Charm/Очарование

— Грейс —

— Что нам делать? — спрашиваю я Хадсона, когда паника охватывает меня. Он все еще спокоен — я пытаюсь сказать себе, что это хорошо, но правда в том, что Хадсон практически всегда спокоен, так что отсутствие его ужаса совершенно не влияет на то, в какой беде, по его мнению, мы сейчас находимся. Прежде чем он успевает ответить, Смоки издает самый жалкий вопль, который я когда-либо слышала от нее, а это о чем-то говорит. Она высвобождается из руки Хадсона и бросается к его ногам, держась так крепко, как только может. Он смотрит на меня с паникой в глазах, но я не знаю, что ему сказать. Если мы собираемся бежать, то брать с собой самую громкую из существующих теней, наверное, не стоит. В то же время, оставить ее здесь, похоже, будет нелегко. И просто может разбить ее маленькое сердечко. Мне знакомо это чувство. Парней Вега очень трудно забыть. Наконец, в отчаянии, Хадсон приседает рядом с ней и проводит рукой по ее маленькой спинке. — Все будет хорошо, — говорит он ей. — Я тоже буду скучать по тебе. Ее единственный ответ — броситься в его объятия и прижаться к нему еще крепче. Она не плачет — что удивительно, но, возможно, это потому, что она знает, что слезами этого не исправить. Ничто не исправит. Нервничая, я бросаю взгляд на край поляны. — Она слишком много шумит, Хадсон. — Я знаю об этом, Грейс, — отвечает он, разочарование сквозит в каждом слове. — Мне нужно идти, Смоки. Мне жаль. — Затем он наклоняется к ней и шепчет: — Я люблю тебя, — так тихо, что мне приходится напрячься, чтобы расслышать. Но опять же, может, в этом и был смысл. Я не должна была это слышать. Я уверена, что он не считает, что это хорошо для его образа, что он так нежно относится к маленькой тени, которая с ним поладила. И может быть, с его семьей — с матерью, которая так ужасно изуродовала Джексона, — это было бы не так. Но со мной? Это еще один признак того, что в этом парне гораздо больше, чем я могла себе представить, когда мы впервые очнулись в логове. Думаю, в нем гораздо больше, чем все думают. Внезапно в зарослях деревьев за поляной раздается шум. Голова Хадсона тут же поднимается, и он отпускает Смоки. — Иди, — говорит он ей. — Сейчас же! Она выглядит так, будто хочет возразить, но, видимо, понимает твердость его голоса, потому что начинает бежать через поляну к озеру, продолжая выть и плакать. Когда треск в подлеске становится громче, я смотрю на Хадсона и спрашиваю: — Что нам делать? — второй раз за эти несколько минут. — Бежать. Он не удосуживается спросить, хочу ли я, чтобы он нес меня, чтобы мы могли бежать. Вместо этого он просто взваливает очень тяжелый рюкзак на мои плечи и практически закидывает меня себе на спину. Как только я обхватываю его руками и ногами и он понимает, что я в безопасности, он взлетает так быстро, что я чуть не падаю. — Держись! — кричит он, и кажется, что он набирает скорость, потому что с каждым шагом мы несемся все быстрее, пока мир вокруг меня не превращается в сплошное пятно. Когда мы добегаем до деревьев на противоположном конце поляны, я оборачиваюсь назад — как раз вовремя, чтобы увидеть группу солдат, ворвавшихся на поляну. — Они нас видели? — спрашивает Хадсон, каким-то образом умудряясь бежать еще быстрее. — Они не направляются сюда, так что я так не думаю. — Хорошо. Я снова поворачиваюсь лицом вперед и кое-что понимаю. — Подожди! — говорю я ему. — Ты идешь не в том направлении! Арнст сказал, что мы должны идти через горы! — Я знаю, что он сказал. — Но он не делает ничего, чтобы повернуть назад. — Ты думаешь, он лжет? — спрашиваю я. — Зачем ему понадобилось предупреждать нас о тех парнях там, чтобы просто надуть нас? — Я не знаю, — мрачно отвечает Хадсон. — Но сейчас у меня не очень-то доверительное настроение. Справедливо. Я и сама не особо доверяю. — Так каков же план? Кроме того, чтобы бежать как черт. Он набирает еще большую скорость. — Это практически весь план. — Я боялась этого. Хадсон бежит без остановки на протяжении многих миль со мной в качестве своего личного рюкзака. Я стараюсь быть как можно легче, но в этой ситуации я мало что могу сделать — разве что крепко держаться, чтобы он не волновался, что я упаду. Я тоже не хочу об этом беспокоиться — не на таких скоростях. Впервые в жизни я понимаю, каково это — быть гонщиком Формулы-1, и должна сказать, что не понимаю, чем это так привлекательно. Не тогда, когда одна маленькая ошибка может означать мгновенную смерть. Однако от одной мысли об этом в глубине моего живота поднимается паника, и то, что я выхожу из себя, не поможет Хадсону. И уж точно не