Третий

      Гермиона, сжимая тонкую ткань больничной простыни, склонилась над койкой. Драко выглядел бледно, его обычно спокойное лицо было искажено болью. Ранение было глубоким, и, хотя целители сделали все возможное, восстановление шло медленно.       Она взяла его прохладную руку, игнорируя внезапное напряжение в комнате.       — Ты должен проснуться, Малфой, — ее голос был тихим, лишенным обычной резкости.       Драко открыл глаза, его серый взгляд был мутным.       — Милая… ты здесь.       — Кто же еще будет следить, чтобы ты не попытался сбежать, пока не заживут ребра? — она усмехнулась, но в этой усмешке не было злобы.       Она промакивала водой его сухие губы, меняла повязки, читала ему скучные, но успокаивающие книги по истории магии, которые он, к своему собственному удивлению, не отвергал. Она была его сиделкой, а не просто любимой женщиной, и это было странно умиротворяющим. Он не ошибся в своей любви.              ***              Тем временем, в глубинах поместья Реддла, в специально выделенной, защищенной от магии камере, Поттер, скрючившись, лежал на каменном полу.       Его самовольство — попытка убить Члена Совета без доказательств и обвинения в том, что он — несогласный — фатальный провал. Он был пойман.       Его наказание было не физическим, а политическим и психологическим. Его лишили статуса, временно отстранили от всех официальных обязанностей и поместили под домашний арест, который на деле ощущался как тюрьма.       — Гарри, — голос Малфоя-старшего был тяжелым. — Ты понимаешь, что ты сделал? Ты нарушил каждый протокол безопасности. Ты должен был… Быть осторожнее. Она опасна.       Гарри поднял голову. Его янтарные глаза горели лихорадочным огнем.       — Я знаю, что я делал, Люциус. Я должен был. Этот мир для нас двоих. Третий — лишний.       — Ты должен был следовать процедуре. Ты не король, Поттер. Ты больше не мальчик, который выжил. Ты — символ, и ты должен вести себя соответственно.       Люциус покачал головой.       — Ты наказан. На шесть месяцев ты не выходишь из камеры без моего личного сопровождения. И никакого вмешательства в дела Совета. И в жизнь Гермионы и… — Малфою-старшему было противно это произносить, — моего сына.       Гарри не спорил. Он уже знал, что проиграл эту битву. Но сейчас его мысли не были заняты политикой. Они были заняты другой фигурой, которая отказывалась его навещать.              ***              Спустя несколько недель, когда Драко уже мог ходить, Гермиона пришла к Поттеру. Она проскользнула мимо охраны, используя старый, почти забытый пароль, который они использовали еще во время охоты на крестражи.       Камера Гарри в подвале была холодной и сырой. Он сидел, скрестив ноги, и смотрел в одну точку. Он выглядел изможденным, но его взгляд, когда он увидел ее, вспыхнул с пугающей яркостью.       — Гермиона, — его голос был хриплым, как будто он долго не говорил. Он улыбнулся. Но эта улыбка скорее напоминала гримасу сумасшедшего, увидевшего призрака.       Она села напротив него, не касаясь его.       — Привет, Гарри. Я принесла тебе поесть.       Он отмахнулся от еды.       — Мне не нужна еда. Мне не нужна эта жизнь, если в ней нет тебя.       Он кинулся на решетки. От испуга, который был ей не свойственен, Гермиона отшатнулась и чуть не потеряла равновесие. Он рассмеялся, и этот звук был болезненным.       Он подался вперед, его глаза не отрывались от ее лица.       — Я устал от спасения мира, Гермиона. Я устал от всего, кроме тебя.       Ее сердце сжалось. Она знала, что он пережил травму, но его одержимость ею стала пугающей.       — Гарри… Ты не в себе.       — Я никогда не был так в себе, — прошептал он, его голос стал почти гипнотическим. — Когда ты была со мной в ту ночь. И в каждую следующую ночь… когда мы прятались… я понял. Все эти годы, все эти битвы… я боролся не за мир. Я боролся за право быть рядом с тобой. Ты — моя, Гермиона. Все остальное — шум.       Он протянул руку, но остановился на полпути, словно боясь ее спугнуть.       — Ты заботишься о Малфое, потому что он сломан. Но я сломан сильнее, Гермиона. И я знаю, что ты не можешь этого не видеть. Ты — единственная, кто может меня собрать. А я… я сделаю все, чтобы ты не ушла. Я готов сжечь весь этот новый, фальшивый мир, если это вернет тебя ко мне.       Гермиона смотрела на него, на это безумное, всепоглощающее обожание, и впервые в жизни не знала, что сказать. Ее долг перед ним, ее старая дружба, смешивались с растущим страхом перед тем, что Гарри Поттер превратился из героя в нечто гораздо более опасное — в фанатика, чьей единственной целью стала она сама.              ***              Гермиона вернулась в пустой дом. Тишина в их комнатах, которые они так старательно обустраивали вместе, теперь казалась оглушительной. Каждый угол напоминал о Драко — его небрежно брошенные на кресло книги, слабый, едва уловимый запах дорогого одеколона, смешанный с запахом пергамента.       Она прошла в гостиную, где обычно они вели свои тихие, напряженные беседы. Малфой был в госпитале Святого Мунго, и хотя целители утверждали, что его состояние стабильно, Гермиона не могла отделаться от ощущения ледяной пустоты. Он был ранен, он был уязвим, а она не могла быть рядом, чтобы контролировать процесс его выздоровления.       — Он должен был быть осторожнее, — пробормотала она, сжимая кулаки. Эта беспомощность была для нее новой и невыносимой. Она привыкла решать проблемы заклинаниями, логикой, знанием. Но против серьезной физической травмы, против последствий реальной битвы, она могла предложить лишь терпеливое ожидание.       Она села за стол, пытаясь сосредоточиться на бумагах, которые принесла после очередного Совета у Темного Лорда, но буквы плыли перед глазами. Мысли возвращались к мужу: его бледность, его сухие губы, его тихий голос, который звучал так неуверенно и больно. Она заботилась о нем. Это было неоспоримо. Это было что-то сложное, сотканное из вины, уважения и внезапно вспыхнувшего, пугающего сострадания.       Внезапно, ее желудок скрутило. Это было не от стресса. Это было знакомое чувство тошноты, которое она переживала несколько раз за последние недели, списывая его на нервы.       Она резко вскочила, направилась в ванную комнату. Руки дрожали, когда она доставала из потайного шкафчика набор для проверки, который она купила в спешке, боясь, что кто-то заметит. Малфой был в больнице, и она не могла даже поделиться этим моментом с ним.       Результат был мгновенным. Две четкие розовые линии.       Гермиона прислонилась лбом к холодному кафелю.       Ее первой реакцией был не восторг, а паника, граничащая с ужасом.       Ребенок.       Она представила себе его реакцию. Драко, который сейчас едва мог позаботиться о себе, должен был стать отцом? Или, что еще хуже, она представила себе, как это воспримет мир. Они все еще были на зыбкой почве. Их отношения для всех были хрупкими, основанными на молчаливом соглашении и взаимной необходимости. Ребенок — это якорь, который привяжет их навсегда.       Она закрыла глаза, пытаясь стабилизировать дыхание. Но в глубине души она знала, что это не просто проблема. Это была эмоциональная бомба. Если Гарри — это бушующий шторм, то Драко был замерзшим озером, и этот ребенок мог либо разбить лед, либо навсегда заморозить их обоих в этом состоянии, когда они не смогут сражаться дальше.       Она вспомнила, как он выглядел в больнице, его беспомощность. Теперь она несла в себе что-то, что требовало защиты, и это что-то было связано с ним.       Девушка медленно вышла из ванной, чувствуя себя одновременно невероятно сильной и абсолютно разбитой. Она должна была наведаться в Мунго. Но что она скажет? «Привет, вылечите моего мужа, пока я тут забеременела от него»?       Она взяла свою мантию, накинула ее, не обращая внимания на то, что всё еще босая, она даже не думала обуваться. Она должна была увидеть Драко. Не как сиделка, не как жена, не как соратница. А как мать его ребенка.       Ей нужно было увидеть его, чтобы понять, смогут ли они выдержать этот новый, самый сложный бой. И она должна была убедиться, что ее собственный страх не разрушит то доверие, которое они так долго и тщательно выстраивали.