Charm/Очарование

— Грейс —

Осенний семестр колледжа — Я помню, — шепчу я, когда воспоминания захлестывают меня. — О Боже, Хадсон. Я все помню. Мои руки дрожат, когда я тянусь к его лицу. Но затем, как и все остальное, воспоминание за воспоминанием, день за днем, возвращается ко мне приливной волной моментов и эмоций. Глаза Хадсона становятся такими широкими, какими я их никогда не видела. И когда он тянется ко мне, я понимаю, что его руки тоже дрожат. — Что ты имеешь в виду? Что ты помнишь, Грейс? — Все, — повторяю я, когда воспоминания продолжают литься через меня, как теплый, липкий мед. Они прилипают ко всему, чего касаются, их невозможно пропустить и еще более невозможно игнорировать. — Теневое царство. Логово. — Я немного смеюсь, но это звучит как всхлип. — Пиявки. Шок исчезает из глаз Хадсона понемногу с каждой вещью, которую я перечисляю, но когда я дохожу до пиявок, он поднимает обе брови. — Серьезно? Гребаные пиявки? Это то, о чем ты хочешь поговорить со мной прямо сейчас? — О чем ты хочешь, чтобы я говорила? — поддразниваю я. — О твоей чрезмерной любви к трусам Versace? — Извини, но ты уже несколько месяцев знаешь о моей совершенно нормальной любви к трусам Versace. — Ты прав. Я знаю. — Я поднимаюсь на цыпочки и обхватываю его шею руками. — Я все помню, — говорю я ему снова, когда радость исчезает и на ее место приходит стыд. — Прости. Хадсон, мне так жаль. Он качает головой и говорит: — Не надо. Пожалуйста, не делай этого. — Как я могу не делать? — спрашиваю я, когда слезы начинают литься по моим щекам. — Как я могла так с тобой обращаться? Как ты мог позволить мне так обращаться с тобой? — Потому что я люблю тебя, Грейс. И потому что я понял. — Как ты мог понять? — Меня снова начинает трясти. — Должно быть, это было так ужасно для тебя. Он наклоняет голову, и поскольку он Хадсон — мой Хадсон — он говорит правду, как всегда. — Иногда это было ужасно, — соглашается он. — Иногда это было не плохо. Иногда это было просто замечательно. — Его глаза слегка блестят. — Сейчас. Сейчас все замечательно. Но в начале? Когда я все время отталкивала тебя. Говорила тебе, что Джексон — моя пара. Целовала его, когда ты был у меня в голове? — Я закрываю глаза. — Как ты не поджег меня? — Ты имеешь в виду, кроме того факта, что я был в твоей голове? — Он усмехается. — Тебе не нужно было волноваться. Я бы никогда не причинил тебе вреда. А Джексону, с другой стороны? — Я открываю глаза, чтобы увидеть, как он проводит языком по кончику своего клыка. — Его я хотел зажечь много раз. — Прости. — Я говорю это снова. Думаю, в ближайшие недели и месяцы я буду говорить это часто. Как я могу не сказать? После всего, что мы разделили и через что прошли, если бы Хадсон относился ко мне так, как я относилась к нему, когда мы впервые встретились в моей голове, я уверена, что была бы опустошена. Я не знаю, как бы я смогла оправиться. Я бы точно подожгла что-нибудь из его вещей — может быть, трусы Versace, а может быть, весь его чертов мир. Но он никогда не относился ко мне так. Неважно, как сильно я его обидела — а оглядываясь назад, я понимаю, что действительно сильно его обидела — он никогда не заставлял меня чувствовать себя так. И он всегда, всегда прикрывал меня, даже когда я не прикрывала его. — Эй. — Хадсон кладет палец мне под подбородок, когда я смотрю вниз, и наклоняет мое лицо обратно к своему. — Я не хотел, чтобы ты помнила, чтобы тебе было плохо, Грейс. Я хотел, чтобы ты помнила, чтобы ты могла дразнить меня по поводу моего нижнего белья, вспоминать наш первый раз и… — Он качает головой. — Я просто хотел, чтобы ты помнила. Но я никогда не хочу, чтобы ты расстраивалась или стыдилась