X1t

Чонгук отсиживает в изоляторе, прикованный магнитными наручниками, которые, как он уже успел убедиться, сильно бьют током, если отойти слишком далеко от места их заземления. Ну как изолятор — прутья решетки. «Жилистый», как окрестил парня в балахонах у себя в голове Чонгук, сидит за их пределами и не сводит с него взгляда. Чонгук с минуту сверлит своим — похлебку неизвестного происхождения. — Не будешь? — спрашивает с толикой сожаления будто. Не будет, конечно. Он же не дурак — есть у чужих. Он же не дурак — есть несъедобное. Вот спрессованные пищевые таблетки — за милую душу. Ни грамма лишних жиров и углеводов. Ни грамма привязанности ко вкусу. Чонгук на пробу разводит руки в стороны: неоново-голубая электрическая нить наручников дребезжит-стрекочет, а затем Чонгука пиздит — по-хорошему так пиздит — током. Он морщится, пытаясь не выдать свой не очень высокий болевой порог — а мало ли что, имя-то он всегда может откинуть и перестать откликаться, а дать знать противнику (противнику же, да? он пока не определился) свои слабости — глупость. Если его начнут пытать — хотя кто знает, зачем — он быстро сдаст всю свою подноготную вплоть до низкочастотной порнухи, которую смотрел на хер пойми каким способом вскрытом даркнете, где перелопатил кучу жуткого дерьма, каким занимались поехавшие из прошлого и его клиенты. Каким его клиенты и являются. Каким в частых случаях является он сам, подставляя лицо полуденному солнцу их государства. — Оно не отравлено? Чонгук еще раз разводит наручники в стороны, но не так сильно, как в первый раз. Адреналин и легкий азарт скапливаются в брюхе, концентрируя все внимание на ощущениях, которые он еще не получил, но… …а вот сейчас что-то — ах! — приятное… Чонгука перетряхивает достаточно заметно, чтобы это проигнорировал собеседник. — Нет, — интонация «Жилистого» замедляется, растягивая «е-е-е», а брови удивленно пакуют манатки, собираясь в небо — поближе к Богу. Потому что твою ж богу душу через мать. Какого хрена ты вытворяешь, Чон Чонгук. — Буду, если ты попробуешь, — невозмутимо отвечает Чон, игнорируя заинтересованно-насмешливый взгляд. — Увы, мы не так много вместе пережили, чтобы я хотел жрать тобой из одной тарелки. — Жаль, — ничуть не расстраивается парень. Ковыряется палочками в светлой массе. Клейкая, хотя поначалу казалось, что это что-то водянистое. — Что это? — Рис. — На отбеленных опарышей похоже, — скрежет палочек по тарелке долгую минуту. Чонгук вскидывает голову наверх. — Нет ничего типа рамена или таблеток? Молекулярная кухня — дело слишком кропотливое для таких, как вы. В помещении становится на один оценивающий прищур больше. — Чимин, зачем мы его в живых держим? — орет «Жилистый» куда-то вглубь помещения. В то направление, где расположена деревянная дверь. Руки скрещены на груди, когда он присаживается. А затем — неизвестный расставляет ноги градусов на восемьдесят и опирается локтями о колени, скрещивая пальцы рук между собой. Темные волосы — такие же по жесткости и расцветке, как и у девяносто девяти процентов населения их страны — красиво следуют вслед за движением головы вбок. Скрип несмазанных петель. Показавшаяся темная макушка Чи-ми-на, нет, ЕКП2Ч4, похожа на пузо мохнатого паука. Перекатывать на языке чужое — настоящее ли — имя гораздо приятнее, чем этот буквенно-цифровой код. Совсем не имеющий в своем звучании музыки прошлых веков. Только затерявшейся в помехах «кх» и «тсч» плевок «п». — Не знаю, — говорит Чи-мин. Чимин. Мурашки устраивают небольшой забег от предплечий к ключицам. ЕКП2Ч4. Будет лучше, если Чонгук обойдется без имен. — Я не хочу потом стены отмывать от крови, если он сопротивляться будет. Пускай босс ищет другого долбоеба. Судя по всему тому, что он услышал, в этой конторе как минимум — четверо: Ч… ЕКП2Ч4, «Жилистый», «Босс» и точно один «другой долбоеб». Они находятся в заброшенном здании полиции, годков, наверное, шестедисятых-семидесятых двадцать первого века, если брать в расчет обстановку внутри. Как снаружи? Да Бог знает, окна закрыты титановыми пластинами. В тарелке вроде бы действительно рис (он незаметно попробовал с мизинца: никакой ощутимой химии, подозрительным был только вкус самой крупы) и, наверное, реально не отравленный и не сдобренный чем-то вроде наркоты. Глаза не натыкаются на что-то подозрительное, что могло бы насторожить. Сканер в протезах есть, но он стандартный и