Charm/Очарование

— Хадсон —

Грейс что-то бормочет во сне и переворачивается, чтобы прижаться ко мне. Я обхватываю ее рукой и притягиваю ближе, даже когда тянусь к одеялу, которое она постоянно сбрасывает посреди ночи. Я натягиваю его на нее, убирая локоны с ее лица, и думаю, такого ли это — быть счастливым. Я никогда не испытывал такого чувства раньше, эта странная легкость, бурлящая внутри меня. Она заставляет меня улыбаться всякий раз, когда я вижу Грейс или даже думаю о ней. Я смеюсь, когда она говорит или делает что-то нелепое — обычно для того, чтобы поддразнить меня. Это странное чувство, но не плохое. К нему можно привыкнуть, если это означает, что я смогу сохранить Грейс в своей жизни. А я хочу. Очень хочу. Грейс бормочет что-то еще во сне, и я наклоняюсь, чтобы понять, что это было, но потом она смеется, и я решаю, что это не имеет значения. Потому что мне кажется, что она тоже счастлива. И что, возможно, это я сделал ее такой. Поговорим о другом странном чувстве. Я жду, когда она скажет что-нибудь еще или снова засмеется, чтобы я мог увидеть, как уголки ее глаз сморщиваются и как на ее щеках появляется нежно-розовый румянец, который мне так нравится. Во время наших месяцев в логове я провел много времени, думая об этом нежно-розовом цвете. Представлял, какой он на вкус. Представлял, как провожу губами по ее щекам, шепча что-то такое, от чего она краснеет. От одной мысли об этом я наклоняюсь и прижимаюсь к ее щеке, чтобы посмотреть, заставит ли это ее снова заговорить. Этого не происходит, но это заставляет ее отбросить простыню и плед, которыми я только что ее накрыл. За последние пару часов она уже в третий раз отпихивает его, поэтому я не пытаюсь укрыть ее снова. Вместо этого я опираюсь на локоть и позволяю себе сделать то, что редко удается сделать, когда она не спит. Я изучаю все эти милые и сексуальные маленькие веснушки в тех местах, которые сейчас не прикрыты ее ночнушкой. Их достаточно много — крошечные точки, сгруппированные на ее щеках и руках, небольшие группы на верхней части бедер и изгибах плеч, — чтобы они казались тайнами, которые я должен разгадать. Я опускаю голову и провожу губами по созвездию этих точек на внутренней стороне ее руки. Ее единственная реакция — непонятный стон, после чего она переворачивается и зарывается лицом в подушку. Но это только открывает мне доступ ко всем веснушкам на тыльной стороне ее бедер — целая межзвездная паутина только и ждет, чтобы я соединил их мягким, медленным движением пальца по ее коже. — Что это с тобой и моими веснушками? — спрашивает она. Ее голос приглушен, потому что ее лицо все еще зарыто в подушку, но она не выглядит обеспокоенной моим вниманием. Просто любопытной. — Я люблю их, — говорю я ей. — Они как моя собственная маленькая вселенная прямо здесь, на твоей коже. Крошечный кусочек тебя, который только я могу трогать, целовать и ценить. Она качает головой, но на этот раз, когда я провожу пальцем по ее веснушкам, звук, который она издает, больше похож на мурлыканье, чем на жалобу. Что только поощряет меня сделать это снова. Я только начинаю думать, что у меня что-то получается — Грейс переворачивается, зарывается лицом в изгиб моей шеи и обхватывает меня руками, — как срабатывает будильник. Она стонет и выдыхает. — Мне нужно идти на работу. — Ты могла бы взять больничный, как я, — предлагаю я. — Провести день в постели со мной. Я делаю это предложение, потому что не хочу ничего больше, чем провести день в постели с Грейс, но также и потому, что после прошлой ночи я чувствую, что было бы неплохо иметь шанс увидеть, в каком положении мы находимся. К тому же, я бы не отказался от возможности немного побаловать ее, чтобы убедиться, что она в порядке, учитывая, что прошлая ночь была для нее первой. — Я бы с удовольствием, — говорит она. — Но Тиньяти отправила меня домой, когда в магазине еще был беспорядок прошлой ночью, потому что знала, что я устала. Было бы нечестно просто бросить ее сейчас, когда я нужна ей сегодня утром, чтобы помочь все исправить. Я киваю, потому что знаю, что она права. Но когда я собираюсь откинуть одеяло со своей стороны кровати, чтобы встать, она обхватывает меня руками. — То, что мне нужно идти, не означает, что я должна идти прямо сейчас. Ее слова заставляют меня смеяться, но они также заставляют чувствовать себя хорошо. Мне нравится знать, что она так же не хочет уходить, как я не хочу, чтобы она уходила. — Что ты скажешь, если мы пойдем куда-нибудь сегодня вечером? — спрашиваю я, притягивая ее к себе. — Я могу сводить тебя в какой-нибудь модный ресторан, а потом, может быть, на концерт на городской площади? — Или