того, что произошло между нами, или того, как это вышло. Он прижимает губы к моему лбу, затем опускает голову и прижиматся к моим губам. Он хочет, чтобы это было мягко, сладко, но сейчас я не хочу ни того, ни другого. Или, по крайней мере, не только этого. Я скольжу руками вверх по его рукам, запутываюсь пальцами в его волосах. И держу его губы на своих, исследуя все те места, которые я исследовала сотни, нет, тысячи раз до этого. Когда он наконец отстраняется, чтобы посмотреть на меня сверху вниз, он поднимает бровь. И говорит: — Эй, сколько парней могут сказать, что их женщина влюбилась в них дважды? Не так уж плохо быть мной. — По этой логике, сколько девушек могут сказать, что их парень настолько замечательный, что они влюбились в него дважды? — возражаю я. — Именно так. — Он удовлетворенно усмехается. — Не так уж плохо быть мной. Только вот так и было. Это действительно было, черт возьми, и он все равно дает мне поблажку. Потому что он Хадсон. — Почему ты ничего не сказал? В самом начале, когда я так тебя подозревала? Или позже, когда мы стали друзьями. Ты мог бы сказать мне тогда. Он берет мою руку и проводит большим пальцем по кольцу обещания, которое он подарил мне, когда мы были в Городе Гигантов. Я всегда любила это кольцо, даже до того, как узнала, что он мне обещал, но теперь я чувствую, что тоскую по другому кольцу. Фиолетовый металл и теневой шрифт, который он подарил мне, когда впервые дал обещание любить меня, пока солнце не остынет, а звезды не состарятся. Только вот, когда он поднимает большой палец, я понимаю, что теперь с моим кольцом что-то изменилось. Я поднимаю руку, чтобы рассмотреть его поближе, и мое дыхание перехватывает горло. Потому что за мгновения, прошедшие с момента, когда Хадсон прошептал мне свое обещание, до настоящего момента, мое кольцо изменило свой дизайн. Вместо серебряного кольца с тонкой рунической гравировкой, которое Хадсон купил мне на рынке Гигантов, или фиолетового кольца с метками из Теневого царства — это кольцо представляет собой комбинацию обоих. Два кольца, одно из которых я считала потерянным навсегда, сплелись в прекрасное новое кольцо, которое я хочу носить вечно. — Похоже, в этом не было никакого смысла. — Хадсон наконец отвечает на мой вопрос, пока я продолжаю рассматривать свое новое кольцо. Я поднимаю глаза и вижу, что он наблюдает за мной, и, наконец, мне удается оторвать свое внимание от моего нового кольца с двойным обещанием. — Магия теней — самая древняя магия в мире, — продолжает он. — Она появилась раньше света, раньше времени, раньше всего. И если она не смогла противостоять нашему возвращению в Кэтмир, я решил, что в этом есть смысл. Мы никогда не вернем то, что потеряли, так зачем обременять тебя этим? — И все же ты подарил мне кольцо обещания, когда мы были в Городе Великанов. Ты повторил те же слова — то же обещание, которое дал мне в Царстве Теней. Он кивает. — Да. — Но почему? Впервые с тех пор, как я вернула свои воспоминания, он выглядит растерянным. — Что «почему»? — Зачем ты обещал любить меня снова, если думал, что я никогда не полюблю тебя в ответ? Зачем давать обещание с помощью древней магии, которая свяжет тебя со мной навсегда, хотя ты не знал, смогу ли я когда-нибудь снова полюбить тебя? Он смеется. Он действительно смеется — и продолжает смеяться, несмотря на предупреждение, которое, как я знаю, есть в моих сузившихся глазах. — Серьезно? — требую я, положив руки на бедра. — Ты думаешь, это смешно? — Я думаю, забавно, что ты спрашиваешь, — отвечает он. — Грейс, я уже связан с тобой, и не только брачными узами. Когда мы вернулись сюда и древняя магия Кровопускательницы разорвала наши узы