Солнце в парке

— Хей, Берри! — английская речь разрезает тишину малолюдного парка. Чанбин сразу же оборачивается на голос, откладывая в сторону только что выуженный из недр рюкзака блокнот. Мимо него неспешно пробегает белокурый кудрявый юноша на вид лет двадцати и на ходу подбирает с земли слегка корявую палку, в следующую же секунду скрываясь за высоким кустарником. Вслед за ним появляется лохматая собачонка, которая в один момент останавливается и, заметив шевеление веток недалеко от себя, на полной скорости несётся на них, задорно виляя хвостом и вытаскивая язык. Весёлый смех из-за желтеющей листвы не заставляет себя долго ждать. Чанбин со своей скамейки видит, как блондин с хохотом заваливается на спину, позволяя питомцу облизывать щёки, как достаёт из кармана угощение, как ласково треплет по пушистой голове. Со не может сдержать улыбку от этого милого зрелища, как и оторвать взгляд от радостного юноши, который буквально мелькал между деревьев словно солнечный зайчик. Словно тот самый луч света, что наутро пробился сквозь наспех задёрнутые шторы и норовит пробиться сквозь сонные веки. Словно светлая полоса в небе, нашедшая себе путь к земле между плотными кучевыми облаками. Чанбин бы ещё долго придумывал ассоциации, как вдруг теряет из виду заветный источник счастья. Лишь звонкое «Берри!» в другой части парка служит напоминанием того, что ещё пару мгновений назад здесь пронёсся яркий вихрь. Чанбин бы всё отдал, только бы заиметь возможность так же искренне смеяться, так же беззаботно бегать по парку с собакой, так же поощрять её хорошим кормом. Но для начала Чанбин должен прокормить себя. Придя к этой мысли, он опускает улыбку, всё ещё отдалённо слыша высокие возгласы, и возвращается к работе с текстом, наконец надевая наушники. Простое хобби переросло в единственный нормальный способ заработка, в отличие от работы в сфере обслуживания, что приносила гроши и боль не только в ногах, но и в принципе во всём теле. Ему повезло, что за время учёбы он не бросил заниматься музыкой и писать песни, которые по первости напоминали панихиды или гул со свистом. Лирика менялась в зависимости от жизненных этапов и промежутков, а звучание более-менее походило на какой-либо жанр. Вчера у Чанбина заказали песню на годовщину отношений, но за вчера удалось сотворить от силы полминуты мелодии и пару строчек текста будущей баллады. Если таковая вообще получится на выходе. А уже сегодня он решает оставить надоевшие четыре стены съёмной квартиры и выйти на открытый воздух, несмотря на пасмурную погоду. Выйти туда, где свежо, спокойно и тихо. И так было, до одного определённого момента. В попытке сосредоточиться Чанбин на долю секунды стопорится на слове «свет» и невольно вспоминает юношу с собакой, от которого уже ни слуху, ни духу.

