Charm/Очарование

— Грейс —

Когда я заканчиваю запись в дневнике, я не могу остановить себя от того, чтобы посмотреть на Хадсона. Сейчас он сидит на стуле перед телевизором и играет в Demon's Souls. Но после восьми недель чередования этой игры с Call of Duty он, похоже, не очень-то этим увлечен. Может быть, поэтому он выбрал именно этот момент, чтобы повернуть голову и посмотреть на меня. Наши взгляды встречаются, и на секунду он выглядит интересующимся. Но затем его взгляд опускается на блокнот на моих коленях, и все его лицо закрывается. В его глазах на мгновение вспыхивает гнев, но затем они становятся пустыми. И мы продолжаем смотреть друг на друга — я мечусь милым мальчиком, которым он был раньше, и несносным парнем, которым он является сейчас, а он… черт его знает, что он. Через минуту он возвращается к своей игре. Но, как оказалось, только для того, чтобы выключить ее. Затем он встает и разминается, как будто готовится метать топоры или делать ежедневные пятьсот отжиманий. Но вместо того, чтобы потянуться за топорами, он смотрит прямо на меня. Поднимает одну темную бровь. И издает самый причудливый звук, который я когда-либо слышала. Он бьет по ушам, ужасно и не похоже ни на что, что я когда-либо слышала раньше. Я смотрю на него, потрясенная, пока он повторяет это снова. И еще раз. И снова. — Какого хрена ты делаешь? — наконец, мне удается выдохнуть. На этот раз он смотрит на меня так невинно, удивительно, что прямо над его головой не сияет нимб. — Я практикуюсь в птичьих криках. — Что? — Я орнитолог-любитель. С тех пор как мы застряли здесь на несколько недель, у меня не было возможности понаблюдать за птицами, но это не повод пренебрегать своими птичьими криками. — Твоими птичьими криками? — Я встаю с дивана и кладу его дневник обратно на полку. — Не может быть, чтобы этот смехотворно жуткий звук издавала птица. — Совершенно точно, — сообщает он мне, а затем еще раз издает странный гогочущий звук. — Австралийская кукабурра, на самом деле. Это самая крупная из птиц семейства зимородковых, хотя весит она всего один фунт. Средняя продолжительность ее жизни составляет пятнадцать лет, а инкубация яйца занимает от двадцати до двадцати двух дней. Он перечисляет факты так, как будто они находятся прямо у него в голове, или как будто он их выдумывает. Я думаю, что это последнее, но поскольку я не смогла ничего нагуглить с тех пор, как мы появились здесь два месяца назад, думаю, я никогда этого не узнаю. — Это… увлекательно, — говорю я тоном, который говорит ему, что птицы — это не совсем мое. Обычно я бы добавила еще несколько едких слов, но последняя запись в дневнике все еще свежа в памяти. И трудно быть язвительной с человеком, который, очевидно, так много страдал. Поэтому вместо того, чтобы сказать что-то резкое, я просто улыбаюсь ему и направляюсь на кухню. Но я успеваю сделать всего пару шагов, как Хадсон издает еще один неприятный звук — хотя и совсем не такой, как первый. Это жуткое, высокочастотное «оооооо», от которого у меня мурашки бегут по позвоночнику. Но я твердо решила выбрать высокий путь, поэтому я просто продолжаю идти. Что Хадсон, к сожалению, похоже, воспринимает как поощрение продолжать. — Оооооооооооооооо. Ооооооооооооооооооо. Оооооооооооооооооо. Этот звук похож на скрежет ногтей по стене, но я изо всех сил стараюсь не обращать на него внимания — пока он не делает это в пятнадцатый раз. — Ладно, серьезно. Что за птица издает такие звуки? — спрашиваю я, беря из холодильника Dr Pepper. Потому что если я собираюсь терпеть это еще неизвестно сколько времени, то мне нужно что-то покрепче воды. — Вообще-то, это обыкновенная гагара. Некоторые люди находят ее зов расслабляющим. — Он делает это снова. — Ооооооооооооо. — Как хорошо для них, — отвечаю я, доставая начинку для сэндвича с сыром на гриле. И считаю в обратную сторону от ста. Наверняка к тому времени он уже закончит издавать страшные звуки гагары. Оказывается, мне нужно досчитать только до семидесяти шести, прежде чем он откажется от «ооооо». Я выдохнула, только чтобы подпрыгнуть примерно на фут в воздух, когда он последовал за призывом гагары громким, глубоким кваканьем, от которого каждый нерв в моем теле напрягся. Не реагируй, говорю я себе. — Кваааак. Это только подстегнет его, если он будет подбадривать. Ты знаешь, что он делает это только потому, что ему скучно. Не реагируй, не реагируй, не реагируй. — Кваааа — его вопли прерывает кашель, и я думаю, что на этом все закончится. Но нет, он предан, потому что как только он смог, он сразу же вернулся к этому. — Ладно, я поняла. Господи! Ты не должен притворяться, что птица звучит как чертова лягушка, только чтобы досадить мне… — Я ничего не притворяюсь, — отвечает он, звуча очень оскорбленно. — Это песня южноамериканского тукана… — Ты просто выдумываешь всякую чушь, — говорю я ему. — Ни одна птица не звучит как нечто среднее между умирающей лягушкой и взбешенной свиньей. — А тукан звучит, — отвечает он, и снова он выглядит таким невинным, что трудно поверить, что он издевается надо мной. Но я уже слишком долго нахожусь с ним в этой адской дыре, и я прекрасно понимаю, что он просто пытается вывести меня из себя. Даже до того, как он продолжает. — Я знаю, что это приобретенный вкус, но некоторые орнитологи считают, что это самый красивый зов среди всех птиц… — Чушь! — взорвалась я. — Я смирилась с кукабуррой и гагарой. Но я ни за что не смирюсь с фальшивым фырканьем тукана… — Не фальшивым, — вмешивается он. — Фальшивый, не фальшивый. Мне плевать. Завязывай с птичьими криками. — Ладно. — И это все? — спрашиваю я подозрительно. — Просто «ладно»? — Конечно, если тебя это так беспокоит… — Он пожимает плечами и мило улыбается. Задумавшись, не заключаем ли мы перемирие после восьми недель открытой войны, я улыбаюсь в ответ. Затем беру свой Dr Pepper, чтобы выпить, и поворачиваюсь обратно к плите. Хадсон воет во всю мощь своих легких. Я давлюсь своим напитком, расплескав Dr Pepper повсюду и провожу следующие две минуты, выкашливая соду из легких. К черту мою жизнь. И к черту Хадсона Вега.