Белые тапочки

У Мартина глаза слипаются. Он выходит из здания, получив оповещение о том, что такси приехало, и уже видит, как завалится домой и проспит без задних ног минимум до полудня. Горло саднит от криков, голова гудит от шума, но он доволен — все прошло успешно.       Сев в машину и назвав адрес, он откидывается на спинку сиденья и, немного подумав, достаёт мобильный, лениво листает обновления, потом переходит на истории и…       — Вот же… — он не договаривает, потому что все слова уходят в минус, когда она видит, что вытворяет Вероника.       Мартин в курсе, что Хейл поехала с друзьями в бар. Он помнит, как та клялась и божилась, что будет себя контролировать, потому что у нее есть другая цель — уделать Рин в борьбе самолюбования.       Видимо, все пошло не так как планировалось, потому что Мартин раз в десятый просматривает снятые с разных ракурсов видео, где Вероника творит нечто невообразимое на барной стойке.       Красная.       Лохматая.       Очевидно пьяная.       В белых, сука, тапочках.       Всем крышка. Точнее Хейл.       — Эм-м-м… А мы можем развернуться? — обращается он к водителю, понимая, что по-другому просто не может. — И потом подождёте меня… Нас… Короче, подождёте минут десять? Я доплачу.       — Базара ноль, — улыбчиво отзывается тот, и Мартин вздрагивает. Но все же диктует новый адрес. А потом отправляет сообщение и прикрывает глаза.       Мартин       я еду       не рыпайся с места       23:54 ***       Мартину максимально неловко. Он входит в не очень знакомое здание, уверенно идёт в сторону зала, натыкаясь на явно не просто так весёлых людей (по крайней мере, их пиздец как выдают красные рожи и бегающий взгляд), толкает дверь и застывает на пороге, увидев, что Вероника сидит на барной стойке и болтает ногами.       Что за пьяный, сука, ребёнок?       На ходу здороваясь со всеми подряд, не особо различая лица и изо всех сил стараясь не думать, как вся ситуация выглядит со стороны, Мартин подходит к Хейл , которая замечает его только когда тот оказывается в полуметре от нее, пьяно улыбается, щурится по-кошачьи и склоняет голову набок.       — Ма-а-а-артин пришел.       — Поднимайся, — чеканит Мартин, напоминая себе, что никакая сила все равно не поможет, потому что сейчас ей все равно вообще на все, а утром может и обидеться. Цаца этакая.       — Ты сказал не рыпаться — я не рыпаюсь, — по-детски надувает губы Хейл и недовольно хмурится.       — Умница. А теперь — рота, подъем, такси ждёт, — он придерживает Веронику, чтобы та не навернулась, слезая с барной стойки, и закатывает глаза, когда Хейл утыкается влажными губами в щеку и обдает смесью каких-то нереальных запахов. Что она пил? Но Бронте готов поставить все кольца на то, что он уловил валерьянку.       Вот же делать нефиг.       — У-у-у, — пьяно тянет Вероника, послушно идя к выходу, — мы едем к тебе?       Мартин решает, что лучше ничего не отвечать. Поэтому не в первый и — он уверен — далеко не в последний раз за ночь закатывает глаза и выволакивает тело Вероники на улицу. Кое-как запихивает ее на заднее сиденье, взглядом просит прощения у водителя и садится рядом.       Вероника мгновенно тянется вбок, кладёт голову ему на плечо и жарко дышит в шею, заставляя покрываться мурашками.       — Ма-а-артин, — по-пьяному мило тянет Хейл и трется носом о кожу под подбородком.       Не ведись. Помни, она — дурочка, она накосячила, а ты очень злой сейчас, потому что тебе пришлось переться за ней через весь город. И ты планируешь…        — Ма-а-артин, — снова повторяет Вероника, прижимаясь к нему всем корпусом, — а ты красивый.       Зашибись.       Никто не в состоянии так виртуозно арсировать мозг, как Вероника.       — А ты пьяная.       — Я? — Вероника удивляется так искренне, что с губ рвется смешок. Но Мартин сдерживается.       Помни, ты злой и серьёзный. А он — не воспитанная.       Какое-то время они едут молча. Вероника находит завязки на белой толстовке Мартина очень интересными, потому что без остановки играется ими минут десять, не меньше.       