Charm/Очарование

— Грейс —

Оказывается, мне недолго осталось ждать. Не тогда, когда я предлагаю себя яростному, разочарованному вампиру. И не тогда, когда этот вампир находится достаточно близко, чтобы видеть, как отчаянно я хочу дать то, что он так неистово хочет взять. — Грейс. — Это не только мольба, но и предупреждение, и я слышу правду в дрожи его голоса. Правду, которая ускользала от меня неделями. Хадсон нуждается во мне так же, как и я в нем — он просто боится. И я понимаю это. Понимаю. Честно говоря, я не могу поверить, что не видела этого раньше. Я читала его дневники. Я знаю, как его отец всю жизнь давал ему вещи, которые он любил, а потом забирал их. Но именно так работает страх, не так ли? Он коварен, подбирается к тебе из всех темных уголков твоей души, в которые ты предпочитаешь не заглядывать слишком глубоко. Но чем больше ты пытаешься игнорировать его, тем глубже он впивается в тебя своими когтями. Пока ты не перестанешь бояться. Ты растерзан. Хадсон заслуживает того, кто готов шагнуть в темноту вместе с ним. — Возьми это, — повторяю я, потому что сегодня во мне нет милосердия, и, когда дело касается этого вампира, я уже давно оставила всякий намек на осторожность. Если он не знал этого раньше, то теперь точно узнает. — Зачем ты это делаешь? — Его голос ломается на последних двух словах. — Я уже сказала тебе, зачем. Вопрос только в том, почему ты не принимаешь мое предложение? — Я не… — Он отступает назад. — Принимаешь, — говорю я ему, шагая вперед, следуя за ним в тень. На этот раз, когда он не отступает, я воспринимаю это как знак того, что мне нужно подойти к нему еще ближе. Затем я поднимаю руку и провожу большим пальцем по его нижней губе достаточно сильно, чтобы его губы слегка разошлись. Его клыки опустились — я вижу их — и это последний знак. Последнее маленькое доказательство, которое мне было нужно, чтобы довести дело до конца. И вместо того, чтобы отступить, вместо того, чтобы быть хорошей девочкой Грейс, я делаю то, что так хотела сделать уже несколько недель. Месяцев. Я засовываю большой палец ему в рот и намеренно прокалываю кожу острым как бритва кончиком его клыка. Я знаю, что будет, как только моя кровь коснется его языка. Его и без того огромные зрачки мгновенно расширяются, в тот же миг он ослабляет напряжение, которое держал в себе с тех пор, как я вошла в комнату. Хадсон с рычанием хватает меня за руки и переворачивает нас, пока я не оказываюсь прижатой к стене, глядя вниз на разъяренного вампира, вырвавшегося далеко за пределы своих возможностей. Из-за меня. Потому что это то, что я планировала сделать, то, что я хотела сделать. Потому что в наши дни это единственный способ, которым Хадсон действительно разговаривает со мной. Это определенно единственный способ сделать то, в чем мы оба так отчаянно нуждаемся. И все же он находит время — заботу — чтобы сказать: — Скажи мне, если ты этого не хочешь. — Я хочу этого, — отвечаю я, мои руки скользят по его гладкой спине, чтобы запутаться в его волосах. — Я хочу тебя. Должно быть, это ответ, который ему нужен, ответ, которого он ждал, потому что я едва успеваю произнести последнее слово, как он подается вперед и кусает меня со звуком, очень похожим на рев. Его зубы прорезают мою кожу, мою вену, с силой, которая заставляет меня оттолкнуться от стены и вцепиться в него. И когда он начинает питаться, это все и ничего, как и в другие разы, когда он кусал меня. Тепло не дрожит по моим нервным окончаниям — оно обжигает каждый дюйм меня. Электричество не колет кожу — оно пронзает меня с силой ракеты. Желание не скручивается в моем животе — оно бьет меня. И затем оно делает это снова. И снова. И снова. Пока мои руки не запутываются в волосах Хадсона и не дергают их, пока мои ноги не обвиваются вокруг его бедер. И все равно он пьет, длинными, сексуальными рывками, от которых мое дыхание прерывается, а сердце бьется слишком быстро. — Пожалуйста, — бормочу я, когда он наконец отстраняется и вылизывает дорожку по моей коже. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Но он уже целует меня в горло, оттягивая воротник моей рубашки, чтобы получить доступ. — Чего ты хочешь, Грейс? — спрашивает он таким глубоким голосом, что мне приходится напрягаться, чтобы разобрать слова. А может, это не он. Может быть, дело в том, что все внутри рухнуло, и единственное, что я могу сказать, это: — Еще. Я хочу больше. Я хочу тебя. Я хочу… всего. Хадсон низко стонет, и я думаю, что в его мозгу тоже произошло короткое замыкание, потому что он замирает, как будто не знает, что делать в первую очередь. Как будто он полностью ошеломлен. Но потом он шепчет: — Ты уверена? — касаясь чувствительной кожи за моим ухом, и я понимаю, что это просто Хадсон. Просто заботится обо мне так, как он всегда это делает. Только мне сейчас не нужна забота. Мне просто нужно, чтобы меня взяли. — Конечно, я уверена, — рычу я, хватая в кулак его волосы и откидывая его голову назад, чтобы наши взгляды встретились. — Я хочу тебя, Хадсон Вега, я хочу нас — больше, чем я когда-либо хотела чего-либо в своей жизни. Секунду, две, Хадсон ничего не говорит. Он не двигается. На самом деле, я уверена, что он даже не дышит. Но потом, внезапно, он отталкивает нас от стены и удерживает меня одной рукой, а