без наворотов: меньше запросов — меньше внимания от государства. (Чонгук не знает никого, кто мог бы навешать всяких прибамбасов на них так, чтобы они еще и видели потом. Было пару экспериментов от Тэхена — пришлось закупать и пересаживать себе импланты несколько раз. Ким еще пытался что-то навешать на старые образцы, но Чонгук наотрез отказался их вживлять обратно.) А еще он успел приметить, что его «невольные похитители» — слишком симпатичные и ухоженные для того, чтобы быть какими-то отбросами. Вполне возможно, что государство, показывая примерного гражданина, всегда выставляло таких в самом выгодном свете. Добропорядочность и послушание равно опрятность и неземная красота. Чонгук тяжело вздыхает, мысленно перекатывая в голове, как скоро он умрет и куда денутся эти прекрасные десятки в седьмых-восьмых степенях на его скрытом банковском счете. Гадство. — С днем рождения, — весело кидает ЕКП2Ч4, усаживаясь рядом с «Жилистым». Волосы дыбом встают от того, как неотрывно они оба на него таращатся. Чонгук бросает короткий взгляд исподлобья и осторожно берет тарелку, безуспешно пытаясь отыскать там ну хоть что-нибудь. Насекомых или чей-то лобковый волос, чтобы неблагодарно кинуть в лицо кашу и перехотеть есть. А есть хотелось как назло. — Спасибо, — буркает. — Сколько тебе исполняется? — у ЕКП2Ч4 голос слаще, что ли, чем у второго. Карамельный тембр? Медовый? — Пять, — бубнит с набитым ртом. Только пару движений палочками туда и обратно, чтобы заполнить желудок, но не доедать порцию. — Нам с Хосоком по шесть тогда, — кивает несколько раз с участливым видом. Клоун. Чонгуку непонятно лишь одно: — Не боитесь, что я отсюда выберусь и сдам вас поголовно? — Ого, — отзывается… Хосок. «Хо» и «сок». — Удачи. Если ты сможешь выбраться из того лабиринта, что наворотил тут, — еле заметная пауза, в которой Чимин коротко и предупредительно стреляет глазами в Хосока, что не ускользает от внимания Чонгука. Интонация неестественно завышается, — один наш человек, то мы тебя точно живым не отпустим. Скорее завербуем насильно — нам отбитые нужны всегда. Знаешь ли, у таких, как мы, большая текучка кадров. — Нет, не знаю, — коротко бросает Чон. — Теперь знаешь, — и… ухмыляется? — И имена тоже, хотя много чего они тебе дать не смогут. Так и так отпустить тебя не сможем, — Хосок разводит руками в стороны. — Врать бесполезно, пытаться убить, — мычит, — ну, наверное, есть смысл временный; поддерживать правителя, дыша с нами одним воздухом — тоже. Ты либо с нами и ведешь себя как паинька-оппозиционер, либо валяешься мертвым и целым или, чего хуже, овощеобразным, но живым. Чонгук дожевывает рис — таки целую порцию умял. — То есть, выбора у меня нет, если хочу остаться в своем уме? — Ага, — кивает Чимин. И жуть, которая напрягла Чонгука еще в самом начале, прорывается снова: он серьезнеет, а глаза чуть ли не матовыми становятся, когда он тихо подмечает: — И еще, — устанавливает зрительный контакт. — Не путай нашу болтливость и доброе отношение с доверием или чем-то там еще. Мало опыта, понимаешь ли, у нас с незнакомцами: сюда не так просто попасть, но, как оказалось, возможно, раз ты тут что-то делаешь. А выбраться… в конце концов, ты можешь попытаться. Чонгук закидывает руки за голову, распрямляя спину. Пальцами продавливает шейные позвонки до хруста. Хосок штурмует Чимина невербаликой: пинает по голени и отрицательно качает головой, стреляя глазами в жующего парня. — Забавно, что за вашу невнимательность, — сквозь долгую паузу, в которой Чонгук дает возможность Чимину «ответить» Хосоку вздернутой бровью и приспущенными уголками губ, делает упор на последнее слово, — плачу я. — Ты платишь не за наши ошибки, — говорит Хосок, — а за отвагу и слабоумие. Но вообще да, достаточно занимательно. Чонгук поджимает губы, фыркнув. Он не чувствует излишнего напряжения, как был бы должен. Пускай остаются при мнении, что его попытка спасти свою задницу (рассчитанная, видимо, на достаточно короткий промежуток времени) — отстойный способ схватить преступников. Чонгук руку на отсечение готов дать (да и ему не особо страшно, если все-таки отсекут) — теракт возле мэрии не осветили ни в одной сраной дыре. Убрались, подчистили, замолчали — так, словно ничего не случалось. Может, ведут скрытое расследование, раз на виду обычно все тихо-спокойно. А может — нет. Государство-то у них процветающее, мирное. Правильное.

