Только скажи

Глубокой ночью Кавех и Хайтам сидели вместе на широком подоконнике у распахнутого настежь окна. Через широкие ставни, словно через портал в другое измерение, открывался чудесный вид чуть ли не на весь Сумеру, искрящийся огнями ночной жизни. Пышные кроны деревьев нависали над пейзажем дремлющего города, укрывали собой укромный домик, расположившийся у самого ствола большого могучего древа. Они раскачивались от лёгкого ветра, нашёптывали что-то нежно-ласковое на своё языке: ни то осыпая друг друга комплиментами, ни то распевая баллады о любви. Музыка Сумеру значительно отличается от мондштадтской — звонкой, быстрой, летящей. Музыка Сумеру таилась в каждом уголке континента: мелодии слышались в песчаных бурях, в треске глиняных горшков в гончарной лавке, в рычании пробудившихся голодных зверей. Музыка Сумеру была дикой, но по-своему красивой. И даже тишина о чем-то напевала, убаюкивая спящие души и успокаивая бодрствующие. Ночи в Сумеру редко выдаются такими тихими. Город обычно шумит в любое время суток. Даже после полуночи нередко можно было услышать знакомые мотивы из таверны Ламбада и чужие разговоры. Оно и понятно почему — Сумеру – жаркий континент, не обделённый лучами палящего солнца. Здесь люди частенько разгуливают по округе даже по ночам, а торговля, кажется, и вовсе никогда не прекращается. Местные жители давно привыкли к жизни в таких условиях, однако сегодняшняя ночь значительно отличалась ото всех предыдущих. После спасения малой властительницы Кусанали город словно на время окунулся в глубокие раздумья. Уже несколько дней подряд обычно шумные улицы окутало безмолвие. Оно восе не пугало и не настораживало, наоборот, вселяло уверенность в завтрашнем дне. Природа дала каждому возможность подумать о чём-то важном. К слову, Кавех и Аль-Хайтам всякий раз старались сполна насладиться этими редкими моментами тишины. В такие дни им даже не хотелось ни о чём спорить. Им хотелось только молчать и вслушиваться в тихий шёпот густой листвы кармафалы. И вот они сидят на уютном подоконнике и поджимают ноги, чтобы друг другу не мешать. Секретарь молча читает очередную научную книгу, — зачем ему столько разнородной информации в голове, известно лишь самим Архонтам, — а Кавех обыденно черкает что-то в своём блокноте, шурша грифелем карандаша и нарушая воцарившейся спокойствие. В прочем, это тоже было обыденностью. Сначала Кавех выводил на бумаге чёткие наброски очередного шедевра, рождённого когда-то в приливе вдохновения, а затем архитектору совсем наскучило заниматься одной лишь работой. С тяжёлым вздохом он перевернул страницу. Перед глазами предстал чистый и незапятнанный разворот блокнота. Кавех откинул голову назад, уперевшись затылком в едва прохладную каменную стену. Тишина и правда успокаивала. Хайтам мельком взглянул на юношу, ничего не сказав, и вновь опустил сосредоточенный усталый взгляд на страницы, полные сложных научных терминов. Кавех приоткрыл веки, ощутив на себе чужой быстрый взгляд. Рубиновые глаза вдруг замерли, а дыхание спёрло где-то посреди грудной клетки. Луна освещала Хайтама почти целиком. Он сидел в этих холодных лучах совсем-совсем расслабленно, по-домашнему, читал едва заметным полусонным взглядом словечко за словечком, подпирал тяжёлую голову рукой, а глаза его бегали туда-сюда и блестели, словно два драгоценных изумруда. Хайтам ощущался в это мгновение каким-то неземным. Кавех не мог отвести взор. Он разомкнул губы и тихонько вздохнул, так и не отрывая взгляд от столь великолепной картины. Этот момент хотелось если не выжечь на сердце, которое стучало сейчас как-то непривычно быстро, то хотя бы запечатлеть на бумаге, чтобы в любой момент вернуться сюда — именно в эту минуту, на этот же подоконник. Грифель карандаша завис над пустым листком бумаги, невесомо дотрагиваясь затупившимся кончиком до страницы блокнота. Юноша исподлобья взглянул на своего дорогого друга, обвел внимательным взглядом его лицо, а затем уверенно начертил первую линию. На самом деле Кавех тайком наблюдал за Аль-Хайтамом днями и ночами. Тайком изучал, казалось бы, давно знакомые черты, всякий раз открывая для себя что-то новое. Кавех был уверен в том, что знал Аль-Хайтама лучше, чем кто-либо другой, потому что видел его всяким. Он видел его злым и добрым, смеющимся и, лишь единожды, плачущим в гордом одиночестве — сердце от этой картины тогда больно сжималось в груди. Многие считали секретаря академии скудным на всякие чувства, но Кавех всегда улавливал настроение Хайтама, даже если лицом тот старался не выдавать своих истинных эмоций. Кавеху были известны почти все привычки своего соседа. Когда Хайтам находил в книге