Charm/Очарование

— Грейс —

Сначала на его лице промелькнуло замешательство. Но затем он улыбается, усмехается и протягивает руку, чтобы коснуться моей руки. — Грейс, — шепчет он, поднося кончики моих пальцев к своим губам. — Мы сделали это. — Получилось, — шепчу я в ответ с улыбкой. Быстро, как удар молнии, его рука вырывается и хватает меня за талию. Затем он тянет меня к себе в постель. Я смеюсь, приземляясь ему на грудь, но когда я пытаюсь подняться, он переворачивает нас так, что мы путаемся в одеяле, а он устраивается сверху. — Ну, кое-кто чувствует себя ужасно смелым сегодня утром, — говорю я, даже когда зацепляю пятками заднюю часть его бедер. — Кто-то да, — соглашается он. А потом он наклоняется и целует меня, как будто это в первый и последний раз. Отчаяние. Возбуждение. Счастье. Оцепенение. Облегчение. Все они здесь, ясны как день. Но есть и потребность — богатая, мощная, всепоглощающая потребность. Он низко стонет в горле, затем заставляет меня дрожать, когда проводит клыками по внутренней стороне моей нижней губы. Я делаю то же самое с ним, только без клыков, а затем неохотно отстраняюсь. Потому что у меня все еще есть вопросы, и я очень надеюсь, что у Хадсона есть на них ответы. Первый из них: — Как? Он берет мою руку в свою, и на этот раз, когда он подносит мои пальцы ко рту, он целует кольцо обещания, которое он дал мне в Теневом царстве. Я впервые понимаю, что оно здесь. Оно не исчезло, как все остальное. — Как? — спрашиваю я снова. Хадсон пожимает плечами, но он дарит мне ту беспечную улыбку, которую я так люблю, которая так четко демонстрирует его ямочку. Или лучше сказать его ямочку? — Я рискнул, — говорит он мне. — Магия теней — одна из самых древних и сильных на планете. Я изучил ее в библиотеке, а потом поговорил с Ньязом о том, что узнал. Он сказал мне, что она навсегда. Совершенно нерушима, за исключением, может быть, магии дракона времени. Он опускает еще один поцелуй на мое кольцо, затем переходит к поцелуям по всей длине моей шеи, потому что он знает, что мне это нравится. А также потому, я думаю, что ему это тоже нравится. — Я рискнул, — повторяет он. — Магия теней, наши брачные узы и любовь, которую я испытываю к тебе, будут достаточно сильны, чтобы пережить что угодно. — Даже мощную стрелу магии времени, — бормочу я, целуя, облизывая и покусывая острую линию его челюсти. — Даже это, — соглашается он. А потом он целует меня, по-настоящему целует, и ничто еще не было так хорошо. Потому что мы свободны, мы — это мы, и каким-то образом, несмотря на все трудности, мы прошли через все это вместе. Когда Хадсон наконец закончил целовать меня и, возможно, делать что-то еще, я оглядываюсь в поисках своего телефона и понимаю, что он не вернулся со мной из Теневого царства. — Какой сегодня день? — спрашивает он, глядя на часы. Сначала я не понимаю, о чем он спрашивает, но потом понимаю, что мы пробыли здесь больше года. Магия времени могла отправить нас в любой из дней, когда мы были здесь, или в будущее, насколько нам известно. Оказывается, сейчас март. Мы находимся здесь уже почти четыре месяца, согласно обычной временной шкале, что кажется таким странным, учитывая все, через что мы прошли. И как долго мы на самом деле были вместе. — Четыре месяца, — размышляет Хадсон. — Это совсем недолго, правда? — Не очень, — соглашаюсь я. И в этот момент я не могу не думать о том, что, вероятно, произошло в Академии Кэтмир за эти четыре месяца. О том, как Мэйси, дядя Финн и Джексон, вероятно, все еще беспокоятся обо мне. И как они все, вероятно, обвиняют Хадсона в этом беспорядке, хотя на самом деле это моя вина. — Хадсон… — Я осторожно затронула эту тему. — Не надо, — говорит он мне, переворачиваясь на спину и прикрывая глаза тыльной стороной ладони. — Я думаю, нам нужно хотя бы поговорить об этом. — Да, но я не хочу. — Он откидывает одеяло и слезает с кровати. У меня есть секунда, чтобы полюбоваться его телом во всем его совершенстве, прежде чем он лезет в комод и достает — большой сюрприз — пару трусов-боксеров Versace, без усов, рогов дьявола и знаков мира. — Смотри! — говорю я ему, вставая, чтобы порыться в ящике. — Они снова все Versace. Он закатывает глаза, но не выглядит слишком довольным, когда тянется обратно в ящик, чтобы поправить нижнее белье, которое я имела наглость потрогать. — Ты ведь