***

Эта вечерняя недовстреча в парке каким-то чудом оставила за собой неизгладимо светлое впечатление. После неё слова полились едва ли не рекой, легко и сразу приходили на ум, звучали естественно и нефальшиво, что не могло не радовать самого Чанбина. Обычно подобное вдохновение не посещает его неделями, а тут за один выход из дома получилось написать аж добрую половину. Но только этого всё ещё недостаточно для завершения работы и отправки заказчику. Поэтому Со думает снова прогуляться в парке в надежде вновь увидеть того юношу и его пса и зарядиться от него хотя бы каплей энергии, как произошло в прошлый раз. Сегодня погода не так благосклонна к его планам, но он всё-таки цепляет чёрную толстовку поверх футболки и с рюкзаком на плече перешагивает порог квартиры. Серые тяжёлые облака вторят мыслям, что не стоило рисковать и покидать тёплое кресло. Чанбин же, наоборот, увидел в этом лишь больший повод для очередной встречи со своим воодушевителем, смех которого до сих пор отдавался эхом в голове, поскольку серость за окном и мрачность внутри дома объединятся и пригвоздят к полу желание вообще приближаться к писанине. Он надеялся, что эта вылазка хоть как-то развеет неприятное чувство, уже буквально незаконно поселившееся в душе, и даст волю нужному ритму жизни. Уже в парке Чанбин начинает сомневаться, ведь его воодушевитель-то может и не появиться в столь пасмурную, грозящую дождём погоду. Около часа побродив по протоптанным тропинкам, вокруг стволов елей и клёнов, Со возвращается на скамейку, на которой сидел вчера, и с досадой решает отправиться в обратный путь до квартиры. Размышления всё путаются, сбивая друг друга, фразы, приходящие во время прогулки, не подходят к мелодии, что играет в одном надетом наушнике, да и ветер с каждой минутой становится сильнее, судя по ощущениям. Как бы то ни было, Чанбин поднимается и окидывает взглядом парк, в следующее мгновение пропуская удар сердца. Он тут. С собакой. Блондин в лёгком сером плаще бежит спиной вперёд, поднимая вверх и опуская игрушку, издалека похожую на йо-йо, и смеётся, когда спаниель — а это точно спаниель, видно же — подлетает в воздух в попытке поймать её. В какой-то момент псу удаётся сцепить её зубами, и он сразу же приносит игрушку хозяину в ноги, за что тот его с счастливой улыбкой хвалит. Улыбнувшись вместе с ним, Чанбин вскоре отмирает и понимает, что стоит пройтись, чтобы не создать образ подозрительного наблюдающего. Но ходьба никак не ограничивает его наблюдения: он всё смотрит в сторону юноши, который уже принялся играть в догонялки. Ноги бы и дальше сами несли его, снова выпавшего из реальности, прямиком к нему, если бы Со вовремя не одумался. Сейчас он совсем не настроен на знакомство, разговоры и всё из этого вытекающее, поэтому тотчас меняет направление, чуть сворачивая. Конечно, не факт, что этот собачник видел его вчера и запомнил, но это меры предосторожности и лишь бы не выглядеть глупо. Чанбин никоим образом не может объяснить рождающееся внутри чувство при виде него, нечто сродни чему-то светлому посреди кромешной темноты. Такие люди в жизни Со были, но они быстро или исчезали из его и без того небольшого круга общения, или, того хуже, угасали вовсе. Посему сходиться с такими индивидами Чанбин считал опасным для их же блага и не спешил делать первый шаг им навстречу. Откровенно говоря, он боялся за этого яркого юношу, что тьма поглотит и его. Так что, уж лучше радоваться мимолётными приглядываниями в парке, чем видеть, как этот человек будет в итоге сидеть пустым и разбитым рядом с ним. Неугомонный блондин разговаривает со своим четвероногим другом преимущественно на английском, из-за чего создаётся ощущение, что он иностранец. Со навскидку прикидывает, откуда он может быть, не то Америка, не то Австралия, а может, и вовсе Европа. Также можно сказать, что он далеко не бедно живёт. Довольно ухоженный, спортивный, с красивым голосом. Имени его он и знать не может, в отличие от клички его лохматого приятеля. Не трудно догадаться — Берри. На этом всё, а остальное доступно только после личного взаимодействия, то есть общения. Но вместо реплик к началу диалога Чанбин повторяет несколько раз фразы для песни, после чего садится на ближайшую скамейку и, поспешно достав блокнот, их записывает. За первой строчкой следует вторая, а за ней и третья. И вот финальная часть текста готова, остаётся лишь подогнать под мелодию и доделать по мелочи. Со теряет счёт времени, пишет быстро, но старается разборчиво, делает некоторые пометки для себя и поднимает голову. А юноши с собакой уже и след простыл. И смеха не слышно.