что-нибудь весёлое, он слегка улыбался и забавно чесал нос, а когда какой-то фрагмент текста был ему непонятен, либо требовал задействования сразу двух полушарий головного мозга, Хайтам щурил глаза и по несколько раз перечитывал строки, заставившие его так концентрироваться. Так было и сейчас. Тот чуть хмуро глядел в книгу и несколько минут не перелистывал одну и ту же страницу, продолжая бегать взглядом по срокам. Хайтам часто печалился, — это можно было прочесть в его потухшем взгляде, который был заметен лишь одному единственному человеку — непонятно только отчего. Кавех бы спросил. Он всегда хотел спросить его об этом, но всякий раз одерживал себя, понимая, что Аль-Хайтам навряд ли будет доволен тем, что в мире вообще нашёлся человек, который смог прочесть на его лице такие сокровенные эмоции. Так это ещё и был его раздражающий сосед. «Раздражающий сосед Аль-Хайтама» — такое вот прозвище у Кавеха ходило среди всех знакомых Аль-Хайтама. Благодарить за это стоило исключительно его самого. В обществе он отзывался о Кавехе не самыми лестными словами, но это не значит, что отношения между ними были плохими. Даже если посмотреть на то, как они сидят сейчас вместе в этой уютной атмосфере спокойствия и умиротворения, уже станет понятно, что никакой серьёзной вражды между ними нет. Кавеху было приятно думать о том, что хоть они и частенько ссорились по пустякам, но всё-таки были какими-никакими друзьями, а не просто соседями по комнате. Даже сам секретарь никогда этого не отрицал, хоть его и спрашивали об этом больше шутя, нежели всерьёз. Всё это Кавех подмечал с завидной точностью, потому что, признаться честно, всякий раз зарисовывал разные образы своего соседа. Сегодня был не первый такой случай. Аль-Хайтам почти всегда выглядел сногсшибательно. И когда сидел часами за работой, и когда готовил что-то поесть, и когда подолгу размышлял о чем-то с закрытыми глазами. Нередко в блокноте Кавеха можно было найти портреты друга. Иногда они теснились на одной странице с рабочими записями и зарисовками архитектурных зданий, а иногда им выделялись целые развороты. Жутко? Возможно кто-то действительно так посчитает, но для Кавеха это было чем-то сродни отдушины. Всякий раз, когда мысли его не могли сосредоточиться на каком-то деле, он начинал рисовать. И рисовал он почти всегда до родного знакомые черты. Потому что хотелось. Потому что попросту нравилось их рисовать. Сейчас же это казалось архитектору чем-то интимным, словно он рисует что-то крайне непристойное и боится, что за этим занятием его кто-то может поймать. Линия за линией. Черта за чертой. Кавех даже не заметил, как на его лице расцвела нежная улыбка, пока он увлечённо рисовал Аль-Хайтама вот таким — открытым, близким, родным. Учёный усмехнулся, видимо наконец-то поняв смысл того текста, что перечитал несколько раз подряд — наверняка понял, что немного сглупил, не заметив каких-то естественных и простых вещей, плавающих на поверхности слов. Губы его дрогнули в лёгкой полуулыбке, и, видят боги, сердце Кавеха никогда так быстро не стучало. Казалось, что в такой тишине этот стук злосчастного органа в груди будет слышен всем вокруг, но Аль-Хайтам продолжал сидеть молча, будучи всё также глубоко погруженным в своё чтиво. От нарастающего в груди чувства тепла вперемешку с чем-то ещё, что не было архитектору понятно, аж спирало дыхание. Кавех невесомо прикоснулся чуть подрагивающим от волнения пальцами к листу бумаги и нарисованному на нём портрету своего...друга? Он уже не был уверен в том, что такой статус его целиком и полностью устраивал. Что-то в его организме всякий раз отзывалось явным недовольством при упоминании этого слова в адрес Аль-Хайтама. Это заставило юношу задуматься над своими чувствами. Он нежно, чуть ли не любовно провёл подушечками пальцев вдоль графитного контура, затем вновь поднял взгляд на самого Хайтама и, откровенно говоря, засмотрелся. В лунном освещении его и без того светлые зелёные глаза казались ещё светлее. Они сияли подобно отполированным изумрудам. В них, кажется, отражался каждый огонёк города, как отражалась и его душа. Сейчас этот его подуставший взгляд казался самым что ни на есть искренним, и Кавех был благодарен всем семерым за подаренную ему возможность наблюдать за этим взглядом хотя бы единожды. Хайтам всякий раз смаргивал сонливость, видимо очень сильно желая дочитать книгу хотя бы до конца главы. Кавеха это позабавило. Ученый чуть поёрзал на собственной ладони, от чего из-за уха выпала светлая прядь, так беспорядочно упав ему на лицо, что её хотелось сию же секундно заправить обратно. У Кавеха в груди все затрепетало от того, как сильно ему хотелось протянуть руку вперёд и прикоснуться к Хайтаму, чтобы наверняка убедиться, что он не был лишь миражом. Слишком нереальным тот казался сейчас архитектору.       — «Красивый...» Несколько минут он неотрывно разглядывал учёного так пристально, что ничего не замечающий до этого Хайтам всё-таки отвлёкся от чтения, физически ощутив на себе какое-то аномальное покалывание и жар от донельзя любопытного взгляда напротив. Он поднял голову и встретился с пронзительными золотистыми глазами, что смотрели на него с какой-то неописуемой жадностью, прежде чем приобрели слегка испуганный вид. Кавех аж вздрогнул от неожиданности и резко опустил голову к своему блокноту, нервно перевернув несколько листов и один даже неуклюже надорвав. Сердце в груди забилось бешено, словно птица в клетке. Щёки его тоже наверняка зарумянились, выдавая смущение архитектора, но в ночном освещении это не было заметно.       — Что это ты там прячешь? — с хитрой ухмылкой спросил Хайтам, потянувшись заглянуть в записи Кавеха, но тот захлопнул блокнот прямо у него перед носом и прижал его к груди.       — Какая тебе разница? Я не разрешал тебе смотреть, — протараторил на одном дыхании архитектор, ощущая, как собственное сердцебиение ритмично стучит в висках. Аль-Хайтам хмуро посмотрел на соседа:       — Больно мне нужны твои каракули, — а затем вложил между страниц своей книги небольшую бумажку, послужившую своеобразной закладкой, и закрыл её с громким, отчётливым хлопком. Кавех чуть боязно посмотрел на друга из под чёлки, печально подмечая, что, видимо, с чтением на сегодня покончено. Хайтам отложил книгу в сторону и вытянул руки над головой, потягиваясь, чтобы слегка размять мышцы.       — Уже, наверное, утро скоро, — Хайтам по привычке потянулся к своему терминалу Акаши, но на половине пути вспомнил, что тот больше не действует. — Часа четыре, если не ошибаюсь, — с этими словами он окончательно снял неработающее устройство с уха и отложил его туда же, где лежала книга.       — Угадал, — как можно более непринуждённо произнёс архитектор, всё ещё ощущая себя донельзя смущённым, — Три сорок семь, — чуть подправил его Кавех, вглядываясь в расположение стрелок на карманных часах, приобретенных когда-то в Фонтейне.       — Твои часы в кои-то веки тебе пригодились, — с издёвкой произнёс учёный, поглядывая на механическое устройство в руках соседа. Кавех цокнул языком и закатил глаза.       — Знаешь, это очень даже полезная вещица. Не всё же обязательно нужно узнавать через Акаши. Я, вообще-то, частенько ими пользовался в разъездах, — архитектор демонстративно хлопнул крышкой часов и сунул их обратно в нагрудный карман. Аль-Хайтам усмехнулся, мысленно действительно согласившись со всеми словами своего друга. Но и не поиздеваться над ним он не мог из собственных принципов. Кавех покрепче обнял свой блокнот, продолжая молча сидеть и разглядывать собственные ноги, не зная, куда себя девать. Сердце не утихало. Оно набатом стучало, кажется, уже во всем его теле, отзываясь приятной пульсацией в каждой венке и в каждом капилляре. В груди всё пылало изнутри. Какое-то неизвестное Кавеху чувство продолжало разливаться в душе тёплой патокой. Вроде бы общались Кавех с Хайтамом как и всегда — колко, но по-доброму, а в душе у архитектора всё равно творился полнейший беспорядок. Мысли сплетались друг с другом в один большой комок и от этой путаницы хотелось куда-нибудь спрятаться. Кавех прикрыл веки, поджал колени к груди и со вздохом уронил на них как никогда тяжёлую голову. Аль-Хайтама такое состояние вечно энергичного и полного жизни Кавеха слегка разволновало. Он оглядел друга с ног до головы оценивающим взглядом. Теперь пришёл его черёд наблюдать со стороны, только вот Кавех, в отличии от ученого, своих эмоций никогда не скрывал. Если ему было весело — он доставал своей гиперактивностью всех остальных, пока те не заразятся его приподнятым настроением, а если ему было грустно, то это всегда отчётливо читалось в выражении его лица. Вот и сейчас Кавех сидел поникший и какой-то совсем уж нерадостный. Только учёный собирался обратиться к нему, как Кавех опередил все вопросы и сказал лишь тихое:       — Я пойду в комнату, — прежде чем резко выпрямиться, слезть с подоконника, перескочив через ноги секретаря, и уйти в свою спальню, оставив после себя ничем не заполненную пустоту, тревожащую сердце. Хайтам молча кивнул, провожая спину Кавеха взглядом, но теперь его переполняли волнение, вызванное непривычным и явно подавленным состоянием своего друга, объяснений которому учёный не мог найти, сколько бы не пытался.       — «Неужели он так обиделся на то, что я назвал его чертежи каракулями?..»

