защитить хотя бы Храм. А лучше и Храм, и поселение. Этот человек, — Деви встряхнула комком бумаги, — действительно может зайти так далеко. Нам нельзя рисковать новорожденным воплощением Отца. Среди нас больше нет Лучшей дочери, а я на второй ритуал уже не сгожусь.       Теперь нужно было сделать самое трудное — попросить помощи. Не очень-то хотелось, конечно. Но дедушка прав: они должны поладить. Люца была бы лучшей Матерью друидам, но не могла ею стать. Деви стала Матерью, но понятия не имела, как ею быть. Она потянулась, взяла помощницу за руку и постаралась заглянуть в опущенные к полу глаза.       — Прости, я знаю, что была плохой ученицей. Да и плохой Дочерью тоже, даже если Они любили меня. Но теперь мы обе должны иметь дело с тем, что есть. Ты сможешь помочь мне защитить наш лес?       В глазах Люцы что-то дрогнуло. Впервые за весь разговор она посмотрела Деви в лицо.       — Ты просишь меня? После того, что я хотела…       — Знаешь… — Деви изо всех сил старалась говорить спокойно. — Если бы я тогда первой пришла в Храм и увидела убитую Мать и умирающего Отца… Я бы тоже очень хотела кого-нибудь обвинить. И я даже не стану спорить с тем, что виновата. Но сейчас мы нужны Отцу. И нужны друг другу — никто из нас не справится поодиночке.       На несколько мгновений в лекарне снова повисло молчание, но теперь это было молчание облегчения. Люца выпрямилась, словно закрывая тему.       — В библиотеке есть несколько книг о барьерах, — неожиданно она улыбнулась. — Но я принесу их вам завтра, иначе Готран закроет лекарню на амбарный замок.       Когда помощница вышла, в раскрытое окно бесшумно впрыгнул Еж. У Деви дыхание перехватило от восхищения: за все эти годы она ни разу не осмелилась пойти против воли строгого лекаря. Еж высыпал ей в ладонь горсть белого крыжовника и уселся на пол у кровати.       — Отругали? — спросил он с сочувствием.       — Нет. Просто плохие новости.       Деви разгладила бумажный комок, и Еж быстро пробежал текст глазами.       — Если б я тебя тогда послушала… — вздохнула Деви.       — Ничего бы не поменялось, — Еж подал листок обратно. — Письмо странное.       — Мне тоже так показалось. Дураку ясно, что я на такое не куплюсь! Я-то думала, что у нас в братстве все друг друга как облуп…       Хорошо, хоть руками рот не заткнула. И плохо, что не заткнула раньше. Глядя в замершую спину, Чертовка лихорадочно кусала губы и не находила правильных слов. Еж справился первым:       — Прости, что скрывал, — сказал он, не оборачиваясь.       Только этого не хватало. Бросив думать, Деви сделала то, что нужно было сделать с самого начала: подтянулась к застывшей спине, обняла, зашептала в самое ухо:       — Прости, что пришлось скрывать. Если мы не можем верить друг другу, то кому вообще тогда можно верить?! Ты должен был сказать мне раньше. Нет. Чушь! Я должна была понять раньше. Было очень глупо думать, что все на свете можно решить словами. И еще глупее было требовать того же от тебя. Когда мы бежали из Ордена, когда я узнала, что случилось здесь… Оказывается, если кто-то приходит убивать твоих близких, слова не помогают. Это страшно.       Еж накрыл ее ладони своими и успокаивающе погладил.       — Ты боишься, что он вернется?       — Наст… Птичий коготь слов на ветер не бросает.       — Мы все еще можем воспользоваться планом Ордена. Нет человека, нет проблемы, так?       В голове тут же всплыл Еж, втоптанный в землю наемниками Когтя. Деви сжала объятия так крепко, как только могла, и уткнулась лбом ему в плечо, чтобы не зареветь.       Колючки щетины немного щекотали висок. Настоящий ежик. Самый близкий. Родной.       — У него там армия, Еж. Я не выживу, если потеряю тебя. Ты все, что у меня осталось. Моя единственная семья.       Услышав о семье, Еж откинул голову ей на плечо, закрыл глаза и глубоко вздохнул, на секунду задержав дыхание. А после высвободился из обнимающих рук и улыбнулся.       — Ты говоришь глупости, Черт. У тебя сейчас семья больше, чем у кого хочешь на свете.       — Это не то же самое…       Деви с сожалением повалилась назад на подушки. На мгновение у нее мелькнула мысль, что Еж все еще чем-то расстроен. Скорее всего, он тоже думает, что так просто у них ничего не получится.       — В любом случае, вдвоем мы ни артефакт не стащим, ни Когтя не убьем. Нос не дорос.       — Я очень рад, что ты это понимаешь, — от двери послышался сердитый голос Гортана. — И я бы хотел, чтобы ты так же понимала, что правила установлены не только для того, чтобы вы могли их нарушать, когда вздумается.       Готран распахнул дверь настежь и указал на выход.       — Вон отсюда!       Еж выбежал на улицу, по пути получив подзатыльник от лекаря. Деви снова спряталась под простыней, но Готран не стал ее бранить и тихо вышел.       Под простыней было тепло и уютно, только теперь уже темно. Деви кидала ягоды в рот и лопала их языком. На болезни, вздохи и сожаления у нее больше нет времени. Да, в жизни все пошло наперекосяк. Но она будет той, кто вернет все на место. И быстро.