поможет нам обоим остаться в живых. Поэтому я отгоняю эту мысль и крепко держусь, не только за Хадсона, но и за свой личный контроль, и обещаю себе, что все почти закончилось. Что и произойдет в какой-то момент. Только не сейчас. Впервые с тех пор, как Мароли сказала мне, что у меня есть сила — магия — мне хочется, чтобы это было правдой. Если бы это было так, я бы нашла способ использовать ее, чтобы убрать приспешников Королевы Теней с нашей спины. Нашла бы способ использовать ее, чтобы сохранить Хадсона и меня в безопасности. Я не знаю, как долго Хадсон бежит. Время не кажется реальным, когда мир вокруг тебя — не более чем размытый поток света. Но в какой-то момент Хадсон замедляется настолько, что я замечаю расщелину в земле, широко и глубоко зияющую перед нами. Мое сердце бьется как отбойный молоток в груди, когда он снова набирает скорость, и я понимаю, что именно он планирует сделать. — Стоп, что ты делаешь… — Я обрываю его, когда он перепрыгивает через эту штуку, как чертова газель. А потом он перепрыгивает через другую трещину в земле, еще более широкую, чем первая. Я немного вскрикиваю — ничего не могу с этим поделать — и прижимаюсь лицом к его плечу. Есть вещи, которые девушке не нужно видеть. Особенно той, которая в гораздо большей степени зависит от гравитации, чем Хадсон. Мы в пути уже почти два часа, но наконец-то пробираемся через разбитую, усыпанную валунами местность. Мои руки и ноги полностью онемели, хотя я не хочу ничего говорить, не тогда, когда Хадсон делает тяжелую работу. Но я устала, и мне действительно не помешает передышка. Мне приходится задуматься, действительно ли Хадсон больше не может читать мои мысли, потому что он бежит еще пять минут или около того, прежде чем наконец остановиться, чтобы передохнуть. Это должно меня радовать, но разжать ноги после двухчасовой поездки — не то, что я бы назвала легким. Но я справляюсь — и, при небольшой поддержке Хадсона, даже умудряюсь не упасть на задницу, когда мои ноги снова оказываются на земле. Однако это было очень трудно, и Хадсон смотрит на меня с раскаянием. — Мне жаль. В следующий раз мы остановимся раньше, дадим тебе передохнуть. — Я больше беспокоюсь о тебе. — Впервые за все время Хадсон вспотел. Кроме того, он выглядит бледнее, чем обычно, его щеки слегка посерели, а обычно пышные красные губы приобрели тревожный синевато-фиолетовый оттенок. — Ты в порядке? — Я в порядке. — Он отмахнулся от моего беспокойства, как от пустяка. — Мне просто нужно передохнуть несколько минут. — Столько, сколько нужно, — говорю я ему, когда мы садимся на землю. И под словом «садимся» я подразумеваю «разваливаемся». Деревья вокруг нас такие же, как у озера — перевернутые, ветви упираются в землю, так что у нас не так много тени, чтобы спрятаться. Мы делаем все возможное, чтобы найти хоть немного защиты от беспрестанно бьющего солнца, но я уверена, что скоро сгорю. Или умру от жажды. Хотя… может, Арнст об этом подумал. Сидя, я дотягиваюсь до рюкзака и вытаскиваю его из-под головы Хадсона. — Эй! — ворчит он. — Я использовал ее… — Как подушку. — Я закатываю глаза. — У меня есть для нее лучшее применение. Он начинает еще больше меня доставать, но когда понимает, что я открыла сумку и роюсь в ней, перестает жаловаться. — Есть там что-нибудь полезное? — Да, вообще-то. — Я бросаю ему одну из шести бутылок с водой, которые Арнст упаковал для нас, и беру одну себе. — Только не выпей все за один раз, — дразню я. Хадсон просто откручивает крышку и выпивает половину содержимого одним длинным глотком. — А есть еще? — спрашивает он. — Да, несколько. Он просто кивает и допивает свою, затем ложится обратно на землю и закрывает глаза. Я волнуюсь за него. Я никогда раньше не видела его уставшим, а сейчас он выглядит очень, очень уставшим. Если честно, большую часть нашего знакомства мы провели в одной комнате, почти ничего не делая. Довольно трудно так устать. Но даже на ферме или после той драки с драконом он не выглядел так. Просто полностью измотанным. — Эй, — говорю я, когда проходит несколько долгих минут, а он не шевелится. — У тебя все хорошо? Он открывает один глаз и недоверчиво смотрит на меня. — Да. А что? — Я не знаю. Ты просто выглядишь… — Глаз снова закрывается. — Как будто я пробежал две сотни миль с человеком на спине? — В его тоне достаточно язвительности, чтобы я попятилась. Но я думаю, что это намеренно с его стороны — отвлекающий маневр, чтобы сбить меня со следа. Но я на это не куплюсь. Не сейчас, когда весь наш побег — сама наша безопасность — зависит от того, достаточно ли он здоров, чтобы