мы можем остаться здесь, где нет солнца, — напоминает она мне. — Я закажу обслуживание в номер, и мы сможем сыграть в покер на фиолетовые ленты. Черт. Не могу поверить, что я забыл — даже спустя столько времени. Это гребаное солнце убивает меня тем, что никогда не заходит. Это единственная плохая сторона того, что я застрял в Норомаре навсегда. Грейс скучает по своим друзьям и семье, но у меня этого нет. То есть, у меня есть Джексон, но довольно сложно скучать по парню, который пытался убить меня — и который сделал бы это снова в одно мгновение, если бы у него был шанс. Во многих отношениях мне здесь лучше. У меня есть друзья — люди любят меня, доверяют мне и не думают, что я всегда нахожусь в шаге от социопатии. Но тот факт, что здесь практически веганское общество, и мне нечем питаться, кроме любимой девушки, немного мешает. Мне нравится питаться от Грейс, я бы делал это каждый день, если бы не боялся, что это слишком ослабит ее. И если бы мне не нужно было жить за пределами этого гостиничного номера. Но я живу. Я должен работать, я должен выгуливать Смоки, я должен быть в состоянии построить какую-то жизнь с Грейс за пределами этих четырех стен. А солнце, которое почти никогда не заходит, ставит все это в тупик. — Эй! — Она приподнимается на локте, чтобы лучше видеть мое лицо. — Чего задумался? Не любишь покер на раздевание? — Ничего, — говорю я, фыркнув. — Что, в общем-то, и будет моей жизнью на ближайшие несколько дней. — Я знаю. И я сожалею об этом. — Она прижимается ко мне, пытаясь утешить, я знал. — Но мне не жаль, что ты пил из меня. — Ты уверена в этом? — бормочу я, поглаживая пальцами ее волосы. Она смеется, как будто думает, что я шучу. — Ты был здесь прошлой ночью? Потому что я была, и я должна сказать тебе, что в этом гостиничном номере не было абсолютно ничего, что бы мне не понравилось. Особенно это. — О да? — Я поднимаю голову, чтобы получше рассмотреть ее лицо. Потому что она не говорит так, будто успокаивает меня. Не похоже, что она чувствует, что что-то упускает. На самом деле, и ее голос, и выражение ее лица создают ощущение, что она хочет пройти еще один раунд. Со всем. Что не так уж сложно с моей стороны, когда желание Грейс — это как дыхание. Естественно, инстинктивно, и без этого невозможно обойтись. — Да, — говорит она, и голос у нее придыхательный и настоятельный. Она поднимает руку, кладет ладонь на мое лицо и смотрит на меня. — Ты ведь знаешь, что я люблю тебя? Я сглатываю, мое сердце застряло в глубине горла. — Теперь знаю. И тогда мы улыбаемся друг другу, такой улыбкой, которая говорит все, что могут сказать два влюбленных человека — и это до того, как я впервые почувствовал натяжение наших брачных уз, где она явно крепко сжимает их. Моя грудь так переполнена любовью к этой девушке, что у меня немного кружится голова. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее, но как только мои губы касаются ее губ, сигнал будильника срабатывает во второй раз. Грейс стонет. — Мне действительно нужно идти. — Но затем она останавливается на секунду — окей, на шестьдесят секунд — и целует меня так, что я с нетерпением жду ее возвращения домой сегодня вечером. Она отстраняется, а затем спешит в ванную, чтобы принять самый быстрый в мире душ. Через десять минут она уже натягивает одежду на свое еще мокрое тело, бегая по комнате и собирая все вещи, которые ей нужны для работы. Кроссовки, заколка для волос, бумажник. — Я возьму с собой Смоки, — говорит она, наклоняясь, чтобы поднять маленькую тень. — Она сможет подружиться со всеми покупателями сегодня, и я смогу пригласить ее на обед — если она будет хорошо себя вести. Чтобы доказать это, она бросает на тень предупреждающий взгляд. Язык тела Смоки говорит, что она с интересом отвечает. Я просто смеюсь и качаю головой. Когда-нибудь эти две женщины станут лучшими подругами. Но когда-нибудь — это точно не сегодня. — С ней все будет хорошо, — говорю я, поглаживая рукой голову Смоки, — - правда, девочка? Смоки с восторгом обхватывает меня, даже слегка поскуливая. — У нас все будет хорошо, — говорит мне Грейс. — Правда, Смоки? На этот раз звук, который она издает, больше похож на хрюканье. Но она обхватывает меня за шею в своей версии объятий, а затем мчится к двери. Грейс ухмыляется и закатывает глаза. — Прогресс, да? Маленькие шаги — это все равно прогресс. А потом она выходит за дверь. Ушла. Забрав с собой практически весь мой мир. Со стоном я укладываюсь обратно в кровать. И начинаю утомительный процесс подсчета, сколько часов пройдет, прежде чем я смогу вернуться на улицу, не убив себя. Ответ — слишком много. И я ни черта не могу с этим поделать.