Nemrut ve Ufaklık

      Холодный, равнодушный, невозмутимый. Эврен годами выстраивал этот образ, запрещая испытывать любые чувства, что могут нарушить его покой, заглушая эмоции, что мешали сохранять трезвость ума.       Он сооружал свой мир по кусочкам, постепенно отрекаясь от всего, что препятствовало обещанию не испытывать привязанностей и симпатий. Не желая иметь ничего общего с миром отца, Эврен с совершеннолетием скрылся из дома и больше не виделся с ним. Не понимая легкомысленности и вечного веселья сверстников, он прятал за улыбками свой истинный, царапающий изнутри мир, сохраняя при этом отчуждённость и не подпуская никого достаточно близко, чтобы снять маску.       Никого, кроме Дерин. Единственная, способная без спроса войти в его дом и в его разум. Единственная, вызывавшая искренние эмоции в душе, которая, казалось, давно мимикрировала под огромную всепоглощающую пустоту или вовсе исчезла. Единственная, кто могла выбить его из колеи новым комком накопившихся проблем и впутать в очередную переделку. Маленькая беда на его голову, от которой он не мог отказаться. Беда, которая заставляла хотя бы на время почувствовать себя живым. Беда, что с трудом справлялась с таким же поломанным, как у него, внутренним миром, забываясь в вечеринках, алкоголе и таблетках.       Они с Дерин были похожи заполняющими все нутро чувствами пустоты и ненужности, что когда-то и сблизили их. Вот только сам Эврен в какой-то степени даже полюбил это, находя покой вдали от всех, в тишине, желательно с видом на море. Дерин же не могла смириться с терзающей сердце болью и старалась сохранить маску непринужденности и позитива даже сама с собой, становясь на шаг ближе к матери, в которую так боялась превратиться.       Эврен знал о всем тяготящем душу подруги, и потому давно запретил себе то чувство, что заставляло трепетать его юное, но уже побитое сердце, боясь разбить и без того хрупкий мир Дерин окончательно. Запретил любые попытки стереть границы дружбы, приняв и согласившись, что не создан для искренних и чистых чувств. Отец говорил, что у всего есть своя цена, но нужно иметь пределы. Его пределом были покой его и подруги.       Вот только бережно годами выстраиваемые стены крепости, ключ от дверей которой был только у Дерин, вдруг стали тончать, а кирпичи крошились с такой скоростью, что он не успевал подменять новыми. А все из-за новых знакомых двойняшек, внезапно замаячивших на горизонте и перевернувших вместе с собственной жизнью и его, более менее налаженную.       Отец учил, что протянутая рука помощи рано или поздно потребует платы. Вот только не предупредил, что порой платит тот, кто ее и протянул. И платой становятся зарождающиеся чувства, от которых он бежал и открещивался последние годы.       В тот злополучный день, когда какой-то пацан все затягивал его утреннюю встречу с кофе, Эврен притворился знакомым, спасая того от небольшого позора, но главное, более скоро утоляя собственное желание бодрости, которую дарил уже один аромат свежесваренного кофе. Но удача словно отвернулась в тот день: он не успел сделать и глотка, как зазвонил телефон. С того звонка все и началось, замысловато запутав жизни четверых совершенно разных людей. Вплетая в его собственный новообразовавшийся клубок большие наивно искрящиеся глаза, полные решимости в борьбе за справедливость.       