Charm/Очарование

— Грейс —

Когда я жду, пока Хадсон вернется из душа, я складываю нашу одежду в пустой комод. Дважды. Когда вещи приведены в порядок настолько, насколько я могу это сделать, я оглядываюсь по сторонам в поисках чего-нибудь — чего угодно — еще. Я решаю нанести немного лосьона, который стоит на подносе у ванны. Он пахнет лавандой и лимоном и удивительно приятно скользит по коже, поэтому я не тороплюсь, покрывая каждый сантиметр своего тела. Но на это все равно уходит около пяти минут. Поэтому я возвращаюсь к ящику и перекладываю одежду в третий раз. Хадсон все еще не вернулся, когда я поправляю подушки на матрасе — и в миллионный раз с тех пор, как я сюда забралась, замечаю, что здесь только одна кровать. Я отметила, что в маленьком коридоре было всего четыре двери, когда Мароли впервые привела меня наверх, а это значит, что в их маленьком фермерском доме три спальни и ванная комната на втором этаже. Мне показалось неправильным предположить, что нам понадобятся отдельные спальни, учитывая, что в доме, очевидно, была только одна комната для гостей. Я бросаю подушки и возвращаюсь к комоду, чтобы переложить одежду. Опять. Я также поправляю картины на стене — обе довольно приличные абстракции — поднимаю и опускаю жалюзи, пока они не лягут в идеальный ряд, несколько раз поправляю шторы, чтобы они блокировали как можно больше внешнего света, разглаживаю покрывало и складываю грязную одежду. Затем я снова перекладываю нашу одежду. Потому что, очевидно, совместное проживание в одной комнате с Хадсоном сделало меня совершенно невротичной. Это нелепо так волноваться. Абсолютно, абсолютно нелепо. Я имею в виду, что мы жили в одном логове больше года, и мы выжили. Почему разделить эту комнату на ночь или две должно быть как-то иначе? Не должно. Но по какой-то причине это так. Это действительно, действительно так. Может быть, это потому, что у нас почти был тот единственный поцелуй, прежде чем все полетело к чертям. Может быть, это потому, что с тех пор, как я прочитала те дневники, я не могу ненавидеть Хадсон так, как раньше. Я даже не могу его бояться. Не совсем. Или, может быть, это потому, что брачные узы с Джексоном исчезли. Это не должно иметь значения — это не имеет значения. Я люблю Джексона. Я хочу быть с ним всегда. Но что, если то, что Мароли и Арнст сказали за ужином, правда? Что, если барьер между нашим миром и Норомаром открывается только раз в тысячу лет? Что если этот единственный раз должен был пропустить нас? Что, если нет никакой оговорки, никакой магии, которая могла бы все изменить? Что, если мы с Хадсоном застрянем здесь, в Теневом царстве, навсегда? Это ужасающая мысль, которая заставляет меня вышагивать взад-вперед, пытаясь во второй раз за сегодняшний день предотвратить приступ паники. Каким-то образом мне удалось не сойти с ума за ужином, когда эта тема впервые всплыла. И мне удалось не думать об этом после ужина, когда я принимала душ. Но теперь, когда я здесь, в этой комнате, и мне нечем заняться, кроме как думать, игнорировать это больше невозможно. Невозможно не задаваться вопросом, изменилась ли вся моя жизнь навсегда. Невозможно не задаваться вопросом, придется ли мне начинать все сначала в новом месте. Невозможно не задаваться вопросом, как дела у всех, кого я люблю, дома. Увижу ли я их когда-нибудь снова. Еще в логове Хадсона я смирилась с мыслью, что мы никогда не вернёмся. Я выбросила Джексона из головы, пожелала всем знакомым прекрасной жизни и попыталась жить дальше. Но потом мы покинули логово — и дракон не убил нас, — и на краткий миг я позволила себе поверить, что, возможно, я снова смогу вернуться домой. Только чтобы узнать, что я все еще в ловушке, все еще не могу вернуться домой, если то, что Мароли сказала о барьере между нашими мирами, правда. Стоит ли удивляться, что я схожу с ума? Что у меня такое чувство, будто у меня на груди тяжесть и будто со всех сторон на меня надвигаются стены? Я скучаю по своей семье. Я скучаю по друзьям. И одной мысли о том, что я проведу остаток жизни, никогда не увидев их снова, достаточно, чтобы я закрутилась в спирали. Я не могу дышать. И в мире не хватает одежды, которую можно разложить, чтобы я могла это сделать. Наклонившись, я упираюсь руками в колени и сосредотачиваюсь на глубоком вдохе. Вдох, один два три четыре пять, выдох. Вдох, один два три четыре пять, выдох. Счет не помогает, поэтому я перехожу к другой технике, которой меня научила мама Хизер. Пять вещей, которые я могу видеть: черный ковер на полу, белые шторы с черными цветами, черное покрывало с белыми цветами, черно-золотая лампа рядом с кроватью, ваза со свежими фиолетовыми цветами на комоде. Вдох, один два три четыре пять, выдох. Четыре вещи, которые я могу потрогать: мягкое одеяло, накинутое на край кровати, гладкая прохлада белых стен, легкость футболки, которая на мне, упругость кровати, когда она отталкивается от кончиков моих пальцев. Вдох, один два три четыре пять, выдох. Три вещи, которые я слышу: высокочастотный вой за окном, шум душа, скрип лестницы, по которой кто-то спускается. Вдох, один два три четыре пять, выдох. Паника отступила, и я гораздо спокойнее, чем была, поэтому я не беспокоюсь о том, что какой я чувствую запах или вкус. Но я делаю еще пару глубоких вдохов, говоря себе, что все будет хорошо. Что я просто должна принимать вещи по одному дню — по одному часу — за раз. Что каким-то образом я пройду через это, как я проходила через все остальные ужасные вещи, которые случались со мной после смерти родителей. Пока этот дракон будет держаться на расстоянии, я смогу справиться со всем остальным. Включая то, что я застряла в Теневом царстве на неопределенный срок и делю эту комнату с Хадсоном. Это всего лишь на день или два. Я могу делать что угодно в течение сорока восьми часов… если это не связано с человеческими жертвоприношениями. Десять минут спустя я наконец убедила себя сесть на кровать — что уже большой прогресс, учитывая, что я не хотела даже прикоснуться к ней с тех пор, как попала сюда, — тогда Хадсон постучал в дверь. — Входи, — зову я, и когда он открывает дверь, я продолжаю. — Тебе не нужно продолжать стучать. Это и твоя комната тоже. — Я знаю. Я просто не хотел… застать тебя врасплох. — Он останавливается в дверном проеме, выглядя почти невинно в мягких хлопковых трениках и футболке. Я смеюсь, несмотря на нервы, которые все еще заметны. — Я обещаю переодеваться в ванной, а не здесь, хорошо? Тогда тебе не придется беспокоиться о том, что ты увидишь меня голой. Как только слова покидают мой рот, я жалею о них. Вместо того чтобы снизить напряжение между нами, я только усилила его. Потому что теперь мы оба думаем обо мне голой, а это совершенно, совершенно не то, что я хотела бы, чтобы произошло в этот момент. Хадсон выглядит обескураженным секунду или три, но затем он прочищает горло и говорит: — Я буду иметь это в виду. И дам такое же обещание — в отношении себя, я имею в виду. — Ладно, хорошо. — Между нами воцаряется неловкая тишина, и я говорю то, что было у меня на уме с тех пор, как я вошла в эту комнату после ужина. — Ты можешь занять кровать. — Нет. — Хадсон выглядит оскорбленным. — Ты можешь занять ее. Очевидно. — Почему очевидно? Ты провел год в единственной кровати… — Это не совсем одно и то же, — перебивает он, и на его щеках появляется румянец, которого я никогда раньше не видела. — Да? — Я чувствую, как окончательно расслабляюсь, когда мы возвращаемся к нашему обычному режиму спарринга. — И почему именно так? — Потому что это ты разделила комнату! Ты отдала мне кровать. Я просто следовал правила. — О, хорошая попытка, — говорю я ему, фыркнув. — Ты спал на кровати в самую первую ночь, до того, как я разделила комнату. Он смотрит на меня так, словно у него на кончике языка уже готов ответ на мой аргумент, но в итоге он просто вздыхает, прислонившись плечом к ближайшей стене. — Просто займи кровать, ладно? Я буду спать на полу. Это так близко к признанию поражения, как я когда-либо слышала от Хадсона Вега, и часть меня хочет насладиться этим. Бог знает, возможно, это больше никогда не повторится. Но в то же время, я просто устала от этого спора. Я устала, я хочу спать, и мне кажется нелепым заставлять его спать на твердом деревянном полу, когда эта кровать достаточно большая, чтобы на ней с комфортом разместились четыре человека. Вот почему, несмотря на все свои нервы, я слышу, как говорю: — Знаешь, мы оба разумные, взрослые люди. Мы можем просто разделить кровать. — Прошу прощения. Я, должно быть, не расслышал тебя правильно. — Хадсон притворяется обеспокоенным. — А ты не боишься, что заразишься вампирскими замашками, если будешь спать рядом со мной? — Если бы я собиралась заразиться вампирскими замашками, как ты так красноречиво выразился, я уверена, что они бы у меня уже были, — отвечаю я, когда последние остатки адреналина от моей панической атаки рассеиваются, и я чувствую себя еще более измотанной, чем раньше. — Теперь ты собираешься лечь в эту кровать или мы собираемся провести остаток ночи, обсуждая, заразный ты или нет? — Могу заверить тебя, что я не заразен, — говорит Хадсон с оскорбленным фырканьем. — Ни в каком смысле. — Рада это слышать, — бормочу я, откидывая одеяло со своей стороны кровати и забираясь внутрь, пока не передумала. Когда он все еще не двинулся к кровати, я закатываю глаза и добавляю: — Я тоже, если тебе интересно. А потом я закрываю глаза и поворачиваюсь так, чтобы моя спина оказалась на середине кровати, решив притворяться спящей, пока Хадсон, наконец, не сдастся и не заберется в кровать. Но мы по-прежнему в тупике. Я в постели, отказываясь обсуждать вопросы дальше. Хадсон упирается плечом — и своим отношением — в стену, ожидая неизвестно чего. В конце концов, он должно быть признал, что устал так же, как и я, потому что он, наконец, двигается к кровати. Еще одно короткое колебание — я чувствую это, даже если не вижу — когда он встает у края кровати. Затем матрас прогибается, и я чувствую, как он ложиться рядом со мной. — Просто чтобы ты знал, я не обнимаюсь, — бросаю я через плечо, когда он устраивается в нескольких футах между нами. — Как же я переживу разочарование? — промурлыкал он. — Ты, наверное, все еще можешь пойти и найти Смоки, — поддразниваю я в ответ. Он наполовину задыхается, наполовину смеется. — В тебе есть настоящая злость, ты знаешь об этом? Я могла бы обидеться, но он говорит скорее забавно, чем раздраженно. — Я училась у лучших. Он снова фыркает от смеха, но больше ничего не говорит. Я жду несколько секунд, просто чтобы убедиться. Затем шепчу: — Спокойной ночи, Хадсон. Он не колеблется. — Спокойной ночи, Грейс. Спи спокойно. — Почему мне кажется, что никто из нас сегодня не сомкнет глаз?