Charm/Очарование

— Хадсон —

Когда я начинаю взбираться на очередную стену в бесконечном потоке скал, я наконец признаюсь себе, что никогда в жизни так не уставал. Даже когда я объявил голодовку, когда я был эмо в подростковом возрасте. Тогда я был уверен, что если буду продолжать ее достаточно долго, отец прекратит свои ежемесячные пытки. Если он знал, что я настолько ненавижу быть похороненным заживо, что готов подвергнуть свою жизнь опасности, чтобы остановить это, то, конечно, он положит этому конец. Хотя бы на некоторое время. Это не сработало. Но это преподало мне два урока. Во-первых, единственное, что мой отец когда-либо любил во мне, — это оружие, над которым он так усердно работал, чтобы превратить меня в него. И второе — опасно быть таким голодным. После того, как я продержался восемь месяцев на голодовке, я сорвался. Это было раннее утро, сразу после того, как отец поднял меня, и я все еще был немного взвинчен и дезориентирован. К тому же я был голоден. Одна из наших человеческих служанок убиралась в моей прихожей и уронила стеклянное блюдо. Когда она наклонилась, чтобы поднять его, то порезалась об один из осколков. Запах ее крови наполнил комнату, и я не смог сдержаться. Я набросился на нее. Каким-то образом я остановил себя, прежде чем осушить ее, но это было слишком близко. Даже знание того, что каждый человек, работающий в Суде, дает согласие на то, чтобы им кормились, не облегчает мою вину за этот инцидент. Она не сопротивлялась, даже не пыталась остановить меня. У меня было ее согласие. И все равно я чуть не убил ее. И все равно я чуть не взял слишком много. Тогда я восемь месяцев не питался. Теперь я прожил два с половиной года, сражался с драконом и пробежал более двухсот миль быстрее, чем когда-либо. Голод — это дикий зверь внутри меня, когтями впивающийся в мои внутренности. Он разрывает мою душу с каждым моим вдохом. Я могу держать его в узде, но не тогда, когда я пью из Грейс. Нет, если я попробую ее на вкус. Она думает, что я упрямлюсь, но она даже не представляет, что сейчас внутри меня. Я наконец-то добрался до половины стены, и я ищу вокруг достаточно глубокую опору для рук, чтобы использовать ее, чтобы подтянуть нас. Наконец, я нахожу её примерно в трех футах слева от того места, где я надеялся найти. Добавьте к этому, что она так высоко, что мне приходится напрягаться, чтобы дотянуться до нее, и я понимаю, что это будет трудная задача. Не невозможно — мало что не возможно, но и не легко. — Держись, — бормочу я Грейс, которая кивает так, что ее волосы с запахом клубники щекочут мне нос. Затем она делает, как я велел, и крепко обнимает меня. Что приводит лишь к тому, что она еще плотнее прижимается ко мне. Возможно, это не лучшее предложение с моей стороны. Но, опять же, я никогда не бываю на высоте, когда голоден. Тем не менее, предложение, которое она сделала мне сегодня днем, тронуло меня так, как мало что трогало. Она была так смущена, когда заговорила об этом, но она сделала это. Ради меня. Пока я ищу другую опору, я говорю себе, что не стоит слишком много думать об этом. Ведь я знаю, что это просто жалость с её стороны. Я не хочу жалости. Ни от кого, и уж точно не от Грейс. Не тогда, когда я знаю, что она никогда так не смотрела на моего брата. Нет, Джексон, она хочет, чтобы я питался от нее. Мне она позволит питаться из чувства долга. Вины. Жалости. Так много причин, по которым я не должен брать то, что она предлагает. Нет, не так, не буду. Я не возьму. Неважно, насколько я голоден или как хорошо она пахнет, когда прижимается ко мне. А пахнет она действительно хорошо. Конечно, есть запах молока таго, который никто не может упустить, но под ним, проходя по ее коже, есть другой, более тонкий аромат. Как цветы, корица и теплый летний воздух, который наполняет мои чувства с каждым вдохом. Она чувствует себя еще лучше, когда ее руки и ноги обвиваются вокруг меня, а ее прекрасные, идеальные изгибы прижимаются к моей спине. Черт. Я достаточно умен, чтобы понять, что не должен думать о ней в таком состоянии. Но я не знаю, действительно ли это у меня такие мысли или это голод внутри меня, заставляющий меня хотеть ее всеми способами, которыми я не должен. В большинстве дней мы едва ли друзья. Это не меняется от того, что последние два дня она лазила по мне, пока спала. И уж точно ничего не изменилось от того, что она предложила мне покормиться от нее. Все это доказывает, что она порядочный человек, что я и так знал. Может, немного ханжа и заноза в заднице, но все равно хороший человек. Это не значит, что она думает о моей коже, прижатой к ее коже, о моих клыках, скребущих по нежной коже ее горла перед тем, как я наконец проткну ее. Одна эта мысль нарушает мою концентрацию, мои пальцы выскальзывают из крошечной опоры, за которую мне наконец-то удалось ухватиться. Черт. Грейс издает тоненький крик, когда мы начинаем скользить вниз, но я не собираюсь позволить ни одному из нас упасть, поэтому я упираюсь рукой, которая все еще держится за стену. Кончики пальцев глубоко вонзаются в камень, чтобы удержать нас, пока я не смогу вернуться в исходное положение и подтянуть другую руку, чтобы помочь. Поскольку я слабее, чем обычно, это дается мне с большим трудом, чем следовало бы. Но в конце концов я привожу себя в положение, достаточное для продолжения подъема. Что я и делаю, одну руку за другой. И решаю, что пробуждение от того, что я чуть не упал со скалы, — это именно то, что мне нужно, чтобы не терять голову. Вместо того чтобы думать о локонах Грейс или о том, как она улыбается, или о том, какой веселой и забавной она может быть, мне просто нужно сосредоточиться на том, что все, что я чувствую, не является чем-то особенным. Не тогда, когда она не чувствует ничего подобного ко мне. И предложение, которое она мне сделала, тоже не особенное. Она сделала бы такое же предложение любому, кто в нем нуждается. Я не особенный для Грейс Фостер, и она не особенная для меня. Нет ничего хорошего в том, чтобы представить это как нечто большее, чем перемирие в военных действиях. Она влюблена в моего брата, а я всего лишь не очень приличная замена. Мне стоит помнить об этом. — Почти пришли, — пробормотала она. Ее дыхание обжигает мое ухо, но я игнорирую его — игнорирую ее — изо всех сил. Только так у нас есть шанс добраться до вершины.