В какой-то момент горячее дыхание на шее и щеке, не менее огненная ладонь на бедре, прижатое к боку тело — все это окончательно выводит из себя, и Мартин резко вырывает из пальцев Вероники свою одежду.       — Иди в лес, Вероник!       Та смотрит на него. Хмуро, заторможенно, анализирует услышанное — честное слово, Мартин видит на ее лбу бегунок загрузки, — потом недовольно качает головой и с самым невинным видом ныряет головой ему на колени, извернувшись немыслимым образом.       — Там скучно. Я к тебе хочу, — и хитро смотрит пьяными глазами снизу вверх. Мартин вздыхает и устало трёт переносицу, понимая, что сон на сегодня отменяется.       — Я и так рядом, — выдыхает он и кладет руку на ее мерно вздымающуюся грудь. Вероника гипнотизирует мутным взглядом пресловутые завязки на толстовке, и Мартин, закипая, решает увести ее внимание в другую сторону: — Скажи лучше, много ты фигни сморозила?       — Да ты чего! — даже немного трезвеет Хейл и оскорбленно смотрит на него, разве что руки на груди не скрестив. И кто из них, блин, королева драмы? — Я вела себя, как пар… Пара… Парт… параз..       — Партизан, я понял, — хихикает всё-таки Мартин и качает головой. Потом смотрит в окно и облегчённо выдыхает. — Всё, приехали, выметайся.       — А ты? — ну что за ребёнок? Девочка, тебе сколько?       — А я сваливаю от тебя на другую планету! — рявкает Мартин, не выдержав, и сразу же жалеет об этом, потому что лицо Вероники становится таким бледным и испуганным, что Мартин пугается, как бы у нее сердце не прихватило. — Да тут я, Господи боже! — стонет он, протягивает банкноту водителю, которого искренне забавляет происходящее — спасибо хоть, что не снимает: — Сдачи не надо, — и вываливается из салона автомобиля.       — Ты меня не любишь, — трагичным голосом заявляет Вероника и продолжает хмуриться, каким-то образом умудряясь стоять почти прямо — слава чаю, ещё не все потеряно, — и недовольно смотрит на него из-под ресниц.       — Ага, мне же по кайфу пьяную двадцатилетнюю даму в начале первого на себе волокать, — мычит Мартин, вводя Веронику в здание.       — Мне… Мне, вообще-то, всего…       — Завались.       С горем пополам они поднимаются на лифте, минуют лестничную площадку — нет, не надо звонить тёте Леандр, она спит. И тёте Винни тоже, у неё бульдог, дурочка, — открывают дверь — прижмешься ещё больше — и я столкну тебя с лестницы — и вваливаются в тёмную квартиру.       — Стой, дурочка, — тормозит Веронику Мартин, когда та уже порывается двинуться дальше по коридору, наклоняется и помогает ей снять кроссовки. Он слышит, как Хейл начинает хихикать, явно готовясь воспроизвести очевидную для ситуации шутку, и резко цедит: — Одно слово — и я запрусь на кухне.       Поразительно, но срабатывает.       Мартин выдыхает окончательно, только когда роняет пьяную тушу на кровать. Она порывисто вдыхает, хватая ртом воздух.       Вероника вальяжно — ну, конечно! — разваливается на кровати, и Мартин на мгновение выпадает из реальности. Тёмные волосы взъерошены, зеленые глаза темнющие, блестят, как у кота, на губах развязная улыбка…       Так, блять.       — Лежи, сейчас вернусь, — сообщает он, на ходу вспоминая где оставил пижаму, но Вероника умудряется остановить его, вцепившись в штанину.       — А ты правда меня любишь? Правда-правда? — уебите ее за эти кошачьи глаза, пожалуйста. Сил нет.       — Какая же ты дурочка, — стонет Мартин, шлёт к чертям пижаму и ложится рядом с Вероникой. — Люблю, ладно. Успокоилась? — в ответ — мурчание и уткнувшийся в шею холодный нос. — Но следующую неделю готовишь ты, — решает поиметь хоть какую-то выгоду от сложившейся ситуации Мартин.       Вероника только зевает, переплетает их конечности и теснее жмётся телом к телу, удобно устроившись головой на груди Мартина и обхватив его поперёк талии.       — Да хоть всю жизнь.       А вот это надо запомнить.       Мартин уже открывает рот, чтобы выдвинуть ещё одно условие, раз уж пошла такая пьянка, но потом понимает, что Хейл спит уже без задних ног, улыбаясь необъяснимо счастливо.       — Ой, придурошная, — тянет он, мягко перебирая тёмные пряди, и качает головой.       Зато своя.