Charm/Очарование

— Грейс —

— Я не понимаю, — говорит Хадсон, в его голосе слышится разочарование, когда его пятое кольцо отскакивает от бутылки и летит за пределы площадки. — Это кольцо должно было попасть в верхнюю часть. — Должно было бы, могло бы, — говорю я ему, выстраиваясь в очередь для своей очереди. Все знают, что эта игра подстроена, но когда я была младше, отец Хизер научил нас трюку, который почти никогда не подводит. Вы просто выстраиваете кольцо в линию с бутылкой, на которую хотите, чтобы оно приземлилось, затем делаете два шага вправо. И вместо того, чтобы подбрасывать кольцо вверх, чтобы оно опустилось и приземлилось на бутылку, вы бросаете его горизонтально. Если звезды сойдутся, и удача будет с вами, оно отскочит от бутылки, находящейся в двух шагах от той, на которую вы нацелились, закрутится и приземлится прямо на вашу бутылку. — Хотите несколько советов, юная леди? — спрашивает старик, управляющий игрой, когда я беру свои пять колец. — Думаю, я знаю, что делать, — отвечаю я, мило улыбаясь ему. Затем я отхожу назад и пускаю первое кольцо. Оно попадает точно в ту бутылку, в которую я целилась, падает сверху и огибает горлышко бутылки. — Отличная работа! — Мужчина делает отметку на доске мелом. — Один. — Покажи мне, как ты это сделала, — говорит Хадсон, сузив глаза, изучая меня. — О, смотри! Это Луми! — говорю я ему и, когда он поворачивается, чтобы посмотреть, я пускаю в полет второе кольцо. И с удовлетворением наблюдаю, как оно тоже кружит вокруг горлышка бутылки. — Серьезно? — требует Хадсон, и я не знаю, жалуется ли он на тот факт, что я победила два раза из двух, или на то, что я разыграла грязный трюк, чтобы он не следил за мной. И, честно говоря, мне все равно. Все справедливо в любви и бросках колец. Особенно в бросании колец. — Вы можете три из трех? — спрашивает карнавальный зазывала, и теперь он выглядит гораздо более заинтересованным во мне. — Я могу пять из пяти, — говорю я ему. И поворачиваюсь спиной так, чтобы заслонить Хадсону обзор, когда бросаю третье кольцо. — Три из трех, — пробормотал Хадсон. Я бросаю четвертое и пятое, одно за другим, и на этот раз я не пытаюсь скрыть, что делаю. Они оба приземляются на горлышки бутылок, и карнавальный парень кричит: — Хорошая работа! Я никогда такого не видел. Хадсон просто хлопает, на его лице появляется широкая ухмылка, которая заставляет меня тоже ухмыляться. — Какой приз вы хотите? — спрашивает карнавальщик. — Вы можете получить все, что угодно. Я смотрю на разные чучела животных, но на самом деле я хочу только одно. — Цветочная корона, — говорю я, указывая на выбранную мной корону. — Вы получаете одну за каждые два кольца, — говорит он мне. — Так вы хотите еще одну? — Вообще-то, да. Он протягивает мне обе, и я надеваю одну себе на голову, затем наклоняюсь и кладу другую на голову Смоки. Она визжит и кружится, и я выпрямляюсь со смехом. Я улыбаюсь Хадсону, и он выглядит так, будто собирается что-то сказать, но качает головой. Вместо этого он немного поправляет корону и гладит Смоки по щеке раз, два. Затем он берет меня за руку и идет к следующей игре. — Злые клоуны — моя игра, — говорит он. — Я чувствую это. У меня не хватает духу сказать ему, что они утяжелены снизу, поэтому их почти невозможно опрокинуть. С другой стороны, он вампир, так что, может быть… Через пятнадцать секунд я решаю, что в вампирах что-то есть, учитывая, что он только что ударил мячом первого клоуна в очереди и вывел из строя весь ряд. — Это, хм-м, очень впечатляет, молодой человек, — говорит парень, управляющий будкой. — Какой приз вы хотите? Хадсон смотрит на чашу перед собой. — У меня еще два шара. — Ага, — рявкает, и этот факт не вызывает у него особого восторга. Он также делает большой шаг назад, когда Хадсон готовится к броску. Он попадает три раза из трех и выбирает в качестве приза гигантского единорога, которого с улыбкой вручает мне. — Я же говорил, что «Злые клоуны» — это моя игра. — Должно быть, они почувствовали родственную душу, — фыркаю я, но обнимаю единорога еще крепче. — Как мне его назвать? — Я не знаю. — Он снова выглядит озадаченным, и я понимаю, что у него, вероятно, никогда раньше не было чучела животного или любого другого животного, которому он мог бы дать имя. Боже, у него была такая одинокая жизнь. Стоит ли удивляться, что он никому не доверяет? — Ну, с именами нельзя торопиться, — говорю я