и нарушила магию теней, чтобы ты и Джексон снова были вместе… Неужели ты думаешь, что из-за этого я перестал тебя любить? — Ну, нет. Но… — Ничто и никогда не заставит меня перестать любить тебя, Грейс, — говорит он мне, проводя нежной рукой по моей щеке. — Ничто и никогда не заставит меня чувствовать себя связанным с тобой навсегда. Хорошо, что у тебя есть кольцо, и хорошо, что у тебя есть брачные узы. Конечно, хорошо иметь кольцо обещания, поскольку повторение слов вызвало теневое обещание и каким-то образом вернуло тебе воспоминания. Но я полюбил тебя без всего этого однажды, и я буду любить тебя без всего этого всегда. — О, Хадсон… — начала я, но он остановил меня, нежно прижав палец к моим губам. — Привязанность к тебе не сделала ничего, кроме физического проявления того, что я уже знал. Я принадлежу тебе, Грейс. Сердцем, душой, телом. Принадлежу с тех пор, как мы покинули логово в первый раз. Я буду твоим до самой смерти, а если есть какая-то загробная жизнь, то и тогда я буду твоим. Ничто и никогда не изменит этого, так почему бы мне не пообещать тебе? Я плачу, просто всхлипываю, когда слова Хадсона омывают меня. Они успокаивают часть моего сердца, хотя другая часть понимает, что я действительно все испортила. Не только в том, что забыла его — хотя мы считаем, что это была древняя магия, а не я, — но и в том, что я никогда не давала ему тех же гарантий, которые он давал мне. Я никогда не давала этому блестящему, красивому, замечательному человеку понять, что я люблю его так же, как он любит меня. Через все. Через вечность… несмотря ни на что. И, кажется, нет более идеального места, чтобы сказать ему об этом, чем прямо здесь, в доме, который мы создаем вместе. Нет более подходящего времени, чтобы сказать ему об этом, чем сейчас, до того, как мы вернемся в Теневое царство, где у нас был наш первый совместный дом. Поэтому я подхожу к комоду и роюсь в нижнем ящике, где я прятала подарок Хадсона на день рождения с тех пор, как нашла его на ярмарке ремесленников несколько недель назад. Я достаю маленькую коробочку и протягиваю ему. — Что это? — спрашивает он. — Ранний подарок на день рождения, — отвечаю я. Но когда он собирается поднять крышку, на его губах играет глупая улыбка, я останавливаю его мягким движением руки. — Ты знаешь… — Мой голос ломается, и мне приходится остановиться и прочистить горло. Я делаю глубокий вдох и медленно вздыхаю, желая, чтобы колибри, устроившие вечеринку в моем желудке, успокоились. Это Хадсон, мой Хадсон, и мне нет нужды нервничать с ним, как ни с кем другим. Но это так. Правда, потому что это Хадсон. Любовь всей моей жизни. И никто не заслуживает безупречного признания в любви больше, чем он. Я просто не знаю, смогу ли я дать ему его. Не тогда, когда слезы все еще текут по моему лицу, а паника бьет дикими крыльями в моей грудной клетке. И не тогда, когда идеальные слова путаются в моей голове. Я делаю еще один вдох, медленно выдыхаю и пытаюсь собрать их во что-то связное. Что-то, что будет таким же прекрасным и особенным, как он. Но у меня ничего не получается. Я продолжаю заикаться, спотыкаться о свои мысли и делать из этого огромный беспорядок. Точно так же, как я испортила многое в наших отношениях. Удивительно, что он все равно любит меня. А он любит. Он любит меня, несмотря на весь этот беспорядок. И, возможно, в этом смысл. Во всем этом. Любовь не всегда проста. И она не всегда красива. Иногда она грязная, болезненная и совершенно беспорядочная. Но, может быть, это нормально. Может быть, любовь не обязательно должна быть идеальной. Может быть, она просто должна быть настоящей. Эта мысль успокаивает меня, потому что нет ничего более