Эдже. Эта девушка казалась робкой и сдержанной ровно до того момента, пока не вступила в перепалку с охраной университета и не сломала дворники их машины в попытке обратить внимание и на других виновников драки. Первое впечатление об этой мелкой девчонке, которую он мог обхватить и поднять одной рукой, ломалось все больше, когда она показывала несоизмеримую с ее физическим телом смелость. Без задней мысли о своей хрупкости в сравнении с амбалом Ягызом она взялась за стакан, желая вступиться за брата. Кто знает, что случилось бы с обидчиком и стаканом, не оттащи Эврен ее подальше от перепалки. Хотя, сказать по правде, судьба стакана его волновала бы больше, чем последствия для Ягыза, в тот момент. Что больше всего его волновало, что пострадает сама Эдже, Эврен предпочел не думать. Как и о мелькнувшей во взгляде и на лице гордости, когда на парковке она парой фраз поставила придурка Ягыза на место. Как и о чем-то болезненно кольнувшем в груди, когда Эдже призналась, что у них с братом больше нет времени на поиск доказательств, ибо вечером их с Керемом ждёт объяснение с отцом.       Семья для двойняшек значила куда больше, чем просто слово — это Эврен понял ещё с первого дня. А отец для Эдже был покоем и утешением, и потому отдельно оберегаемым уголком, в чем он убедился в перепалке на парковке. Звучавший в его собственной голове голос отца велел вести счёт, кто, кого, как и сколько раз затягивал в созданное ими четырьмя болото проблем и вытягивал из него же, образуя на фоне фотографии счастливой семьи в профиле девушки новые ссадины.       В этом болоте его разрывало на части, ставя перед выбором дружбы и совести. Он не мог не помочь Дерин, чье достоинство сейчас держалось на пустых словах Ягыза о молчании по поводу содержимого видео, но не мог и подставить обоих Серветов, что оказались в этой ситуации из-за них и теперь находились на грани отчисления и даже суда. Именно поэтому Эврен не мог оставаться в собственном доме, когда помощники отца, к которым он обратился несмотря на обещания держаться подальше от дел родителя, привезли телефон. Он сделал все, что мог, добыл доказательство, решать ещё и дилемму совести у него не было сил. В груди легко саднило при мысли, что Дерин откажется от видео в пользу Керема из-за промелькнувшей между ними искры, которую Эврен не мог не заметить; но то же чувство охватывало его при мысли, что Дерин выберет собственный покой вместо возможности вновь наладить жизнь двойняшек, жизнь Эдже. Но чем бы всё не закончилось, Эврен понимал, что плата неизбежна.       И плата пришла. Пришла со страхом в глазах Дерин, с которым она протянула ему телефон с сообщением, с отчаянием на лице Эдже из-за аварии отца, с осознанием причастности к ней Ягыза, с извинением и объятиями на публику Дерин с этим придурком, с необходимостью искать работу для двойняшек и, конечно, со злостью Ягыза, окончившейся дракой.       Но Эврен готов был пройти все по новому кругу ради искрящейся в больших карих глазах радости и теплой улыбки на лице Эдже, прижимающей к себе котенка. Готов был терпеть боль ударов и щипание антисептика, которым обрабатывают раны, ради ощущения необъяснимого спокойствия, когда голова ложилась на ее колени. Готов был снять перед ней, казалось, уже сросшуюся с кожей маску ради почти незнакомой по отношению к нему заботы и тревоги в чужих глазах. Лишь бы только тот огонек любви в расширенных зрачках не оказался желаемой иллюзией.       Но разум вовремя вклинился в этот диалог взглядов, напоминая о принципах и обещаниях. Он не имеет права на такие чувства и такую девушку. Не имеет права заполнять ее чистотой и добротой собственную пустоту. Не имеет права вмешивать жизнь той, что готова помочь просто так, в его мир, где всему есть цена.       — Я в порядке, уходи уже.       И его цена — давно знакомое одиночество. Его цена — отталкивать всех неравнодушных подальше от его давно покрытого мраком мира. Его цена — терпеть удары за дорогих сердцу людей, глядя им в спину.       Ее цена — сохранять постоянный контроль, чтобы не оказаться в очередной ловушке и уберечь семью от еще больших проблем. Ее цена — любить на расстоянии того, кто не желает быть любимым.       — Если что-то будет нужно, звони. Тебе не нужно быть таким одиноким. Никто не заслуживает быть таким одиноким.       Или он все же имеет право получить что-то просто так, без возврата?