Charm/Очарование

— Грейс —

Именно этим я и занимаюсь всю следующую неделю. С помощью Хадсона, с помощью Каоимхе, даже с помощью Ньяза. Я тренируюсь превращаться в горгулью и снова превращаться в человека. Практикую превращение в горгулью, практикую превращение в человека. Снова и снова, снова и снова. Иногда это происходит легко, а иногда я вообще не могу этого сделать. Иногда я застреваю в камне на час или больше. Но мне всегда удается найти дорогу назад, и в конце концов я застреваю все реже и реже. И да, я знаю, что быть горгульей — это нечто большее, чем просто превращаться в камень и обратно, но это хорошее начало. Тем более что я еще не совсем готова к попыткам разобраться с полетами. Я до сих пор помню, как превратилась в камень и случайно насадила дракона на свои руки. Меньше всего я хочу, чтобы это произошло с человеком. Или чтобы я упала и раздавила какого-нибудь ничего не подозревающего прохожего. Нет, контроль над моими горгульими сменами — это определенно первоочередная задача. Потом я буду беспокоиться об остальном. Конечно, когда я застреваю, это всегда происходит в неудобные моменты. Например, когда у меня планы с Хадсоном. Или когда мне нужно попасть на работу. Или когда я встречаюсь с другом. Так было и сегодня, и именно поэтому я опоздала на пятнадцать минут, когда наконец-то устроилась рядом с Каоимхе за крошечным столиком в ресторане, который обычно не по карману нам. Но она пригласила меня, сказала, что у нее есть деньги на обед, и вот я здесь — хотя и с пятнадцатиминутным опозданием. — Прости, прости! — говорю я ей, беря воду со стола и делая долгий глоток. Быть застывшей в камне — это работа, вызывающая жажду. — Не беспокойся, — говорит она мне с ухмылкой. — Я подумала, что дам тебе еще двадцать минут, а потом приду за тобой. Плюс в том, что ты очень хороший слушатель, когда ты в камне. — Так говорит Ньяз. — Я делаю еще один глоток. — Итак, мы знаем, как проходит практика горгулий. — Каоимхе ухмыляется. — Как работа? — Вообще-то, все идет очень хорошо. Оказывается, я умею «продавать безделушки». — Я поставила воздушные кавычки. — Это здорово, потому что я люблю продавать людям украшения. Видеть, как они улыбаются. Это хорошая работа. Она улыбается приближающемуся официанту. — Я бы хотела бокал ларанфаде, — говорит она ему. — Тяжелый. — Что это значит? — спрашиваю я. Даже после четырех месяцев в Адари я все еще узнаю кое-что о еде и обычаях. — Я хочу, чтобы он был скорее сладким, чем кислым, — отвечает она, улыбаясь мне так, будто это лучший день в ее жизни. — Вообще-то, принесите нам два таких, — говорит она официанту. — Мы празднуем. — Что именно мы празднуем? — спрашиваю я. Потому что приближающийся фестиваль звездопада с приближающимся нападением драконов — это определенно не то, о чем я готова даже думать, не говоря уже о праздновании. — Что, обед с одной из моих лучших подруг — недостаточная причина? — спрашивает она, подняв брови. — Этой причины достаточно для овощной палочки-гриль из тележки в парке. Это, — говорю я, оглядываясь вокруг, — совсем другой уровень. Официант незаметно приносит наши напитки, и, отдав ему наш заказ, Каоимхе поднимает свой бокал и говорит: — За совсем другие уровни. — Не знаю, хочу ли я выпить за это, — отвечаю я, обдумывая то, что мне известно о ее скрытых мотивах. — Давай, живи рисковано. Сегодня мы празднуем жизнь. — Она смешивает свой бокал с моим и делает большой глоток, прежде чем продолжить. — Как Хадсон? — Как всегда, — отвечаю я настороженно. — Очень хорошо. Она закатывает глаза. — Я спрашивала не об этом, и ты это знаешь. Разве подруги не делятся информацией о парнях там, откуда ты родом? Мне нужны подробности! — Детали не изменились с тех пор, как мы говорили о них — о нем — две недели назад. Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать? — Он все еще держит тебя в напряжении? — спросила она, подергивая бровями. — В хорошем смысле, я имею в виду? Я вспоминаю, чем занималась утром, и чувствую, как краснею. — О, вот оно! — ворчит Каоимхе. — Давай, выкладывай! — Я бы хотела, чтобы было чем поделиться. — Я вздыхаю. — Я провела утро, наблюдая, как он складывает носки. Она моргает мне в ответ. — И это заставило тебя покраснеть только что? Я смотрю в окно. Смотрю на светильник. Переставляю столовое серебро. Но Каоимхе не понимает намеков. Она скрещивает руки и просто ждет, пока я не выдохну и не признаюсь: — Он сделал это в одних трениках. — В трениках жарко и неспокойно? — спрашивает она. И мне приходится закатить глаза. — На нем не было рубашки. Каоимхе смеется. Громко. Когда она успокаивается, я решаю, что, возможно, «разглагольствования подружки» — это именно то, что мне нужно для снятия напряжения, и я начинаю. — Он никогда не носит рубашки! Это так раздражает! Глаза Каоимхе блестят, и она наклоняется вперед. — Расскажи мне больше. Я делаю глубокий вдох и рассказываю ей. Все. Как Хадсон стал ходить без рубашки каждую минуту, когда он в нашей комнате. Даже когда мы просто гуляем и играем со Смоки. Как будто он знает, что я не могу отвести взгляд от его шелковистой кожи и мышц спины. И даже не напоминайте мне про его пресс! — И ты просила его надеть рубашку, а он не хочет? — спрашивает Каоимхе. — Конечно, нет. — Не в этом дело. — Солнце всегда на улице. Ему жарко. Она кивает. — Значит, ты тоже не носишь одежду. Чтобы не зажариться. Я фыркаю. — Конечно, я всегда одета! Не так уж и жарко. Моя подруга лишь понимающе улыбается мне. Я ненавижу, когда она права. Хадсон не делает этого специально. Я знаю, что это не так. И он надел бы рубашку, если бы я попросила. Ему просто удобно жить в своем собственном пространстве. Возможно, именно так он проводил время, когда был дома. Я простонала. — Не могла бы ты начать встречаться с кем-нибудь, чтобы мы могли поговорить о настоящей личной жизни, а не об этом страдании, с которым я сейчас живу? — О, пожалуйста. — Она машет рукой. — Была там, сделала это. Выяснилось, что хруст не стоит чипсов с пацони. — Я даже не знаю, что это значит. — Конечно, знаешь, — говорит она, делая еще один глоток своего напитка. — Ты одна из счастливчиков. — Кто получает хруст и чипс пацони? — сухо спрашиваю я. — Каждый получает хруст вместе с чипсом пацони. Просто большинство пацони очень, очень горькие — и очень, очень сухие, и их не стоит есть. Официант приносит наш пуспус, и тарелки посыпают какой-то приправой, которая вкусно пахнет. Я с ухмылкой отправляю в рот. Затем, закончив жевать, я поднимаю бровь и спрашиваю: — Так ты хочешь сказать, что Хадсон сухой и горький? — Нет, но если подходит… — Она пожимает плечами. — Эй! Это хороший вид сухости, и с каждым днем он становится все менее горьким. — Я не знаю. — Она бросает на меня злобный взгляд. — Моя подруга не хочет этим делиться. — Я уже сказала тебе. Делиться нечем. — Она смеется. — Пожалуйста. Всегда есть чем поделиться. Я видела, как этот парень смотрит на тебя. — Да ну? — Теперь она привлекла мое внимание. — Как он смотрит на меня? Улыбка Каоимхе исчезает. — Как будто он хочет заниматься этим до конца своей бессмертной жизни, — серьезно отвечает она. — Дай мне передохнуть. — Я закатываю глаза. — Ты не можешь понять все это по одному лишь взгляду. Она выглядит оскорбленной. — Конечно, могу. Как артист, я провожу свою жизнь, читая зал. И этот парень на сто процентов угадал с тобой. От ее слов внутри меня расцветает тепло. Я не знаю, правда это или нет — несмотря на то, что она говорит о своих способностях, Хадсон в большинстве случаев может быть закрытой книгой, — но я вдруг понимаю, что хочу, чтобы это было так. Я хочу, чтобы Хадсон хотел меня… так, как я хочу его. Не просто как человека, с которым можно проводить время. Не только для того, чтобы целоваться. Я хочу его. Может быть, именно поэтому я кладу в рот еще один пуспус и решаю, что здесь и сейчас мы с Хадсоном наконец-то поговорим об этом.