***

Кавех со стуком закрыл за собой дверь и тут же прильнул к ней спиной. Блокнот с «рабочими записями» тут же полетел на ближайшую тумбу и плюхнулся на нее с громким хлопком. Блондин прикрыл рот обеими ладонями, чтобы ненароком не издать какого-нибудь сомнительного звука, и съехал по двери вниз, осев на холодном полу. Собственное сердцебиение, кажется, доносилось отовсюду, вернее, архитектор попросту не слышал ничего, кроме этих сумасшедших ударов в груди. Кавех глубоко и часто дышал, отчётливо ощущая, как по всему телу распространяется тепло, от которого почему-то вдруг стало очень тревожно. Причины возникновения подобных ощущений он прекрасно осознавал, но напрочь отказывался принимать. Кавех вцепился руками в собственные волосы, больно нятягивая их у корней, и зажмурился. В голове отчётливо всплыл образ Аль-Хайтама, чье лицо и тело так по-королевски обрамлял лунный свет. Он вспомнил эти как всегда прекрасные, идеальные черты лица, на которых просто невозможно было не задержать свой взгляд, вспомнил лазурные глаза, в которых иногда так сильно хотелось утонуть. Вспомнил эти пухлые, но вечно поджатые в раздумьях губы, которые так и хотелось--       — Ох, чёрт! — шёпотом ругнулся блондин, сильнее впиваясь крепкой хваткой в несчастные светлые пряди. — Хватит о таком думать! — сам себе приказал архитектор и до боли прикусил нижнюю губу. Но мозг нагло продолжал творить весь этот беспредел, подкидывая и без того разволновавшемуся Кавеху всякие разные образы друга, вернее того, каким он его ещё не имел возможности запечатлеть. «Кави, как часто ты меня рисуешь?»

«Можешь не отвечать. Я знаю, что часто»

«Почему бы тебе просто не попросить меня позировать специально для тебя?»

«В каких позах ты бы хотел меня нарисовать?»

«Ну же, не стесняйся, Кави»

«Только скажи...