знаешь, что еще это значит? — спрашиваю я, тоже начиная одеваться. — Что? — настороженно спрашивает он. Я киваю в сторону его проигрывателя. — Твоя коллекция винила… — Все еще в порядке! — ворчит он, подбегая к стереосистеме и приседая. Следующие пятнадцать минут он проводит, вытаскивая идеально организованные, расположенные в алфавитном порядке альбомы с таким ликованием, что я не могу не смеяться вместе с ним. По крайней мере, пока он не остановился на виниловом издании саундтрека к фильму «Величайший шоумен». Тогда я смотрю на него со слезами на глазах, когда он переходит к песне, которая, как он сказал мне, была нашей песней все эти месяцы назад. — Потанцуешь со мной? — спрашивает он, протягивая ко мне руку, когда вступительные ноты «Rewrite the Stars» заполняют логово. И я знаю, что нам нужно поговорить о возвращении. Я знаю, что нам нужно разработать план, потому что мы не можем оставить наших друзей и семью волноваться о нас вечно. Особенно когда я знаю, как вернуть нас домой. Но когда Хадсон улыбается мне, его волосы падают на лоб, я решаю, что все это может подождать еще немного. Потому что никогда не будет такого момента, когда этот парень — мой парень — пригласит меня на танец, а я ему отказала. Поэтому я беру его за руку. Я позволяю ему заключить меня в свои объятия. И пока я готовлюсь к тому, что меня будут крутить, вертеть и окунать, оказывается, что это не такой танец. Вместо этого мы с ним просто обнимаемся и обхватываем друг друга, двигаясь под знакомую музыку. Хадсон опускает меня в самом конце песни, и когда он поднимает меня, я вижу страх в его глазах. Так же, как я знаю, что он видит решимость в моих. — Все будет хорошо, — говорю я ему. — Ты этого не знаешь, — отвечает он. — Ты даже не представляешь, что вся эта магия времени, поразившая нас, сделала с тобой — или со мной. Я хватаю его за руку. — Я знаю, что все будет хорошо. Как все может быть не в порядке? Со всем, через что мы уже прошли, со всем, что мы сделали и чем были друг для друга, как может возвращение назад разрушить то, что у нас есть? — Я не знаю, — говорит он мне, долго выдыхая. — Но я знаю, что все не так просто. Я пытаюсь обнять его, чтобы показать ему, что я люблю его и что все получится, но он вырывается из объятий и отходит на несколько шагов. — Мы могли бы просто остаться здесь, — предлагает он, и в его голосе звучит отчаяние, которое невозможно не заметить. — Мы могли бы быть счастливы здесь, Грейс. Клянусь, я сделаю тебя счастливой. — Ты сделаешь меня счастливой, где бы мы ни были, Хадсон, — твердо отвечаю я. — Возвращение в Кэтмир не изменит этого. Он не выглядит убежденным, и я понимаю это. Действительно понимаю. Когда мы были здесь, в его логове в первый раз, четыре месяца, я все еще любила Джексона. Даже, скорее всего, все еще была связана с ним. Я пыталась найти путь домой к нему. Но с тех пор многое изменилось — много действительно важных вещей. И когда я сейчас смотрю внутрь себя, я вижу блестящую голубую нить, соединяющую нас с Хадсоном. Наша брачная связь, сияющая, здоровая и прекрасная. Теперь ничто не может этого изменить, и уж тем более возвращение в Академию Кэтмир. Да, между мной и Джексоном все еще есть нить, но она совсем не похожа на ту, что есть у нас с Хадсоном. На самом деле, она похожа почти на все остальные нити, и я знаю, что это больше не брачные узы. Это просто связь, потому что, конечно, я все еще люблю Джексона. Конечно, я по-прежнему хочу для него лучшего. Но это не та любовь, которую я должна испытывать к своей паре, и уж точно она не сравнится с тем, что я чувствую к Хадсону. Я говорю ему это, я говорю ему все это, но он все еще не выглядит убежденным. Особенно когда я говорю ему, что какое-то время нам придется быть осторожными с чувствами Джексона. Но если для меня это не брачные узы, то и для Джексона они таковыми не будут. Возможно, ему нужно время, чтобы переварить случившееся, но я почему-то знаю в душе, что в конечном итоге он не будет против того, что мы больше не пара. Я не знаю, откуда я это знаю, я просто знаю. — Да, конечно, — говорит он с долей сарказма. — Во что бы то ни стало. Давай убедимся, что мы позаботились о Джекси-Векси. Я закатываю глаза. — Ты же не собираешься всерьез называть его так? — Возможно. Если он этого заслуживает. — Он фыркнул и покачал головой. — Кого я