X1t

От брата — Чонхена — совсем никаких вестей. Чонгук смахивает с небольшого экрана на часах пустое окошко сайта Государственной Почты, предназначенной для сообщений особой важности: из правительства, полицейских участков, больниц и далее по списку. Общение с косморабочими входит в тот же список. Такие сайты проходят через тщательную модерацию. Было бы замечательно не ограничивать себя в выражениях, но используй Чонхен что-то другое — вызовет вполне себе однозначный интерес сверху. Начнется рытье сначала лично в его, Чонхена, грязном белье, а затем — по накатанной. Никому это не нужно. Тем более — его старшему брату, знать не знающему об обратной стороне увлечения Чонгука программированием и сборкой всяких штук. Чонгук едва слышно цокает, соблюдая строй. Униформа притирается к коже, как вторая, вызывая отвращение, которое бы соскоблить чем-то поострее. Он смотрит прямо, но как будто бы сквозь все эти однообразно-темные затылки. Спина прямо. Подбородок приподнят, но не слишком высоко. Боковым зрением видно паренька справа, что идет с ним в паре. Ниже на сантиметров пять-семь, с аккуратным носом и пухлыми губами. Чон слегка наклоняет голову. Размытые цифры на нашивке в его униформе гласят: ЕКП2Ч4. Государственное имя. Первые две буквы — ЕК — Единая Корея. Индекс страны. Он и сам ведь — ЕКЧЧ7К1. Личные имена — необязательная дань прошлому. От вышколенных и одинаково радостных лиц тошно. Угнетение и страх оставляют свой отпечаток в каждой тени на лицах людей. Чонгук — не мессия, но эта обстановка навевает желание толкнуть хоть одно звено в домино. И чем сильнее толчок, тем шире удовольствие, что растянет его лицо в улыбке, когда он сделает последний и самый вкусный вдох перед казнью. «Что ты чувствовал, когда мир стал… таким?» Чонгук мало что помнил сам — все события пришлись на его детство. Название этому явлению — «Оптимизация». «Оптимизация» коснулась всех сфер жизни. «Оптимизация» была принудительной и «во имя сохранения Земли и мира во всем мире». Помимо более глубокого погружения в дипломатию и равенство народов, люди постепенно стали отказываться от того, что нельзя было делать в киберпространстве. Писать на бумаге, например, уже архаизм. Повсеместно распространились солнечные батареи и все экологичное, в чем Чонгук не очень разбирается. Тогда кто-то сверху посчитал, что если визуально всех обезличить, чтобы «все как один», если наглядно показать равенство, единство, ликвидировать идею социальных слоев по имущественному признаку, то так будет лучше. Для кого лучше? Кому легче? Имущественный признак-то никуда не делся как явление. Просто больше нет слова «достаток», «зарплата», «прожиточный минимум». Бабушка называла шепотом верхушку «сраные коммунисты». Чонгук хихикал. Бабушки не стало из-за тех, над кем он хихикал. Бабушка много чего говорила и много чего прятала. Бабушка много чего унесла с собой в могилу, однако ж передав часть Чонгуку. Наступило относительно утопическое время на Земле. Лет десять продлилось, может меньше. Сокращались объемы производства военного оружия, разрабатывались инновационные устройства, позволяющие исследовать другие планеты на предмет жизни. Предметы домашнего и не только обихода кардинально видоизменялись. Квартиры становились компактнее, тусклее. Искусство схлопнулось во что-то монотонное и навевающее тоску смертную. Искусство ли это теперь? Наука отныне — двигатель жизни. Запрещено иметь больше двух детей в семье. Запрещено рожать больше двух. Запрещено заводить семью и быть бездетными больше пяти лет — требовалось усыновить как минимум одного. Искореняя одну проблему, люди создавали другую. Но, они думали, а вдруг решение в том, чтобы искоренить другую проблему и последующие — ну, как цепная реакция, понимаете? Будет лучше? Лучше же? Бабушка говорила, что такой резкий скачок, каким была «оптимизация» — странный, несмотря на тенденцию к ускорению мировой эволюции. Бабушка говорила, что когда она растила его мать, то были какие-то слушки про «одержимых». Про людей с нечеловеческими способностями. Никто их не видел из ныне живущих. Еще несколько сотен шагов до мэрии. Несколько сотен — и можно быть свободным гражданином (естественно, в рамках закона) до комендантского часа. По бокам от строя идут контролеры — вычисляют нарушителей. Нарушителем стать легко — стоит только вслух усомниться в целесообразности того, что происходит в государстве. ЕКП2Ч4 поворачивает к нему голову, приветливо улыбаясь. Жуткий. Простенький сканер в его глазных протезах считывает: пол — мужской, кореец, возраст предположительно от двадцати трех до двадцати девяти. — Хвала Единой Корее, брат, — парень все еще кошмарит своей улыбкой, но взгляд отводит, разглядывая облака. — Хороша сегодня погодка, а? Хотя мне всегда не хватает яркости, — кивает пару раз в подтверждение собственных слов. По ежедневной трансляции передавали, что их правитель разогнал тучи во имя нового дня в процветающем государстве. Какая… чушь. Чонгук долго пялится на человека. Старается тяжело не вздыхать — в конце концов, мыслей он на лбу не увидит. — Хвала навеки, — корежит, но лицо остается бесстрастным. Заученным, как и все его действия в дневное время, когда он — примерный гражданин своей страны. — Хвала правителю за все, что он сделал. Никто этого, блять, правителя в глаза не видел. Как и всех тех «одержимых», которые все никак — даже спустя почти десять лет после смерти бабушки — из головы не вылезут. — Хвала правителю, — вторит человек и отворачивается на какое-то время. — Я ЕКП2Ч4, кстати. Вот тут написано, — пальцами радостно в нашивку утыкается, улыбка менее жуткая, от чего холодные мурашки на затылке Чонгука приходят в движение до поясницы. И чего прицепился? — А живу я в во-о-он той многоэтажке, — палец в сторону какого-то из серых домов. Чонгук не старается запомнить, прослеживает взглядом направление чисто рефлекторно. Кивает и сдержанно улыбается. Они доходят до мэрии строевым шагом. Не слишком близко, чтобы топтаться у входа, но достаточно, чтобы лицезреть величие. Солнце раздирает лицо на части. И как его предки могли любить эту палящую пытку? Чонгук, в отличие от запрограммированного правителем на ясность неба, хмурый и несчастный. Не то чтобы несчастья в нем — через край. Но все годы, что он прожил, казались фальшивыми. — Рад был с тобой познакомиться, — говорит ЕКП2Ч4, хватаясь за его руки. Нехорошее предчувствие закралось в него с самого начала. Почти сразу, как он ступил грузным ботинком серого цвета на графитовую асфальтированную дорожку, ведущую к центральной улице. Каша в голове после жутких картин вчерашнего игрового вечера становилась все более вязкой и липнущей к коре полушарий. Может быть его день рождения — первое сентября — тому виной. Он никогда не любил праздники — собственный в том числе. Это означало бы то, что к нему в дом заявится Тэхен, а он и заявился скорее всего, только Чонгука не застал: тот решил слиться с толпой, на которую забивал болт триста шестьдесят пять или четыре дней в году. Может, дурацкая нашивка с дурацким ЕКП2Ч4 была виной — обычно он не обращает внимание на незнакомцев — вызвал ответный интерес косым взглядом. Может придурковато-жуткая улыбка на чужом лице. Может, всему виной его рассеянность от не покидающих его параллелей с правителем и «Создателем» из той игрушки. До Чонгука не сразу доходит, что руки его собеседника в перчатках, когда тот против воли пожимает ее в знак… знакомства? Дружбы? До Чонгука не сразу доходит, что его руками — его руками без сраных перчаток! — жмут кнопку детонационного устройства, а сканер никогда прежде не давал разбежку в возрасте: только если человек не носил какие-то глушилки. ЕКП2Ч4 улыбается, слыша взрыв где-то поблизости и расходящиеся волны грохота, смуты и паники. — Жаль, что мы вряд ли увидимся когда-либо, — лицо красиво улыбается, жуть выцветает под напором странного света, исходящего из незнакомца, а хватка на руках ослабевает. Чонгук с ужасом, медленно-медленно опускает взгляд вниз: его руки, какое-то слишком допотопное устройство и ботинки мимо идущих людей, до которых основная волна информации не дошла. Парень салютует ему, а у Чонгука перехватывает дыхание. Глаза расширяются пропорционально той скорости, с которой до него до-хо-дит, что на выбор, который ему предстоит сделать, у него несколько ссаных секунд, тягучих и неумолимых. Дать