...и сделаю всё, о чем ты только попросишь»

Кавех с усилием зажал себе уши, словно таким образом мог прекратить поток своих похабных мыслей. Он уже ощущал, как жар со всего тела медленно перетекает вниз и собирается в одном месте, вызывая — да простят его Архонты, — настолько приятное покалывание в паху, что от него хотелось несдержанно взвыть во весь голос. Архитектор уставился на выпирающий рельеф штанов с какими-то дикими глазами, полными ни то желания, ни то отвращения к самому себе.       — «Этого просто не может быть, нет... Я просто переволновался. Просто переволновался... » — не утихали мысли в голове. Тело же твердило совершенно об обратном. Простые волнения такую реакцию на весьма вызывающие образы «соседа» бы не вызвали. Сам Кавех всё это прекрасно понимал, пусть и не хотел этого делать. Очередная волна жара, вызванная явным перевозбуждением, оставила на штанах слегка заметное, влажное пятно предэякулята.       — «Это катастрофа... Просто кошмар...» — блондин сглотнул ставшую вязкой слюну, не сводя глаз с собственного паха. Член в штанах призывно подрагивал, принуждая хозяина приступить уже к каким-то действиям. Дрожащей рукой Кавех всё-таки потянулся к выпирающему бугру, и, как только подушечки пальцев слегка дотронулись до разгоряченной плоти через ткань одежды, по всему телу прошёлся лёгкий разряд, словно того на секунду прошибло током.       — «Прости, Рухи... Ради Архонтов, прости... » Кавех одним резким движением сунул руку в штаны и обхватил весь ствол, еле сдержав на губах блаженный стон. Он прикрыл ладонью рот и целиком достал налитый кровью член из тисков обтягивающих одежд. Блондин на пробу провёл рукой от головки до основания и всё-таки не сдержался, протяжно простонав себе в ладонь, которая заглушила этот пошлый звук, не пропустив его дальше четырёх стен. Следующие движения Кавех совершал в разы аккуратнее, здраво оценивая свои возможности сдерживать голос. Рука двигалась вверх-вниз в медленном темпе, давая телу возможность привыкнуть к прикосновениям.

«И не стыдно тебе заниматься такими вещами, когда я нахожусь в соседней комнате?»

      — «Стыдно...»

«Тогда почему ты до сих пор продолжаешь?»

      — «Не могу...остановиться...» Кавех собрал с головки обильно выделяющийся предэякулят и размазал его по всей длине, после чего смелее ускорил темп, чуть было не подавившись очередным сорвавшимся стоном. Он несколько раз протолкнул член между указательным и средним пальцем, прекрасно зная свои предпочтения и слабости, а затем снова обхватил его всей ладонью, ощущая, как медленно приближается к долгожданной разрядке. «Какой же ты грязный, Кави»

«Еле сдерживаешь стоны»

«Интересно, ты вёл бы себя так же, если бы это я сейчас касался тебя?»

Движения приобрели совершенно бешеный темп. Кавех двигал рукой в такт своему учащённому сердцебиению, напрочь позабыв о предостережениях собственного разума. Он глубоко и шумно дышал. Грудь его высоко вздымалась при каждом вдохе.       — «Рухи...» Внизу живота приятно потянуло и закололо. Ещё нескольких быстрых движений руки хватило для того, чтобы Кавех с хриплым, приглушённым стоном излился себе на живот, пачкая жемчужным семенем дорогие дизайнерские одежды. Блондин сполз ещё ниже по двери, приняв чуть ли не лежачее положение. Пелена возбуждения не спешила проходить до того момента, пока из члена не высочилась последняя белёсая капля. Тело пробило лёгкими судорогами от затяжного оргазма. Только спустя несколько минут Кавех вернул себе контроль над телом и головой. Сердце в груди подуспокоилось, начав биться в более менее привычном ритме, хоть и всё ещё достаточно быстром. Архитектор с отвращением посмотрел на запачканную собственным семенем ладонь и взвыл от досады. Он тут же выудил из кармана шёлковый платок, вытер с одежды и рук все следы его ночных самоудовлетворений и нервно, даже в какой-то степени агрессивно, отбросил скомканный кусок ткани куда-то в угол комнаты, после чего застегнул штаны и наконец-то поднялся с пола, обессиленно почапав к мягкой кровати. Кавех плюхнулся на неё, схватил первую попавшуюся пол руки подушку и раздражённо прорычал в неё, свернувшись колачиком посреди матраса.       — «Я просто ужасен...» — последнее, о чём подумал блондин, прежде чем уснуть со временем в таком же положении, словно пытаясь спрятаться от глаз Семерых, что наверняка с нескрываемым отвращением наблюдали за всеми его похабными делишками откуда-то свыше.