беспорядочного или более реального, чем моя любовь к Хадсону Вега. Пора ему это понять. — Ты в порядке? — спрашивает он, и я понимаю, что уже целую минуту смотрю на него, пытаясь продумать все это в своей голове. Потому что, конечно же, я в порядке. В норме, но я определенно не в порядке. — Вообще-то, я в порядке, — говорю я ему. Не идеально, не потрясающе, определенно не безупречно. Но я в порядке. И он тоже. — Знаешь, теперь, когда ко мне вернулись воспоминания, я должна тебе кое-что сказать. Хадсон моргает, и так же легко его взгляд переходит от веселого к настороженному, от счастливого к ожидающему, что вот-вот упадет другой ботинок. И это на мне… ну, на мне и на всех остальных в мире, о ком Хадсон когда-либо заботился. На мне и всех остальных, кто заставлял его сомневаться в себе. На мне и всех остальных в мире, кто подставил этого парня и сказал ему, что он сам виноват в том, что произошло. Теперь все это прекратится. — Ты тщеславен, — говорю я ему. — Прости? — Он поднимает бровь. — Ты тщеславен. Это правда. Я знаю это с тех пор, как впервые увидела эти нелепые трусы с павлинами, которые ты любишь носить. — Это боксеры… — Тсс, — говорю я ему с укором. — Теперь моя очередь говорить. — Повезло мне, — бормочет он, скрещивая руки перед грудью так, как он делает, когда начинает защищаться. — Ты часто бываешь высокомерным. — Серьезно? — На этот раз вторая бровь присоединяется к первой. — Да. Это потому, что ты самый умный человек в комнате, и ты это знаешь. Но все равно, ты можешь быть высокомерным. И более чем немного неприятным — особенно если ты думаешь, что люди живут не самой лучшей жизнью. — Ну ладно. — Он пытается вернуть коробку, но я не беру ее. — Ты также слишком саркастичен, примерно девяносто процентов времени, и ты ненавидишь тот факт, что я когда-то была с Джексоном. Ты пытаешься притвориться, что это не так, пытаешься сделать вид, что это не имеет никакого значения, но я знаю, что иногда ты ревнуешь, когда думаешь о нас двоих вместе. — Если это из-за того, что ты получила назад свои воспоминания, я голосую за амнезию, — говорит он голосом, который должен резать, как разбитое стекло. Но это не так. Не в этот раз. — Я, наверное, должна добавить к этому списку защиту. И ты ужасно готовишь. — Я придвигаюсь ближе к нему, пока наши тела не прижимаются друг к другу так плотно, что я чувствую, как его сердце бешено бьется под моей щекой. — Но я все равно люблю тебя. — Что? — огрызается он, как будто это последнее, что он ожидал услышать. И, вероятно, так оно и было, поэтому я повторяю. — Я все равно люблю тебя. — Грейс? — Раздражение исчезает из его глаз, сменяясь неуверенностью, которая разбивает мне сердце. — Я люблю тебя, Хадсон. Мне нравится, как ты заставляешь меня улыбаться и как ты ворчишь, когда только просыпаешься. Мне нравится, что у тебя всегда есть что сказать, и что ты всегда предельно честен, даже с самим собой. Даже когда это причиняет боль. — Грейс. — На этот раз его голос ломается, когда он произносит мое имя, и в его ярко-голубых глазах стоят слезы. А может, и нет — может, слезы в моих глазах. — Мне нравится, как ты защищаешь меня, и как ты верен, и как ты всегда обвиняешь меня в том, что у меня есть злая жилка, но у тебя она тоже есть. Мне нравится, как ты трепетно относишься к своим вещам и как тебя раздражает, когда я их порчу, хотя обычно ты ничего не говоришь. Мне нравится, как ты злишься, когда что-то говоришь. — Что ты делаешь? — спрашивает он, и да. Это определенно слезы в его глазах, определенно слезы, бегущие по щекам этого парня, который не позволял себе плакать уже сто лет. — Говорю тебе, что я люблю тебя, Хадсон. И хорошее, и плохое. Те