***

Заказчик был доволен, как и Чанбин, получивший свои кровно заработанные деньги. В своё время он мог написать и пять песен за два дня, но в нынешней ситуации и одна за два тоже звучит неплохо. По крайней мере, сейчас Со не чувствовал опустошённости после проделанной работы, как раньше. Хотелось взять ещё несколько заказов, выстроить нормальный график без провалов, в очередной раз пересечься с блондином и Берри, и всё будет в шоколаде. Но в таком, казалось бы, идеальном плане есть изъян, и весьма существенный — высок риск неопределённости. Например, насколько можно быть точно уверенным, что юноша не сменит место прогулки, не выберет другой парк или так вообще не пропадёт с радаров, и Чанбин его больше никогда не увидит, даже издалека. Ему уж точно не хотелось такого исхода. Но он слепо продолжает верить в лучшее и приходить в парк каждый вечер. С утра взяв новый заказ, для которого необходимо написать лирику под уже имеющуюся мелодию, Чанбин весь день ищет нужный настрой, прослушивая некоторые свои песни, чем ещё больше вгоняет себя в уныние. Он должен написать текст по типу серенады или что-то отдалённо напоминающее её. Молодой парень в личных сообщениях слёзно просил в крайне сжатые сроки закончить песню, музыку для которой уже сделал, а слова для неё вышли сумбурным месивом, что даже стыдно произносить, не то что петь возлюбленной. И да, этот юнец хотел поскорее признаться любви всей своей жизни в такой вот манере. Со согласился с горем пополам, и теперь ломает голову, потому что на уме то же самое, что и скинул ему сражённый стрелой Амура парень. Единственным верным для себя решением Чанбин выделяет парк. А если быть точным — юноша из парка. В сотый раз переслушивая гитарные аккорды и сэмплы, он приходит в свой уголок вдохновения. Осень уже стремительно и безжалостно смахивает с деревьев листву, бросая её под ноги. Ветер, пусть и не сильный, как вчера, но всё такой же отдающий прохладой, проникает под подвороты на джинсах и за воротник. Кудрявый блондин сидит на скамейке, которую обычно занимал Чанбин. Музыка в наушнике заканчивается именно в тот момент, когда Чанбин замечает его спину. Благо, он ещё не успел подойти достаточно близко, как по привычке, и вовремя тормозит. Молодой человек что-то не громко лопочет, наклоняясь вперёд из раза в раз, и вскоре поднимает на руки свою собачонку, вознося над собой. Та радостно высовывает язык, быстро дыша, и единожды гавкает, намертво приковывая к ним внимание Чанбина. Он не может видеть лица юноши, но точно знает, что оно искрится счастьем. — И я тебя люблю, так люблю! — блондин прижимает Берри к себе, в последнюю очередь заботясь о том, что на пальто после таких объятий останется тонна шерсти, пыль и следы, и держит на своих коленях так долго, что трёхминутный трек в наушниках Со начал крутиться по четвёртому разу. Он приговаривает нечто неразборчивое, или же ветер просто не желает доносить это нечто до ушей Чанбина, но это явно что-то тёплое, искренне и душевное. Отчего-то прямо сейчас хочется подсесть к ним рядом, перекинуться парой, а того гляди, и больше, фраз, может, даже подружиться, расспросить о собаке и жизни в целом, возможно, поделиться какими-то своими историями, в итоге обменяться номерами и начать общаться. Но Чанбин считает, что это выше его сил. — Хорошая девочка! — приговаривает со скамейки юноша и опускает питомца перед собой, отряхивая пальто. Игриво морщится ему, достаёт из кармана небольшой, уже вскрытый пакет сухого корма, который больше напоминает печенье, и протягивает ладонь с двумя гранулами, после чего гладит по голове, ненароком задевая длинные уши. После он вытаскивает красный ошейник с длинным поводком, чтоб не потерять Берри по пути домой, а то мало ли, и надевает ей на шею. А в голове у Чанбина до сих пор звенит это беззаботно красочное «так люблю».