этому человеку расшатать все то, что он так отчаянно ненавидит и пожертвовать собой? Или успеть схватить и сдать к чертям собачьим, спасая себя? Глотку словно невидимая рука сдавливает: воздуха не набрать. Тем не менее, он орет: — А ну стой, с-сука! — нарушая кучу правил о запрете крика, грубой лексики и обращения к кому-то не как «сестра/брат». Он орет, делая выбор в пользу своего спасения: хватает ЕКП2Ч4 за шиворот, но не выбирает ни один из двух вариантов развития событий. Потому что ЕКП2Ч4 делает выбор за него. Он… телепортируется? Чонгук отлетает от ЕКП2Ч4 в другую сторону, глухо ударяясь головой о что-то железное. Мутит. Пульт, из-за которого подорвалось что-то около здания мэрии, разлетается на части, потому что Чонгук предпочел сгруппироваться худо-бедно. Костюм слегка протирается о его тормозной путь до стены. Голова едва пульсирует — удар вышел не слишком сильным, чтобы травмировать отдел мозга, связанный со зрением, ухудшив сигнал. Чонгук разлепляет глаза сразу же, как понимает, что устойчиво валяется на полу. Они находятся в полуподвальном помещении, освещенном лишь синевой из огромных блоков серверов и еще какими-то неяркими желтоватыми лампами по углам. Чонгук решает не подниматься со своего места, только забиться в угол, чтобы сложнее было рассмотреть в деталях его лицо. — Чимин, как прошло? — со ступенек энергично спрыгивает какой-то жилистый парень. Весь он темный, в непривычно широких шмотках, но жилистость видно сразу по запястьям. Тараторит: — Босс там вообще озверел, когда ты выперся вот так вот без ничего совсем. Мне пришлось влезть в систему видеонаблюдения на несколько секунд, чтобы слегка заблюрить местность, где ты предположительно шагаешь, чтобы твоя задница оказалась в целости, так что я не знаю, успел я наследить или нет, — тормозит, замечая лишнего посетителя в непонятном месте. — А это кто такой? — Спасибо, дружище. Вот это, — он неопределенно машет в сторону Чонгука, — это очередная жертва, которая оказалась чуть проворнее всех предыдущих и схватила меня за шиворот. Очередная жертва? Проворнее предыдущих? — Это замечательно, конечно, — смеется парень-балахон, — но у босса отвратительное настроение. — Ого, — весело хмыкает ЕКП2Ч4. Чимин. Чи-мин. Поворачивается прямо к нему, как когда спрашивал про погоду. — Парень, кажется у тебя проблемы. Что будешь говорить в свое оправдание, когда тебя на мушку подсадят? На него никто не наставляет оружия сейчас — уже плюс. Правда, боевики на дисках, которые не успели изъять из их семьи, потому что бабушка очень хорошо врала и очень хорошо скрывала, — оказались бесполезны. Чонгук решительно не представляет, что делать. Он мог бы попытаться втереться в доверие и разрушить их базу изнутри в лучших традициях кинематографа, чтобы сохранить себе жизнь, да толку? Он не знает, что это за самоубийцы, решившие подорвать спокойствие в столице. Ему не хочется даже тыкать их мордой в то, что не он виноват, что оказался здесь. Виноват не в полной мере, если быть точным. — У меня сегодня день рождения, — устало выдыхает Чонгук, — убейте завтра, если можно. Парень, что прыгал по ступенькам, заливисто смеется, оседая на какой-то стул. Утирает уголок глаза аккуратным пальцем: — О боже, какую смешную зверушку ты подцепил, Чиминни. Еще и зверушка. Замечательно. Чонгук на всякий случай блокирует сигнал собственных часов. В данном случае государство ему не помощник, как бы не исходили слюной все ярые патриоты. — Как тебя зовут, коала? — спрашивает Чимин насмешливо. Еще и одежду напоказ отряхивает. Чонгук настороженно пялится на обоих поочередно. Молчит. — Ну же, молчание тебе все равно не поможет — по базе пробьем. — Чонгук, — зачем-то называет свое настоящее имя. Жилистый парень присвистывает. Чонгук, опять же, зачем-то надеется, что помимо удивления там есть что-то еще. — Сдавай свои прибамбасы… Чонгук, — пауза, где парень, у которого, оказывается, есть родинка в контуре губ, читает то, что написано на собственной нашивке, — ЕКЧЧ7К1. Его конвоируют до какого-то изолятора. Он жжет дыру в затылке Чимина. Иногда поглядывает на другого парня, задаваясь вопросом: может, он тоже?.. Все-таки не слухи, бабушка.