ему. — Мне придется подумать над этим. — Что нам теперь делать? — спрашивает он после того, как мы прошли через все карнавальные игры. На фестивале есть еще несколько моих любимых, но я не предлагаю в них играть, потому что не хочу тратить деньги, которые у нас остались. Одна-две игры, чтобы показать Хадсону, что это такое, конечно хорошо. Если больше, то я чувствую себя транжирой. В конце концов, только у одного из нас есть постоянный доход. — Может попытаемся найти остальных? — предлагаю я. — Конечно. — Он поворачивает нас обратно к главной площади, стараясь, чтобы его шаг не был впереди моего, гораздо более короткого. Когда мы проходим через толпу людей на площади, молодая женщина, идущая с самой очаровательной маленькой девочкой с фиолетовыми косичками, которая ест фиолетовую сахарную вату, машет Хадсону рукой и кричит сквозь музыку: — Эй там, мистер Ви! Затем ее маленькая девочка срывается с места и подбегает к Хадсону, чтобы обхватить его талию своими липкими руками, усеянными сахарной ватой. Хадсон тянется вниз и поправляет одну из ее косичек, а затем ухмыляется. — Ну здравствуй, мисс Иледа. Мама девочки подбегает к ней и качает головой, оттаскивая дочь от Хадсона. — Так, так, Иледа, не надо липнуть к мистеру Ви. Иледа делает шаг назад и подбрасывает в воздух палочку с пушистой сладостью на ней, спрашивая Хадсона: — Хотите сахарной ваты, мистер Ви? Хадсон напрягается, и я понимаю, что он задевает чувства маленькой девочки болью в животе, которую вызовет у него это лакомство. Я наклоняюсь вперед и спрашиваю: — Ты не возражаешь, если я возьму немного? У Хадсона аллергия на сахар, помнишь? Девочка кивает и одаривает меня большой зубастой ухмылкой, когда я отрываю кусочек и кладу его себе в рот. Я благодарю ее, и Хадсон говорит, что увидится с ней на следующей неделе на уроке, затем машет рукой и берет меня за руку, чтобы повести дальше на площадь. Моя рука, вероятно, липкая от угощения, но он, кажется, не возражает, и я не говорю об этом. Его сильные пальцы обхватывают мои, и я слегка сжимаю их в ответ, пока мы вместе пробираемся сквозь толпу. Мы находим трубадуров именно там, где и следовало ожидать, в центре самой большой толпы на площади. Луми и Оребон играют, Каоимхе поет, а все вокруг смеются и танцуют. Оребон замечает нас в толпе и машет рукой, но он не пропускает ни одной ноты. И остальные тоже, хотя они широко улыбаются. Вокруг меня люди танцуют, аплодируют и бросают деньги в открытый футляр для инструментов, лежащий у ног Луми и Каоимхе. Я тоже начинаю танцевать. Раскачиваюсь, кружусь и пританцовываю на месте. Я пытаюсь уговорить Хадсона тоже потанцевать со мной, но он упорно отказывается. Кроме того, что он протягивает мне руку, чтобы я могла за нее ухватиться, пока кружусь, он совершенно не заинтересован в том, чтобы быть моим партнером по танцам. Чем дольше мы там находимся, тем более шумной становится толпа. Все в отличном настроении, поэтому никто не расстраивается и не злится, когда их толкают или сбивают с ног танцующие люди. Но я вижу, что Хадсон становится все более бдительным, чем громче и пьянее становится толпа. И когда кто-то падает спиной вперед на меня, отчего я лечу вперед, Хадсону надоедает окончательно. Он осторожно берет меня за руку и медленно перемещает нас, пока мы не оказываемся на краю толпы. Более того, он устраивает все так, что он оказывается внутри толпы, а я снаружи, так что я могу свободно танцевать, кружиться и делать все, что захочу, а он использует свое тело как стену, чтобы держать меня в безопасности. И я чувствую себя в безопасности, в большей безопасности, чем когда-либо в подобной ситуации. Хадсон не отнимает у меня право выбора. Он не пытается уговорить меня уйти или вырвать контроль из моих рук. Вместо этого он делает все возможное, чтобы сделать ситуацию настолько комфортной, насколько это возможно для меня, но при этом дает мне право на то, что мы делаем. Никто никогда не делал этого для меня, даже Джексон, который постоянно хочет защитить меня, убедившись, что я изменила свое поведение. Хадсон просто заботится о том, чтобы у меня было пространство и безопасность, чтобы я делала то, что хочу, когда хочу. Это заставляет меня любить его еще больше. Может быть, поэтому в промежутке между окончанием одной песни и началом другой я беру его за руку и говорю: — Давай найдем более тихое место, чтобы пообщаться. Только ты и я.