***

И каждый день в какой-то мере походит на предыдущий, при этом отличаясь от него кардинально. И каждый день Чанбин берёт новые заказы и заканчивает их уже по дороге из парка домой. И каждый день светловолосый юноша неустанно выгуливает Берри среди теряющих листву деревьев. Но каждый день Со видит их словно по-другому: с другого ракурса, в другой ситуации, с другой игрушкой и в другой одежде. Так бы и продолжалось, поскольку Чанбин наконец влился в такой график, привык к такому раскладу, но почему-то этого стало не хватать. И в какой-то момент он решается привлечь внимание или хотя бы пройти перед ними. Сегодня Чанбин приходит в парк попозже и даже не надеется застать блондина или его собаку, но вот так удача, на обратном пути он застаёт обоих. Причём не таким образом, на какой рассчитывал. — Берри! Ты куда? Стой! — слышно откуда-то сзади, и тут Со понимает, что Берри побежала за ним. И если он обернётся, то встретится в непосредственной близости со своим никогда не угасаемым солнцем в лице кудрявого юноши. Сердце с каждым шагом неистово дрожит в груди всё сильнее, ладони в карманах лёгкой куртки потеют, он замедляется, но не останавливается, надеясь, что собака послушает хозяина или же возьмёт на прицел мимо пробегающую белку, которую Чанбин успевает заметить где-то справа. Но Берри упрямо плетётся за ним следом, всё быстрее сокращая дистанцию, тем самым заставляя в свою очередь уже блондина бежать за собой. Спаниель нагоняет Чанбина и преграждает ему путь, от чего тот резко замирает, изумлённо и недоумённо смотря на пушистую длинноухую морду. Такой пёс вряд ли кинется на прохожих, по крайней мере, эта мысль его голову вовсе не посетила, потому что в ней билась совсем другая. И эта мысль в следующую секунду материализируется. — Попалась, проказница! — прошуршав листьями, внезапно возникший из-за спины юноша садится на корточки и хватает собаку за бока, удерживая на месте на земле. Не то чтобы та куда-то ещё норовила сбежать, цель-то уже достигнута. — Ох, извините, пожалуйста, Берри такая любопытная! Блондин, лицо которого светится лучезарной улыбкой, поднимает глаза на уже было вросшего в тропинку и растерянного Чанбина. Он очень хочет что-то ему сказать, может, даже присесть и погладить вдруг угомонившуюся Берри, но всё, что делает Со, так это просто стоит и глядит на них сверху с весьма смущённой физиономией, пряча голову в высокий воротник. — Если она Вас напугала, то не волнуйтесь, она не кусается, — сразу спешит объяснить юноша, словно заметив его смятение, и после снова обращает всё своё внимание на питомца, в игривой манере меняя голос и спрашивая: — Ты же не кусаешься, Берри? Внутри всё болезненно сжимается. Вот он, человек, которому Чанбин обязан всеми написанными за этот месяц строчками и сэмплами, каждой минутой драгоценного вдохновения и светлым проблеском в серой жизни, а тот даже и не подозревает о такой оказанной услуге. Он может только выпрямиться, чуть опустив воротник, и улыбнуться, завороженно смотря в его карие глаза, в которых буквально блестят искры. — Всё в порядке, — неожиданно для себя выдаёт Со, мысленно давая себе пощёчину. Какое в порядке? Тут далеко всё не в порядке! Особенно сейчас. Зачем он вообще открыл рот? Кудрявый блондин пару раз кивает и вскоре поднимается, обращаясь к собачонке. — Что ж, дорогая, нам пора домой. Скажи «пока», — на что спаниель разворачивается и идёт прямо, куда шёл Чанбин. Юноша прыскает со смеху. — Дом в другой стороне, Берри! А Чанбин всё смотрит, смотрит и улыбается, улыбается вместе с ним и почти смеётся. Тот же делает несколько шагов к питомцу, берёт на руки, прижимая к себе и поглаживая по шерсти, и, махнув на прощание, уходит снова ему за спину, как и появился. Со Чанбин никогда в жизни не видел более счастливого человека, чем этот белокурый кудрявый юноша с собакой по кличке Берри.