части, которые ты прячешь подальше, потому что думаешь, что никто никогда не полюбит тебя, если узнает о них. Я вижу эти части и все равно люблю тебя. Более того, я люблю тебя из-за них. И за твои хорошие стороны. И из-за всего того, что между ними. Я люблю тебя за то, что ты можешь вытащить дюжину птичьих криков из своей задницы в мгновение ока. Я люблю тебя, потому что ты позволяешь мне иногда плакать и капать на тебя соплями и никогда не жалуешься, даже когда тебе очень противно. Я люблю тебя, потому что ты всегда прикрываешь меня, и я люблю тебя, потому что ты позволяешь мне прикрывать тебя. Я люблю тебя, Хадсон Вега. — Я беру у него коробку и поднимаю крышку, чтобы он мог увидеть браслет внутри. На первый взгляд браслет состоит из гигантских цепей, скрепленных узлами, но при ближайшем рассмотрении это действительно сердца. — Пока солнце не остынет и звезды не состарятся, — шепчу я, расстегивая браслет и показывая ему гравировку на внутренней стороне застежки. Та же самая гравировка, которая, как я теперь знаю, находится на внутренней стороне моего кольца обещания. Он выглядит потрясенным, даже сквозь слезы, которые все еще капают. — Как ты узнала? — Я не знала, — говорю я ему. — Я просто люблю тебя так же, как ты любишь меня. Я думаю, что всегда любила. Я знаю, что всегда буду. — Грейс. — На этот раз, когда он произносит мое имя, оно наполнено всем, что он когда-либо чувствовал ко мне, и всем, что он когда-либо будет чувствовать ко мне. Это беспорядочно и прекрасно, и в своем несовершенстве абсолютно идеально. Я застегиваю браслет на его запястье и позволяю ему поцеловать меня. Один раз, два, потом еще и еще. Но когда он начинает вести нас к кровати, я шлепаю рукой по его груди и говорю: — Помедленнее, горячие струи. — Горячие струи? — Теперь он снова звучит обиженно. Очень обиженно. — Я просто говорю. У нас есть чем заняться. Нам нужно спасти вампира и надрать задницу королеве теней. Нет времени ни на что другое. — Всегда есть время для «чего-то другого», — говорит он мне, проводя губами по моей шее, что заставляет меня дрожать. — Не в этот раз, — говорю я, наклоняясь и поднимая свой рюкзак. — Кроме того, я вспомнила кое-что, что, как мне кажется, ты забыл с нашего времени в Теневом царстве. — Мое тщеславие? — спрашивает он, хватая свой рюкзак. — Мое высокомерие? Мою ревность? — Нет, нет и нет. — Я перекидываю рюкзак через плечо и направляюсь к входной двери. — Итак, мы не вернулись в логово, потому что встретили драконий огонь. В меня попала стрела магии времени — и теперь, зная, что я полубог хаоса, вполне понятно, почему он искал меня. — Конечно, понятно, — фыркнул он. — Так или иначе. — Я закатываю глаза. — Я думаю, ты забываешь, однако, кто был поражен драконьим огнем, который, как ты знаешь, не убивает тебя. Это просто сбрасывает твою временную шкалу. — Кто? — спрашивает он, когда мы спускаемся по лестнице и выходим через парадную дверь. — Ну, я не уверена на сто процентов, но ты не рассматривал возможность того, что Смоки не умерла? Я думаю, она просто вернулась в другую точку времени. Хадсон замирает, его глаза расширяются, пока его большой, красивый мозг перебирает теории и возможности. — Ты думаешь? — спрашивает он через минуту. Я не могу не заметить, что его руки снова дрожат. — Думаю, — говорю я ему. — Правда. И я думаю, что мы должны упаковать несколько блестящих лент, на всякий случай. — Черт. — Он качает головой. — Я люблю тебя, Грейс. — Я тоже тебя люблю. — Я улыбаюсь ему. — Так давай же спасем Мекач и надерём задницу этой жуткой сучке по всему Теневому царству. Я тянусь вниз, переплетаю свои пальцы с его и добавляю: — И давай вернем нашу Смоки.