Третий

      Гермиона вошла в палату Драко в госпитале Святого Мунго. Он выглядел уставшим, но уже не таким бледным, как в первые дни. На столике рядом с ним лежала раскрытая книга по антимагической фармакологии — он читал даже здесь.       — Милая, — его голос был хриплым, но в нем не было обычной ледяной отстраненности. По отношению к ней он никогда не был холоден. Он попытался сесть, но тут же застонал от боли в груди.       — Лежи, пожалуйста. Я пришла ненадолго, — она подошла к кровати, ее лицо было непроницаемо. Она не знала, как начать.       Девушка села на стул, который, казалось, был специально поставлен для нее, и посмотрела на мужа.       — Мне нужно тебе кое-что сказать. Это… это касается нас.       Драко нахмурился, его серые глаза изучали ее лицо с непривычной тревогой.       — Ты выглядишь так, будто тебя прокляли. И я останусь вдовцом, — он пытался шутить, но это не помогало снять напряжение, плотной пеленой накрывшее обоих.       — Нет. Но иногда мне кажется, что лучше бы всё-таки да, — Гермиона глубоко вздохнула, отбрасывая все заранее заготовленные, логичные фразы. — Я беременна, Драко.       В палате повисла абсолютная тишина, нарушаемая лишь писком медицинских приборов.       Лицо Малфоя претерпело полную трансформацию, отражая весь спектр накрывавших его эмоций. Сначала — шок. Его веки дернулись, а губы приоткрылись, словно он пытался произнести заклинание, но забыл слова. Он выглядел так, будто его ударили по голове.       Затем, медленно, очень медленно, его скулы начали подниматься. Уголки губ дрогнули. Это не была улыбка, которую он демонстрировал миру. Это было нечто совершенно иное — спонтанное, неуклюжее и абсолютно искреннее.       — Беременна? — прошептал он, и в его голосе смешались недоверие и какая-то дикая, необузданная радость, которую Гермиона никогда не слышала.       Он попытался потянуться к ней, но боль заставила его осесть.       — Милая, да?.. ты… ты уверена?       — Вполне, — сказала она, чувствуя, как напряжение немного отступает, уступая место теплу.       Драко откинулся на подушки, и его глаза заблестели. Он рассмеялся. Это был тихий, сдавленный смех, который переходил в кашель, но это был смех.       — Черт возьми, Гермиона. Мы создали…то, что не подчиняется ни их правилам, ни нашим. Никаким правилам этого мира.       Он протянул руку, и Гермиона взяла ее. Его хватка была слабой, но уверенной.       — Это… это невероятно. Я… Я никогда не думал, что стану… Отцом. — Он запнулся, пытаясь подобрать слова, которые, казалось, были ему недоступны. — Это будет… Малфой. Наш маленький Малфой. Неважно, девочка или мальчик. Наш малыш, он априори самый лучший в мире.       В его глазах не было страха за репутацию или за будущее. Было только чистое, нефильтрованное счастье, оттого что часть их двоих — их странного, сложного союза — получит шанс на жизнь. Он посмотрел на нее с нежностью, которую она впервые видела, не омраченной гордостью или цинизмом.       — Ты сделала меня счастливым, Герм. Невероятно счастливым.       Её отпускало. Вся волна страха и тревоги отступала от его слов и того, как ровно билось ее сердце от его радости.              ***              Тем временем, вдали от госпиталей и интриг, в уединенном поместье, скрытом от всех, где воздух был густым от невысказанной силы, лорд Волан-де-Морт получил отчет от одного из своих самых преданных, хотя и ныне скрытых, информаторов.       Отчет был краток и касался судьбы его самой ценной протеже.       Когда Волан-де-Морт прочел последние строки, касающиеся беременности Гермионы Малфой, его змеиные глаза расширились. Он не рассмеялся. Он никогда не смеялся так, как это делают обычные люди.       Вместо этого, по его лицу прокатилась волна глубокого, почти религиозного удовлетворения.       — Гермиона, — прошипел он, его голос был низким, как шелест сухих листьев.       Для Волан-де-Морта она была не просто умной волшебницей. Она была идеальной волшебницей, которую он смог переманить. Ее интеллект, ее сила воли, ее способность к магии — все это было вершиной его «учения». Она была его величайшим потенциалом, его лучшим творением, которое он смог удержать и преумножать из раза в раз, из задания в задание, из года в год.       Он не могу подумать, что та грязнокровка, решившаяся на спектакль со свадьбой пять лет назад, полюбит того, кого она спасала. И ее любовь станет величайшим оружием Темного Лорда. Но пока он не знал, что это оружие нацелено на него.       Темный лорд любил ее, как великий художник любит свое самое совершенное, но непокорное произведение искусства — с гордостью и собственническим чувством.       Но теперь…       — Она несет мое наследие, — сказал он тихо. — Ребенок, рожденный от моей принцессы и Пожирателя Смерти, станет носителем величайшего магического потенциала, который я когда-либо видел в одном человеке. Это мой названный внук. Моя мощь. Мое наследие. И я уничтожу каждого, кто посмеет им навредить.       Радость Волан-Де-Морта была не теплой, а холодной и расчетливой.       — Это… это победа, — прошептал он, его губы растянулись в тонкой, хищной ухмылке. — Даже будучи сломленной, она продолжает служить цели. Она рождает силу. Силу, которая в конечном итоге будет принадлежать мне.       Он приказал своим оставшимся агентам усилить наблюдение за госпиталем и домом Малфоев.       — Пусть они думают, что это их маленькое, личное чудо. Но этот ребенок будет принадлежать Величию. И когда он родится, я позабочусь о том, чтобы он знал, кто его настоящий дед.       Для Волан-де-Морта беременность Гермионы была не личным счастьем, а стратегическим приобретением — идеальное продолжение его темного, вечного плана.              ***              Ночь была густой, как чернила. Гермиона проснулась от резкого, ледяного укола в сердце — того самого ощущения, которое всегда предшествовало самым отвратительным кошмарам.       Она лежала в их спальне — огромной, с тяжелыми бархатными портьерами, которые Драко настоял сохранить в их новом доме. Малфой спал рядом, его дыхание было ровным и глубоким, а рука покоилась на ее талии. Он был бледен после госпиталя, но его присутствие сейчас было единственным светом в этой темноте.       Но кошмар уже завладел ею.       Она была не в их спальне, а стояла в разрушенном зале, залитом лунным светом. Вокруг — обломки Астрономической башни, или, может быть, это был просто пепел от их сгоревших надежд.       Перед ней стоял Гарри. Он не выглядел как герой. Он выглядел как призрак. Его янтарные глаза были неестественно яркими, а вокруг него клубился едва заметный зеленоватый туман — не магия Слизерина, а что-то более токсичное, присущее только ему.       — Ты не можешь просто стереть это, Гермиона, — его голос был тихим, но проникал сквозь кости. — Ты — моя. Мы выжили вместе. Он просто… заполнил пустоту, которую не смог заполнить я. Но я исправлюсь.       Внезапно она почувствовала прикосновение к своей руке. Это был Поттер, но его рука была холодной и скользкой, покрытой змеиной чешуей. Он сжал ее запястье, и Гермиона увидела, как на ее коже, прямо над пульсом, проступил тонкий, серебристый шрам — ее метка, та самая, что привела ее к Драко.       — Ты думаешь, пепел можно просто смести? — Гарри усмехнулся, и эта усмешка была чистым ядом. — Ты думаешь, я не знаю, что ты сделала с собой, чтобы быть его? Ты думаешь, я не знаю, что ты хотела этого?       Внезапно, она почувствовала тяжесть внизу живота. Ее ребенок. Их ребенок. И в этот момент страх, который она так долго сдерживала, прорвался наружу.       