другой сдирает мою рубашку через голову. И точно так же его рот везде. Скачет по моей челюсти. Прлизывает путь за моим ухом. Наносит долгие, затяжные поцелуи на ключицы, прежде чем спуститься ниже. Когда он это делает, я откидываю голову назад и выгибаю позвоночник, чтобы дать ему бодьший доступ. Чтобы дать ему все. Мы живем вместе уже, кажется, целую вечность. Мы наблюдали друг за другом месяцами и танцевали друг вокруг друга неделями. После всего этого времени, после всех этих украденных взглядов, его рот на моей груди кажется самовозгоранием. Его руки на моей коже похожи на обещание, которое наконец-то выполнено. Но я хочу этого. Мне нужно прикоснуться к нему, почувствовать его тело под своими кончиками пальцев, руками, губами. В моих руках уже его рубашка, и я пытаюсь стянуть ее с его головы так же, как он с моей. Но Хадсон не двигается. Его рот мечется по моей коже, и он дает понять, что не собирается двигаться в ближайшее время. Когда я пытаюсь отодвинуться назад, чтобы между нами было достаточно места, чтобы я могла снять с него рубашку, он рычит во все горло и просто следует за мной, его губы не покидают мою кожу. Это означает, что мне остается только одно — потому что ждать больше ни секунды — не вариант. Вместо этого я тянусь глубоко внутрь себя, на мгновение провожу рукой по платиновым нитям и, используя силу горгульи, срываю с него рубашку. Его глаза расширяются, и он усмехается, даже когда воздух вокруг нас трещит от отчаяния, сжигающего нас обоих. — Ты неплохо держишься на нитях, — поддразнивает он, избавляясь от последних остатков рубашки. — Я собираюсь продолжать становиться лучше, — отвечаю я, думая о паутине цветов глубоко внутри меня. — Их так много, и мне придется это сделать, если я хочу разобраться во всех. Его ухмылка становится мягкой. — Я так рад, что ты не против брачных уз. Я волновался, что ты будешь расстроена или разочарована. Он снова наклоняет голову, возвращается к облизыванию и поцелуям моей кожи. Но я не чувствую этого, не чувствую его. Я слишком занята, пытаясь осмыслить слова, которые только что вырвались из его рта. Но я не могу. Они не имеют для меня абсолютно никакого смысла. — Что ты сказал? — спрашиваю я, потому что уверена, что не расслышала его слов правильно. Да и не могла. Он поднимает на меня смущенный взгляд. — Я сказал, что рад, что ты не расстроена тем, что связана со мной. — Связана с тобой? — повторила я, когда шок ударил меня прямо в грудь. — Мы связаны? — Я думал, ты знаешь, — говорит он, настороженность постепенно сменяется жаром в его взгляде. — Что значит, ты думал, что я знаю? — Я трясу его за плечи, отталкиваю его назад, чтобы я могла стоять, не чувствуя его горячего, твердого тела на своем. — Откуда мне знать? — Это одна из ниточек, на которые ты постоянно смотришь, — отвечает он, как будто это самая очевидная вещь в мире. Но это совершенно не так. — Какая нить? — требую я, и теперь я начинаю злиться. Тот факт, что он все еще смотрит на мое тело и очень явно думает о том, чтобы прикоснуться ко мне, вместо того, чтобы обратить внимание на то, как я расстроена, не помогает делу. — Ярко-синяя. Ее трудно не заметить. — Он прав. Ее трудно не заметить. Я определенно заметила, но это не значит, что я знала, что это такое. Осознание того, что он, очевидно, знает это уже некоторое время, заставляет меня чувствовать себя по-разному, и ни одно из состояний не является хорошим. — Почему ты мне не сказал? — требую я, двигаясь так, чтобы больше не быть зажатой между ним и стеной. — Как давно ты знаешь? Когда он не отвечает сразу, я начинаю волноваться. — Так долго? — кричу я. — Так долго, что ты даже не хочешь сказать мне, как долго? — Давно, ясно? Я давно знаю. — Давно? — Я вскидываю руки вверх. — И ты не подумал, что, возможно, тебе стоит рассказать мне об этом? — Зачем мне тебе об этом рассказывать? — рычит он. — Не похоже, чтобы ты была заинтересована в разговоре об этом. — Что это вообще значит? Я бросалась на тебя неделями, а ты даже не удостаивал меня своим вниманием! — Так вот как ты называешь то, что ты делала? — Он приподнял бровь. — Бросалась на меня? — Я сказала тебе, что хочу взобраться на тебя, как на дерево! Это чертовски очевидно. — Говорила, да. Но ты никогда даже не задумывалась о том, что означает это чувство, верно? Идея спаривания со мной настолько выходит за рамки твоего мышления, что тебе даже в голову не приходило, что мы можем быть друзьями. — Он расстроенно проводит рукой по волосам. — Как ты думаешь, что я чувствую? — Я не знаю, — отвечаю я. — Потому что ты никогда не говоришь мне о своих чувствах. — Не говори мне эту чушь. Я никогда не говорю тебе, потому что ты не хочешь знать. — Правда? — Я скрещиваю руки на груди в жесте «делай, что хочешь». — Пожалуйста, о великий Хадсон Вега, скажи мне, что ты на самом деле чувствуешь ко мне. Его глаза сужаются. — Мне это не нужно. — Конечно, не нужно, — усмехаюсь я. — Зачем тебе это, если ты можешь использовать это как еще один предлог, чтобы избежать разговора со мной. — Так это теперь моя вина? — недоверчиво спрашивает он. — Ну, уж точно не моя, — говорю я ему с сарказмом. — Все, что тебе нужно сделать, это сказать мне, что ты чувствуешь, но ты не можешь этого сделать. Ты не сделаешь этого. — Я люблю тебя! — рычит он.