обманываю? Конечно, он заслужит это. — Я люблю тебя, — говорю я ему, обхватывая руками его талию. — Не Джексона. Тебя, Хадсон, и ничто этого не изменит. Ты моя пара. Ты мой лучший друг. — Я прислоняюсь к нему. — Ты — мой истинный север, и я всегда, всегда буду выбирать тебя. — Ты можешь говорить это сейчас, но как это будет работать, когда мы вернемся туда? — спрашивает он. — Когда ты увидишь Джексона и всех остальных, и они все скажут тебе, какой я ублюдок. — Это будет работать точно так же. И если кто-нибудь будет говорить о тебе всякую чушь, я поставлю их на место. Ты тоже сможешь. Он смеется, но в этом нет юмора. — Это будет довольно сложно, учитывая, что у меня, вероятно, не будет тела. — Совсем? — спрашиваю я, тревога захлестывает меня. — У тебя вообще не будет тела? Никогда? На этот раз, когда он смеется, в этом есть весь юмор. — Расслабься, Грейс. Я все еще смогу… Он прерывается, когда я закрываю ему рот рукой. — Я не это имела в виду. Он поднимает бровь. — Ладно, — признаю я, чувствуя, как по щекам ползет жар. — Может быть, немного это. Но не в основном. В основном я просто беспокоюсь о тебе. — Я тоже немного беспокоюсь о себе, — говорит он с гримасой. — И очень беспокоюсь об этом, но мы можем заставить это работать какое-то время. Он подходит к книжной полке с самыми старыми книгами, снимает одну, у которой сломан корешок, и выглядит так, будто ей около тысячи лет. — Кроме того, не похоже, что я долго буду устраивать вечеринки в твоей голове. Нам просто нужно достать несколько вещей, и ты сможешь произнести это заклинание и снова дать мне тело. — Что за вещи? — спрашиваю я, любопытствуя и одновременно немного опасаясь. Я видела достаточно диснеевских фильмов, чтобы знать, какие вещи нужны для заклинаний, и я не большая поклонница глаза тритона или глаза чего-либо еще, если уж на то пошло. — Не волнуйся. Ни одна из вещей не плоха. Хотя одну трудно достать. Очень трудно. — Он делает паузу. — Хотя, вернувшись в наш мир, я, вероятно, верну свои силы, что должно облегчить задачу. — Легче достать предмет? — спрашиваю я с сомнением. — Да. — Он держит мой взгляд. — Хотя тебе, наверное, не понравится, как мне придется это сделать. Сразу же я понимаю, куда он клонит. И хотя та Грейс, которая впервые пришла в логово, скорее бы умерла, чем дала Хадсону хоть какую-то власть над собой, та Грейс, которая так долго его любила, знает, что лучшего человека, которому она могла бы довериться, нет во всем мире. Вот почему я тяжело вздыхаю, а затем говорю: — Ладно, ладно, ладно. Если — и это действительно большое «если» — тебе нужно немного поиздеваться над моими мыслями и телом с явной целью сделать тебя снова целым, то хорошо. Я даю тебе свое разрешение. — Я корчу ему рожицу. — Но ты должен пообещать, что предупредишь меня, прежде чем что-то сделать, хорошо? Ты должен хотя бы поставить меня в известность о том, что происходит. — Если у меня есть возможность сделать это, я обещаю тебе, что сделаю, — серьезно говорит он мне. Но потом он усмехается и говорит: — Хотя мне всегда было интересно, каково это — летать. Мы оба смеемся, и он бросает книгу на диван и берет меня на руки в стиле невесты, чтобы отнести в кровать. Я прижимаюсь к нему, приподнимая лицо для поцелуя. — Если это будет наш последний раз на какое-то время, ты должен сделать его хорошим, — говорю я ему. — С удовольствием, — отвечает он, приподнимая бровь. И он действительно обязан. Когда он наконец отстраняется, я говорю: — Итак, у меня остался только один вопрос. — И какой же? — Как мне освободить нас из логова? — Я оглядываю место, которое так долго было для нас домом, и чувствую легкую грусть, потому что кто знает, будем ли мы здесь когда-нибудь снова. Хадсон дарит мне самую милую улыбку, и я понимаю, что это не имеет значения, если мы никогда сюда не вернемся. Потому что он действительно мой настоящий север, действительно мой дом, и где бы он ни был, я знаю, что всегда буду хотеть быть там. — Это легко, — говорит он мне. — Ты просто должна поверить в меня. — Верю, — отвечаю я, поднимаясь на цыпочки, чтобы прижаться еще одним поцелуем к его слишком сексуальным губам. — И всегда буду верить. Тепло распространяется через меня, и я притягиваю его к своей груди. Я втягиваю в себя улыбку Хадсона, его доброту, его сарказм и его любовь, а потом… мир становится черным.