***

— Поднимайся… ого, какой ты пыльный, — в комнату, где его пару часов назад кинули, заявляется Хосок. — Долг зовет. Чонгук хмыкает, развалившись на диване, со сложенными под головой руками и скрещенными ногами, и не спешит исполнять просьбу. Кое-как разлепив веки, медленно приходит в себя после нескольких часов беспрерывного воздействия тока (его все еще потряхивает) с момента, как место привязки наручников прицепили к центру комнаты, а он, гадость такая подозрительная, обшаривал комнату, отходя дальше положенного. Каждый закоулок проверил вплоть до перекати-поля под огромным стеллажом с ничем внутри. В небольшой обшарпанной тумбочке с дверцей около дивана, которая, как уже сам убедился Чонгук, открывалась с противным скрипом, лежал жесткий колючий плед и засохшие до состояния базальта батончики. В середине небольшой комнатки стоял журнальный столик с телефоном, провода перерезаны. «…Вы сексуальный гигант или жертва похищения? Впрочем, Вы не прикованы и свободны в перемещении. У городского телефона перерезаны провода…» Чонгук дергает уголком губ — его усмешку могут расценить неправильно. Небольшое окно, также перекрытое титановой пластиной было обрамлено поблёкшими занавесками. Повсюду выцветшие и потертые обои, местами сорванные. Где-то были вбиты поржавевшие гвозди. Вряд ли это помещение пользовалось спросом, пахнет тут скорее затхлостью, чем человеческим присутствием. Вряд ли бы они стали хранить что-то важное там, где отпечатываются следы подошв на чуть ли не трехсантиметровом пылевом слое, не говоря уже что-то о санитарных нормах. Но Чонгук на всякий случай протер все собой при так называемом собственноручном обыске, потому что бабушка говорила ему: «Дьявол в деталях». Чонгук бы радостно помахал ей в моменты, когда программировал чипы. В целом, помещение похоже на зону отдыха, только наполовину обнесенную. Чонгук с легким осуждением смотрит на наручники — что за хуеверты занимались ими? В теории, Чонгук бы мог перетерпеть боль от зарядов и попробовать вынести плечом хлипкую дверь (наверное), когда Хосок его закрыл, провернув два раза ключом в старом допотопном замке. Но это все в теории с коэффициентом полезного действия — сто процентов, где не было бы никаких погрешностей и подводных камней. Окинув обстановку вокруг брезгливым взглядом, он неспешно поднялся. — Дыру прожжешь, — серо подмечает он, не разворачиваясь к Хосоку. — А ты, я смотрю, кроме того, что любопытный, еще и проницательный, — интонация спускается вниз, прежде чем Хосок весело подмечает: — Опасная смесь. Несмотря на бахвальство ранее, на глаза все равно ему надевают чуть ли не мешок (вполне возможно, что это (такой же допотопный, как и все здесь) VR-шлем). Вращают вокруг своей оси, пока его не начинает заносить и хватают под локоть, направляя. Чонгук тихо ступает по коридору, как привык передвигаться по собственному дому. Сто шагов до развилки. Снова вращение. Еще около тридцати. Вращение. Пятьдесят восемь. Спуск — воздух становится тяжелее и влажнее на пять минут ходьбы под редкую капель и чавканье серых ботинок. Ничем, кроме сырости и плесени не пахнет. Чонгук теряет смысл в подсчете — все равно некуда применить, если его постоянно кружат так, что охота только захлебнуться той кашей, которая все никак не переварится. Ему непривычно: человеческое тепло на сгибе локтя. Сквозь слои одежды и призму «друг-враг». Дыхание сопровождающего его парня едва улавливается слухом. Они стоят секунд пять. Пиликанье с оглушающим пшиком. Идут дальше. Воздух сухой и пахнет бытовой химией. Сквозь сомкнутые веки — смысла держать глаза открытыми он не видит — он пытается удержать плоскость пола в одном положении под закрытыми веками, чтобы не штормило. Слышна чья-то возня, человеческая, кажется. Что доходит до странного — ни одного андроида за все время пребывания здесь он не встретил. Чонгук оборачивается в сторону источника шума. Хосок настойчиво тянет его в свою сторону. Не зря Чон его «Жилистым» обрисовал в черепе. Рука не очень крупная, почти как женская, но если постараться — приложить в нокаут временно ослепленного не составит труда. — Ты тоже «одержимый»? — прямо спрашивает парень, когда тишина, провоцирующая на