Южногорские зарисовки

      — Да история сама стара аки мир, друг мой Владимир, — Сакральный хмыкнул, хлопнул товарища по плечу. — Взять ту же музыку! «Только Вселенная у тебя в голове», «You Are the Universe»… Всех творений на эту тему и не счесть. Сборник Ирины — капля в этом море.       — Будто бы я спорю, — Тинский оторвался от телескопа, неловко поднялся, и оба вернулись в беседку к чаю. Дачный дворик стоял в совершенной тиши — одни только цикады кругом стрекотали.       — Как вспомню, да… Пять лет — был двор на Летней, дорога за домом, магазин — вот и вся твоя вселенная. В двадцать в путешествия потянуло: Подмосковье, Кубань, заграничные туры — целого мира мало стало. А потом встретил Иру… — его голос упал, он медленно вздохнул, — и действительно, вот она, целая вселенная! Думал, целой жизни не хватит изучить, понять. Ох, как бы я хотел, Саша, чтобы это оказалось не так… — старик прикрыл глаза, отпил глоток терпкого чёрного.       Сакральный подвинул к нему чашку с конфетами, откинулся на спинку кресла, взглянул на сияющее небо.       — Вот потому я и думаю, что нужно трудами Ирины делиться. Её театральная работа была монументальна, я каждому своему студенту, кто интересуется, даю «Беседы». Здорово ведь будет, если труд сестры аукнется спустя столько лет. Тогда, как ты говоришь, Вселенная её точно запомнит.       — Одно дело — дать книгу прочитать, но положить её стихи на музыку — как я могу доверить такое кому-то? — глаза Тинского вспыхнули.       — Значит, оставишь пылиться? Сам же говоришь, до сих пор тяжело к ним прикасаться.       — Да осилю как-нибудь… — Владимир потупил взгляд. Затем поднялся.       Оба проследовали в дом, в комнату с фортепиано. Тинский опустился за инструмент, немного помедлил, прикоснулся к клавишам. Тихая, милая мелодия зазвенела в зале.       — Так и не понял я за всю жизнь, как ты ноты в такие нежные мотивы складываешь, — Сакральный украдкой утёр слезу. — Но ведь… до сих пор не дописал, правда?       — Не знаю, как, она ведь… Идеальная мелодия должна быть, Саша. Как я могу, кроме как не сам?..       — Всё ещё не надумал насчёт Вероники? Говорил же, что способная. Что ценил её безумно. Я-то столько лет думал, что ты в ней нашёл утешение после смерти Ирины.       — Ценю и всегда ценил, любил. Но нельзя же сравнивать любимую ученицу… и любимую жену.       — Я понимаю, старина, да. Ира и в моём сердце останется до конца. Я лишь беспокоюсь, как бы ты до конца дней своих не лелеял этот сборник в надежде сделать всё идеально…       — Да и не виделись мы с Никой больше года, знаешь же. Бросил после выпускного бедняжку со своим проклятым сердцем, даже попрощаться не успел толком, — голос Тинского совершенно поник.       Сакральный пару секунд постоял на месте, затем кивнул сам себе, выудил из кармана телефон, наушники. Протянул их Тинскому. Нашёл нужный трек — «Smoke and Incense» группы Never Destined to Fly, — включил. Запели гитары, зазвенел рояль…       На минуту в комнате воцарилась тишина.       — Саша… — удивлённо позвал пианист, — неужели это?..       — Вероника, родной. Успела с группой старшекурсников поработать на славу. Кое-как отрыл записи, не найти было. Перестали играть, к сожалению.       — Господи… Нет, ведь ты слышишь? Это же мои… мои квинточки в мелодии-то, — бормотал Тинский, прижав наушники плотнее. По щербатым щекам струились слёзы. — Не один-в-один, нет, есть свой дух, но вот эти ходы… я из тысячи узнаю! Неужели помнит?       Спустя пару минут композиция наконец закончилась. Они взглянули друг на друга. Тинский молчал, подбирая слова.       — И ты… поможешь нам встретиться?       — Сделаю всё, что в моих силах. Моя теперь студентка, в конце концов.       Старики обнялись, утёрли непрошеные слёзы. Сакральный переступил с ноги на ногу, прокашлялся.       — К чему я всё вёл, дорогой мой… Не измерить чужую душу; за всё время, что тебе отведено, не прожить чужую жизнь. Но ведь другие — часть нас. Пусти их в её вселенную. Они помогут ей жить, зацвести. Ведь они — тоже бескрайние вселенные.