Это не Драко?       Ее сердце заколотилось, как пойманная птица. Она отшатнулась от Гарри, но он не отпустил ее. Он притянул ее к себе, и она почувствовала запах старого пергамента и озона — запах Поттера, от которого физически тошнило.       — Ты сделала это со мной, — прошептал Гарри, его губы коснулись ее виска. — Ты не можешь сбежать от того, что было нашей судьбой.       Гермиона закричала. Этот крик был физически болезненным.       Она подскочила в постели, тяжело дыша. Ее руки инстинктивно обхватили живот. Драко мгновенно проснулся. Он был слаб, но его реакция была молниеносной.       — Герм, что случилось? — Его голос был хриплым, но властным. Он сел, придерживая себя рукой, и его глаза, обычно холодные, сейчас горели беспокойством.       — Гарри… Он… — Она задыхалась, слезы текли по щекам. — Драко, я видела его. Я не знаю, кто… кто отец ребенка. Я не знаю! Это может быть не твой ребенок, я…       — Я знаю, тшш.       Самое время признаться, что он знал об их «отношениях» с Поттером. Он не уважал себя за это. Он ненавидел себя. Хотел умереть, потому что его жена — не только его. Самое мерзкое и мучительное чувство. Хуже — только потерять ее.       Слова вырвались из нее хаотичным потоком, полным ужаса и вины. Она ожидала ярости, холодного отстранения, но Драко сделал нечто неожиданное.       Он придвинулся к ней, несмотря на боль в ребрах. Он не стал спорить, не стал отрицать Гарри. Вместо этого он взял ее лицо в свои ладони, заставляя смотреть только на него.       — Посмотри на меня, милая, — его голос был низким и очень тихим. Он говорил медленно, каждое слово было отточенным оружием против ее страха.       — Я знаю, что ты видела. Я знаю, что ты чувствуешь. Ты думаешь, я не помню тот день, когда мы решили… когда мы решили связать себя?       Гермиона замерла. Она вспомнила тот день, почти сразу после свадьбы. Они были сломлены, но между ними вспыхнуло что-то важное и необходимое. Она попросила его о защите, о гарантии.       — Заклятие, Драко… — прошептала она.       — Да, заклятие, — подтвердил он, его большой палец нежно провел по ее губе. — Ты попросила меня наложить на тебя абсолютную верность, магическую печать, которая гарантировала бы, что в твоем теле не сможет развиться жизнь, если она не от меня. Ты была напугана, я был напуган. Мы оба были напуганными детьми, которые думали, что могут контролировать судьбу.       Он наклонился ближе, его дыхание коснулось ее уха.       — В день нашей свадьбы я поставил эту печать. Это была не просто клятва, Гермиона. Это магия. Она не просто блокирует, она идентифицирует. Если бы это был не я, ты бы не смогла забеременеть.       Он отстранился ровно настолько, чтобы увидеть ее глаза. В них все еще плескался ужас, но теперь примешивалось замешательство.       — Ты здесь, со мной, — его голос стал мягче, но не потерял стали. — Ты носишь моего ребенка. Это не сон, Гермиона. Это — реальность, которую ты сама для нас создала, когда решила, что твой пепел должен стать моим пламенем.       Малфой осторожно обнял ее, прижимая к своей груди, ощущая, как бьется ее сердце.       — Гарри может приходить во сне, потому что он — твоя невысказанная вина. Но он не может прийти в твою плоть. Ты моя, Гермиона. Всегда была, с того момента, как ты позволила мне тебя защитить. А в итоге сама меня защищаешь.       Гермиона уткнулась ему в шею, вдыхая слабый, но знакомый запах мяты и дорогого одеколона. Слезы не прекращались, но теперь это были слезы облегчения, смешанного с горьким осознанием того, как далеко они зашли, чтобы убежать от прошлого. Она была замужем за Малфоем, и ее ребенок был Малфоем. И это было одновременно ее спасением и ее вечным проклятием.