***

Вот только на следующий вечер в парке царит подозрительная, почти давящая тишина. Обычно в это время в той или иной его части слышно беззаботный смех, отражающийся от стволов деревьев, громкий шорох листьев, что после взмываются в воздух и неспешно оседают вновь, и раскатистое «Берри!», заставляющее отвлечься от всего и искать глазами источник шума и саму Берри. Но будь это простой источник шума, Чанбин бы не стал столь выжидательно оглядываться по сторонам. Он ни за что бы не ругался за превышение громкости в тихом месте и угрожающе не просил быть тише — он бы смеялся и шумел вместе с ним, игнорируя мир вокруг. Потому что для него мир — это юноша с собакой. Каждый раз, приходя домой и останавливаясь на пороге, Чанбин корит себя за трусость и мнительность, а последняя встреча и вовсе вгоняет его в горькую безнадёжность. Он даже элементарно не знает его имени, хоть и видит его ежедневно. В голове прочно засел факт, что при взаимодействии с таким человеком, который не заслуживает и капли ни душевной, ни физической боли, велик риск сказать что-то не то, поступить как-то не так — в целом ранить его. Как только Со начинает вбивать себе, что он всего лишь очередной проходной персонаж в его жизни, этот персонаж исчезает вместе с собакой. В этот раз Чанбин появляется в парке необычайно рано, просто чтобы собраться с мыслями, чтобы рассчитать силы на новую песню, чтобы наконец осознать и принять своё зависимое положение. Как бы то ни было, ко всем этим пунктам он вернётся и сегодня ночью, и завтра, и послезавтра, и все последующие недели. Потому что, бродя уже третий час по парку и обойдя его вдоль и поперёк, слышит только свои размышления, которые до этого дня всегда прерывались смехом, шорохом и возгласом. Всегда прерывались возникновением из ниоткуда одного единственного человека. Опустившись на уже знакомую с первой их встречи скамейку, Со принимается строить теории, сходясь на худшей — он сменил место прогулки. За месяц его Берри явно наскучила эта местность, где ею были исследованы каждая палка и каждый куст, поэтому хозяин повёл её в новый сквер. Умно, ничего не скажешь. И ведь действительно не скажешь. Уже. А Чанбин так и не узнал его имени, что уж говорить про адрес.

***

Но он не оставляет попыток, не теряет надежду в первый же одинокий вечер. И всё так же приходит в парк, сидит или слоняется несколько часов в молчании и тишине, которую всё пытается заглушить музыка в наушниках. До тех пор, пока не загораются фонари, провожающие его домой. График не сразу летит к чёрту: первое время Чанбин старается отвечать на любые заказы и создавать либо музыку, либо текст, но из всего этого будто вытянули жизнь, и он снова видит какую-то халтуру и лицемерие. А после того, как Со в уже написанных им строчках для вполне себе весёлой песни про первую влюблённость замечает неприкрытый намёк на суицид, он рвёт бумаги из блокнота и хватается за голову. Чанбин не может перестать презирать себя за неуверенность, безучастность и откровенную трусость, как и не может перестать блуждать по безлюдному парку до позднего вечера и первых фонарей. Разум из раза в раз говорит ему, а то и прямо кричит, что это конец, что вряд ли случится что-то, что заставит того парня снова вернуться сюда, к уже почти голым деревьям, к пустующим лавочкам, к печальному недомузыканту. Тогда как сердце всё отчаяннее негодует, словно силком на цепи приволакивает в это малолюдное, едва не ставшим безжизненным, место, неистово надеясь отозваться пронзительной болью в груди при виде уже знакомого лица с обаятельной улыбкой. Проходит пара дней, неделя, две, но ничего не меняется, кроме того, что Со редко начинает отвечать на заказы и пишет в основном мрачные, депрессивные тексты, будучи подавленным с головы до ног, которые всё так же несут его в парк