Charm/Очарование

— Грейс —

— Что это значит? Что ты не можешь больше терпеть ни секунды? — Так же, как и это, борьба исчезла из Хадсона, и на ее месте осталась тихая тревога, которая подчеркивает все то, что я только что пыталась ему сказать. — Это значит, что ты должен понять, что я не собираюсь смотреть, как это происходит, Хадсон. Что мы вместе, несмотря ни на что. — Ты не знаешь, что говоришь, — говорит он. — Конечно, я знаю, что говорю! — говорю я ему. — Как ты можешь думать иначе после всего, через что мы прошли? И тогда, поскольку я наконец-то заставила Хадсона не пытаться убежать от разговора, я задаю единственный вопрос, который неделями бился в моей груди как барабан. — Я тебе больше не нужна? Он смеется, но в этом нет ни капли юмора. — Так вот о чем ты думаешь? — А о чем еще я должна думать? — требую я. — Ты мне ничего не рассказываешь. — Я рассказываю тебе все, Грейс, — огрызается он. — Я ежедневно разрушаю свою гребаную гордость ради тебя. Даю тебе все, что ты хочешь, а ты даже не просишь об этом. И все равно, этого недостаточно? Ого. — Я никогда не просила об этом! — Конечно, не просила, — говорит он, его ярко-голубые глаза горят яростью изнутри. — Ты все еще не можешь заставить себя сказать, чего ты хочешь? — Это не… — Я прерываюсь, когда он скрещивает руки на груди и прислоняется плечом к стене. Это его оборонительная поза, поза «я не позволю тебе причинить мне боль», и, видя ее сейчас, направленную на меня после всего этого времени, я запинаюсь. Более того, это заставляет меня испытывать стыд. Потому что все это время, когда я была так уверена, что знаю его лучше, чем кто-либо другой, мне никогда не приходило в голову, что он знает меня так же. Что он давал мне пространство, чтобы решить, чего я хочу — кого я хочу. Как бы я ни знала в своем сердце, что то, что у меня было с Джексоном, было особенным, я уже давно уверена, что это меркнет по сравнению с тем, что я чувствую к Хадсону. Джексон знал лучшие стороны меня, любил лучшие стороны меня. Хадсон жил в моей голове в течение года… и он видел каждую часть меня. Он был в курсе каждого плохого настроения, в котором я когда-либо была, каждого злого слова, о котором я сожалела, каждого коварного поступка, о котором я могла подумать. Он знает все мои страхи, все то, что я ненавижу в себе или хотела бы изменить. И все же, он все еще здесь. Ссорится со мной. Смеется со мной. Строит жизнь вместе со мной. Я помню, как моя мама однажды сказала мне, что одна из причин, по которой она любит моего отца, это то, что он терпит ее храп. Она, конечно, шутила, но теперь я ее понимаю. Как это здорово — найти человека, который принимает тебя таким, какой ты есть. Может быть, даже любит тебя за все те мелочи, которые ты пытаешься скрыть от других. Именно поэтому я всегда знала, гораздо дольше, чем могла признать, что Хадсон — это все, что я хочу, все, что мне нужно, и, что еще важнее, я принимаю его таким, какой он есть, точно так же, как он принимает меня. Но, испытывая стыд, который пылает жаром в моих венах, я понимаю, что никогда не говорила ничего из этого Хадсону. — Может быть, — говорю я ему со вздохом. — Не совсем. Не всерьез. — Может быть, и нет, — соглашается он. Но мне пора это изменить. И поэтому, глубоко вздохнув, я прекращаю намекать. Перестаю пытаться заставить его читать мои мысли. И говорю ему о своих чувствах. Чего я хочу. Что мне нужно. — Я хочу тебя, Хадсон, — говорю я и вздрагиваю, когда в его взгляде появляется что-то хищное. Я внезапно хочу увидеть, как далеко я могу зайти. — И мне нужно, чтобы ты принял то, что я предлагаю. Затем я убираю волосы за плечи, наклоняю голову и подставляю свою шею его голодному взгляду. И жду, что будет дальше.