преодолеть эти горы. Несколько раз Хадсон замедлялся настолько, что я могла сказать, что большую часть пути он бежал на север, но в конце концов он направился на восток к Адари. Я не знаю, как далеко мы от города, но по моим прикидкам, мы все еще находимся примерно в тридцати милях к западу и пятидесяти милях к северу — и между нами все еще находится изрезанный горный хребет. — Тебе нужно питаться. — В отличие от того, что было раньше у озера, это утверждение, а не вопрос. Он тяжело вздыхает. — Я в порядке. — Ты не в порядке. Очевидно. И я знаю, что была в Академии Кэтмир всего пару недель, но я ни разу не видела, чтобы вампир выглядел так, как ты сейчас. Это заставило его поспешно сесть. — Извини, если я не соответствую стандартам, установленным твоим драгоценным Джексоном. — Я не это имела в виду, и ты это знаешь! — говорю я ему. — Я просто беспокоюсь о тебе… — Да, ну, не надо. — Он поднимается на ноги и что? Я должна делать вид, что не замечаю, что он шатается взад-вперед? — Я справлюсь. — Почему ты такой упрямый? — требую я. — Неужели так трудно подумать о том, чтобы питаться от меня? Обещаю, я ничего не буду в это вкладывать. — Да, именно об этом я и беспокоюсь. — Он закатывает глаза. — Если ты не заметила, принцесса, мы в бегах. — Я прекрасно знаю об этом, — говорю я ему сквозь стиснутые зубы. Я не собираюсь с ним ругаться. Я не собираюсь с ним ругаться. Я не собираюсь с ним ругаться. Я делаю эти несколько слов своей новой мантрой, делая глубокий вдох и медленно выдыхая. — Я также знаю, что ты делаешь всю тяжелую работу во время этого побега, а это значит, что тебе нужно восполнять энергию, которую ты тратишь. Это просто элементарная наука. — Это так, — соглашается он. — Знаешь, что еще является базовой наукой? — Он показывает на небо. — Гребаное солнце, которое никогда не заходит в этом гребаном царстве. И поскольку ты, очевидно, эксперт по вампирам после целых двух недель в Кэтмире, скажи мне, пожалуйста, как этот твой план питания должен работать, если солнце никогда не заходит. О, черт. Я моргнула, глядя на него. — Я забыла о том, что нельзя выходить на солнце, когда пьешь человеческую кровь. — Да, видимо. — Он засовывает руки в карманы и смотрит на горы, челюсть сжата. — Но у нас все еще есть проблема. Ты не пройдешь весь путь через горы, если не поешь. Не навредив себе. — Я в курсе. Как только мы войдем в горы, я уверен, что там будет какая-нибудь дикая природа или что-то, из чего я смогу пить. Все будет в порядке. — Он не в восторге, и я его не виню. Пить из какого-нибудь дикого животного, на которое мы случайно наткнемся, для него, наверное, звучит так же аппетитно, как для меня — есть. Но отчаянные времена — отчаянные меры. По крайней мере, Хадсон признает проблему и понимает, что мы должны с ней справиться. Вот что важно. — Ты готова идти? — спрашивает Хадсон, подбирая свою выброшенную ранее бутылку с водой. — Да. Хочешь, я немного пройдусь? — Он смотрит на горы, вырисовывающиеся перед нами, большие, темно-фиолетовые и пугающие, как черт, а затем снова на меня с небольшой ухмылкой на лице. И я понимаю. Правда, понимаю. Даже настолько плохая в ходьбе, как я, может сказать, что в этих горах много отвесных скал, на которые нужно взбираться, а не идти пешком. А учитывая, что у нас нет абсолютно никакого альпинистского снаряжения, я на девяносто процентов уверена, что умру в первый же час. Но я все равно хочу попробовать — особенно если Хадсон будет внизу, чтобы поймать меня, когда я упаду, а я абсолютно не сомневаюсь, что он это сделает. Возможно, не один раз. — Не волнуйся об этом, Грейс, — говорит он через секунду. — Я пока не собираюсь на тебя падать. — Я рада это слышать, — сухо отвечаю я. — Учитывая, что если ты это сделаешь, мы оба свалимся с этой горы. — Разве ты не слышала? Тебя убьет не падение. А… — Отскок, — говорю я в то же время. — Да, я никогда не верила в это. Он смеется. — Я тоже, вообще-то. — Затем он приседает. — Ваша колесница, миледи? — Только ты мог назвать себя колесницей, — фыркнула я, закидывая рюкзак на спину и забираясь. — А как я должен себя называть? — мягко спрашивает он. — Феррари? Я смеюсь, обхватывая его руками и ногами, и не обращаю внимания на то, как мои колени протестуют против еще нескольких часов в таком положении. Не так сильно, как они будут протестовать после того, как я скачусь с горы раз или десять, но все же. Они недовольны. Совсем. — И что теперь? — спрашиваю я, когда чувствую себя настолько уверенно, насколько это возможно. — Теперь мы взбираемся на гору, — говорит Хадсон. И приступает именно к этому.