каждый вечер с безрезультатным визитом, расстраивая лишь сильнее. В какой-то момент Чанбин напивается и за одну ночь строчит текст про упущенные возможности, о том, как тяжело жить с осознанием так и не использованной возможности и жалеть, что не сделал необходимое в определённое время. А наутро пишет к нему музыку и слушает на повторе несколько суток, пока не цепляется взглядом за одну схожую по его состоянию заявку. Аноним просит написать инструментал, который бы выражал горечь утраты. Просьба немногословна, и Чанбин может понять это. Поэтому перед тем, как сесть за работу, выбирается в парк, глубоко дышит морозным воздухом, отсчитывает минуты до зажжения фонарей и уже потом, настроившись на нужную, довольно меланхоличную волну, направляется создавать песню. В полпятого утра Со Чанбин засыпает под написанную музыку со слезами на глазах. Декабрь приближается так же размеренно, как и стадия осознания реальности. Например, неделю назад Чанбин ещё верил, что всё может снова вернуться на круги своя, что вернутся и юноша, и его собака. Неделю назад Чанбин активно переживал фазу поиска, и ему тогда даже показалось, что он заметил в парке человека, во многом схожего с его кудрявым блондином. И именно тогда он впервые не побоялся подойти, взглянуть поближе и прямо спросить, бывал ли он в этом парке раньше. Жаль, что обознался. У того случайного прохожего не было ни заражающей своей яркостью улыбки, ни блестящих карих глаз, ни света, исходящего от всего его существа. Да и лохматого спаниеля с ним тоже не оказалось. Тогда Со чувствовал, как дрожат руки и колотится сердце. Уже поздно искать и спрашивать. Но то было неделю назад, а сейчас Со понимает, что ничего уже не может, что так много не сделал и не сказал благодаря своей нерешительности. Что-то дёрнуло его сегодня выйти в парк в последний раз. Просто днём в дверь постучалось смирение, которое он так упорно игнорировал, прогонял и посылал куда подальше. Потому Чанбин решает прогуляться напоследок, прежде чем полностью закрыться вновь и начать жить, как раньше — до появления вдохновляющего его солнечного зайчика из парка. Темнело теперь рано, и заменившие ему его личное солнце фонари оживали рано. И рано он впустил к себе это чёртово смирение, в принципе. Чанбин проходит мимо деревьев, морщась от мокрых разлагающихся листьев под ногами, и слышит музыку где-то неподалёку. Приглушённую, грустную, знакомую. И тут кровь стынет в жилах. Потому что это его последняя работа, которую он недавно отправил анонимному заказчику. Обернувшись в сторону звука, он видит в нескольких метрах от себя сгорбившегося на скамейке человека под белым светом фонаря. Человека в плаще. Блондина в лёгком сером плаще. Юноша выглядит до боли убито, сжимает что-то в одной руке, в другой держа телефон, из которого играет инструментал, и смотрит, почти не двигаясь, перед собой. Только подойдя достаточно близко, Чанбин видит срывающиеся с его носа слёзы, а также стиснутый в кулаке красный кожаный ошейник. И он не хочет верить в то, что видит, а понимание того, что его никогда не унывающий воодушевитель, что светился чуть ли не ярче самого солнца, в итоге потух, как спичка от дождевой капли, бьёт под дых сильнее, чем смирение с порога квартиры. Со не видел его больше месяца и уже не надеялся на это. Что ж, плохо надеялся. В который раз музыка проигрывается с начала. Чанбин снова натягивает на нос воротник куртки и садится рядом, впиваясь взглядом в немного потёртый ошейник. Некоторое время он не может подобрать слов, как приступить к разговору, но на ум приходит лишь «я так долго ждал тебя, а ты и не знаешь ни меня, ни зачем я ждал». Если раньше ему хотелось улыбаться и смеяться с этим блондином, то теперь его одолевает безумное желание разреветься и разнести всё вокруг. Что за беда свалилась на