зудящие мысли, становится невыносимо громкой. — Все тебе расскажи, — тихо смеется Хосок и молчит дальше. Вероятность наличия «Жилистым» способностей при нормальных условиях была бы пятьдесят на пятьдесят. Если учитывать, что он один его конвоирует — вероятность повышается; и понижается, если у Хосока есть оружие. Если учитывать, что это нихера не нормальные условия — пошел Чонгук со своими расчетами нахуй. Сердце гулко и буйно кидается на ребра. Руки потеют, но Чонгук вытирает их об штаны. Интересно, как выглядели те люди, скребущиеся как мыши? — Мы пришли, — негромко оповещает Хосок. Парень нерешительно топчется, ну, наверное, на пороге. Смиренно выдыхает: — Шлем, я так понимаю, оставите? — Да, — невозмутимо. — Спасибо, — ворчливо благодарит Чонгук. …Неужто все слова про «удачи с побегом и со сливом информации властям» — блеф? Черт, это же вполне себе могут быть кодовые имена. Хосок, Чимин. Почему-то кажется, что даже ЕКП2Ч4 — тоже сфальсифицированная история. Чонгук делает шаг внутрь. Тэхен говорил, что когда закрываешь глаза, то, так или иначе, что-то видишь. Понимаешь, где расположено окно или источник света, примерную расцветку, кромешная ли тьма. У Чонгука этого не было этого с самого рождения, потому что с имплантами все совсем по-другому, даже если и близко к реальности. Родиться слепым — не такая уж трагедия в век «Оптимизации». Так что он даже не помнит, каково оно — совсем ничего не видеть. — Здрасте, — и рукой еще машет, не оприходованной Хосоком. Сколько там людей, помимо них с Хосоком, большое ли помещение, какого характера его внутренности? — Здравствуй, заблудшая душа, — низкий голос льется с заминкой. Чонгук старается не дергать ртом презрительно. Хосок отходит куда-то вправо, если судить по кротким шагам. — Чонгук. — Чонгук, — смакует, — обстоятельства нашего знакомства достаточно интересные и, к моему глубочайшему сожалению, неразрешимые. — Мне тоже очень глубоко и жалко, — траурно-грудным голосом встревает парень. — Не могли бы мы разбежаться, словно никогда этого не случалось? Я Вас не знаю, Вы не знаете меня, а? Опять заминка. Очень странная заминка, слишком напряженная. Либо человек очень много думает, либо говорящих там больше. Если быть точнее: один жестикулирует, другой говорит. Но это предположение проверить трудно, пока он нихрена не видит. Язык жестов (давно мертвый, кстати)? Чтение по губам? Азбука Морзе? Блять, как еще? Электронного пиликанья или черканья писчего предмета по бумаге он не слышит. Интересно, если его накручивания на пустом месте верны, то кто бы жестикулировал? Хосок? Может ли он быть неофициальным лидером? — Тебе придется работать на нас. — Послушайте, — нетерпеливо начинает Чонгук, — у меня в капсуле столько часов неигранных, мне очень надо. Я даже не знаю, как вас зовут, и не понял, как оказался здесь. — Ладно, — говорит. Не радуйся. Нерадуйсянерадуйсянерадуйся. Потому что… — Иди домой. Но сперва мы должны кое-что сделать. Прежде чем его жестко скручивают и стремительно пристегивают намертво какими-то непонятными кандалами к стулу, он успевает побрыкаться для виду и поорать от краткой вспышки боли, когда в него всаживают пневматическим степлером, сто процентов, блядский чип. Наручники, кстати, сняли. Спасибо говорить за это одолжение он не будет. Сдергивают шлем. Глаза почти сразу привыкают к тошнотно-салатовой комнате с ярким белым светом по бокам. На первом плане — расширенные зрачки, акулья улыбка и пальцы около глаз. Позади явно кто-то есть, увидеть бы!.. Чонгук дергается, видя приближающиеся к зрачкам подушечки больших пальцев. Мелькает кусок бордового верха позади «Лидера». — Нет! — истошно орет он, истерично смеясь и дергаясь. «Ты либо с нами и ведешь себя как паинька-оппозиционер, либо валяешься мертвым и целым или, чего хуже, овощеобразным, но живым». «Забавно, что за вашу невнимательность плачу я». «Ты платишь не за наши ошибки, а за отвагу и слабоумие». Отталкивается ногами от пола, раскачивая стул, но его успевают поймать и поставить на место — всепоглощающее отчаяние в неподвижности. Человек зачем-то кивает, толкая пальцы во внутренние уголки глаз, и Чонгука вырубает почти сразу, как он чувствует давление в глазницах.