эту кудрявую голову, заставившая угаснуть столь светлый источник счастья и плакать под холодными лучами фонарного столба? — Я написал эту музыку, — наконец говорит Со, как только замечает включившийся экран телефона. — По твоему заказу. Резко вздрогнув и поставив на паузу, юноша поспешно вытирает застилающие глаза слёзы и поворачивается к Чанбину, растерянно осматривая его с головы до ног. — Я тебя помню, — изрекает он, часто моргая, и немного щурится. — За тобой тогда побежала Берри. Чанбин открывает рот в надежде, что что-нибудь оттуда, да вылетит, произносит очевидное: — Да, а где она, кстати? — и оглядывается в поисках собаки, поскольку не видел её поблизости, как и по пути сюда. На его вопрос блондин закусывает губу и опускает взор на ошейник в руке. — Берри не здесь, — судорожный вздох. — Её больше нет. От этих слов Со распахивает глаза и неосознанно стискивает ткань своих джинсов. Вот она, утрата. Та самая потеря, болью которой пропитан его последний трек и которая подкосила жизнерадостного юношу. И совсем не та потеря, что выбила почву из-под ног Чанбина. Он смотрит на него с явным немым «почему?» в глазах. — Я не думал, что всё произойдёт так быстро, — хрипло признаётся блондин. Для Чанбина же это «быстро» было сравнимо с вечностью. — Думал, что она выкарабкается. Юноша шмыгает носом, тяжело дыша, и вертит в пальцах собачий ошейник, который цеплял на Берри с безграничной заботой, дабы никогда не потерять её в дороге до дома. Но именно дома он и начал её терять. Он продолжает говорить, несмотря на то, что от него это не требуется, особенно сейчас, когда скорбь с каждым словом всё яростнее сжимает грудь в когтистых лапах, но эмоции берут верх. — Я бросил все средства, деньги и время на помощь Берри, всё тщетно. Вчера провели эвтаназию, но я не смог на ней быть, а сегодня я видел прах… Голос надламывается. Чанбин до сих пор не может сопоставить образ того весёлого кудрявого блондина, радость из которого лила через край, с образом этого полностью вымотанного человека, что стал прямым олицетворением печали. — Ты на самом деле не виноват, — как можно громче говорит Со, но выходит шёпотом, и кладёт ладонь ему на колено в знак поддержки. В чём-то их переживания перекликаются, всё зависит от их горечи. — Ты сделал всё, что было в твоих силах, — он почти уверен, что юноша не спал ночами, обзванивая ветеринарные клиники, объезжая весь город и безмерно переживая за страдающего питомца. Пусть эти фразы в данный момент не имеют особого веса и не могут сразу помочь облегчить чувство вины, что висит над юношей, словно грозовая туча, пусть время не лечит так, как должно по идее. Чанбин понимает, что его теория с разрушением фасада светлых людей вновь подтвердилась, но сейчас не хочет об этом и думать — хочет только снова увидеть счастливую улыбку, для которой уже не будет повода. Блондин с очередным грузным вдохом включает музыку на минимальной громкости, тем самым вытаскивая из размышлений. Мотнув головой, Со отпускает все мысли и расставляет руки для объятий, и юноша тут же падает в них. Звук пианино и тепло чужого тела заставляют забыть о своём бессилии над ситуацией. А о Берри напоминает красный ошейник в дрожащей руке её хозяина. — Могу я узнать имя своего композитора? — вдруг спрашивает блондин, отстраняясь и заглядывая в глаза напротив. Хоть и зная его ник в интернете, он хочет услышать ответ. — Меня зовут Чанбин, Со Чанбин, — легко произносит тот и находит в себе силы для какой-никакой улыбки. — А как зовут моего вдохновителя? Юноша вздыхает, поднимая голову к фонарю. — Бан Чан. Со Чанбин никогда в жизни не видел более разбитого человека, чем юноша с собакой Бан Чан. Придя домой, Чанбин выгонит из своей комнаты заявившееся к нему смирение и даст ему другой адрес. Адрес того, кому это смирение необходимо.