X1t

Чонгук целую ночь глаз не смыкает (и, наверное, к лучшему) — почти буквально. Моргание теперь — рудимент. Это больше привычка, чем действительная потребность. Гынхо беспокойно спит на соседней двухъярусной кровати, но Чонгук не спешит разглядывать, переворачиваясь на другой бок и свешиваясь с маленького ограждения (чтобы со второго яруса не свалиться). Гынхо поскуливает и мечется по кровати. Чон зачем-то вспоминает о Баме. Вероятно, виной тому — скулеж. А ведь он, скорее всего, даже не сможет вернуться в свою квартиру и забрать самое нужное до того, как ее полностью обчистит местная полиция из-за жалоб на запах гнили от живущих по соседству. Они обнаружат все то, чем он занимался вплоть до ссаной бумаги, начнут проверять базы данных, и по касательной прилетит и его брату, который, мать его (и Чонгукову), даже не здесь. И с братом он связаться не может, чтобы тот смог хоть как-то вызволить пса из квартиры, чтобы этот камень, который тоже заставит что-то заподозрить, не скатывался по снежному склону вниз, становясь лавиной. Чонгук опустошенно пялится в стену. Она привычно темная. Давно были те времена, когда окна для здорового сна и безопасности, естественно, не закрывали наглухо, так, чтобы ни единой крупицы света внутрь не попало. Хорошо, что бабушки больше нет и ей повезло умереть на рассвете «новой цивилизации». Долго в таком мире без переворота она бы не прожила и так, наверное. Чонгук опустошенно пялится в стену. Что ему делать без — банально — писчих принадлежностей? С одной стороны, информационный голод из-за отсутствия всех гаджетов подводит его к черте ломки, с другой стороны — у него есть шанс впитать все мелочи лучше. Однако удерживать в голове будет тяжело. С другой стороны — кроме мозгов у него улик не будет. Гынхо в скором времени затихает. Без двадцати минут два. Чонгук зевает несколько раз, поудобнее обхватывая руками одеяло: спасибо, что тут старомодные кровати. Играют на приятном чувстве ностальгии. Но, как бы ни было это все прикольно, Чонгуку нельзя ослаблять бдительность. Те, кто кажется близким или пытается им стать, вполне себе могут быть пригревшейся на шее змеей. И как только та посчитает, что взяла все что можно и нельзя — быть тебе задушенным. Чонгук опустошенно пялится в стену. Мысли медленно перетекают одна в другую. Чонгук, так или иначе, рефлекторно и не очень возвращается памятью к ужину и седым волосам Агуста, который ему знаком как Мин Юнги. «Это фильм, где задействованы нейросети, основой которой послужили игроки и ранее жившие люди, документально согласившиеся на предоставление своей личности после смерти», — сказал ему во время игрового процесса его помощник, когда включился до крайности странный и неловкий фильм, который хотелось пролистнуть, выключить, промотать, что угодно, только бы не испытывать нескончаемый испанский стыд. Фильм, где основой для генерации героев нейросетями послужили ранее жившие люди и игроки. Может ли быть такое, что Агуст — игрок? Может ли быть такое, что его не генерировали нейросети как личность (внешний вид опускается), а присутствовал лично он сам? Посмотреть с другого бока — это не имеет никакого смысла, ведь Мин Юнги находился в игре всегда, когда заходил Чонгук, а Агуст — здесь, живой, не погруженный в капсулу. И вряд ли Агуст поспеет за Чонгуком, если Чон внезапно обнаружит здесь игровой зал и решит сочно позадротить. Чонгука начинает знатно подбешивать его плавание в материале. С каждым часом он путается все больше. И хотя обещает себе забить болт, всплывающая из ниоткуда новая информация заставляет принудительно остановленные шестеренки натужно скрипеть, поднимая давление от злости. И хотя Чонгук пытается жить хладнокровно, его ужасно подогревает то, чего он не знает или не понимает, особенно если он варится в этом больше нескольких суток. И проходящее время совсем не помогает понять. Однако. Допустимо ли такое, что Чонгук излишне себе надумывает, притягивая факты за уши, чтобы объяснить большой набор деталей, которые никак нормально не укладываются в картину? Сложить пазлы неправильно ради того, чтобы сложить — идиотская схема. Стоит ли их вообще укладывать или попридержать, пока не выяснится чуть больше? Единственное, что целесообразно — чуть больше понаблюдать за внутренней обстановкой и Агустом. Если представится такая возможность, конечно. Чонгук пытается поспать: но эту попытку можно назвать пыткой. Бесполезной пыткой. За ним приходят в полчетвертого ночи. Сложно в кромешной тишине не расслышать посторонних приближающихся звуков с одной и той же частотой повторения. Поступь легкая и одной лишь пары ног: как опрометчиво. Почему человек идет один? Он вооружен? Силен? Или они тут всем поголовно доверяют? Пришел лично Сокджин? Его свита? Несмотря на то, что Чонгука пришьют после убийства одного из здешних сектантов, жертвы-то будут все равно, если человек (а это не похоже на андроида) пришел без оружия и каких-либо навыков. Чонгук зря тренировался полжизни, что ли? — Чон Чонгук, — его трясут, прикладывая руку к боку, — на выход. Сокджин или один из помощников? Трясут еще сильнее, когда Чонгук не отзывается и не реагирует. Он разворачивается, притворно потягиваясь, смыкая и вновь разлепляя веки. Чернеющее пятно чужой головы застывает прямо напротив его головы: человек высокий, ничего не скажешь. Но видит он это пятно только потому что было предостаточно времени привыкнуть к густой темноте, чтобы мочь членить ее на оттенки. Чонгук еще со вчерашнего вечера не рискует пользоваться прибамбасами имплантов: так он хотя бы немного был осведомлен. Ну хоть о чем-то. Общий устаревший вид еще ни разу не означает того, что и с охранной системой отслеживания чего-либо у них плохо. Его же вернули сюда, в конце концов. А если они поступят с глазами, как и со всем тем, что отняли? Это крах. Слепым Чонгук отвык быть, да и был недолго. Да и в том периоде, который совсем уже не помнит. Потеря глаз значительно сократит и подпортит перспективы на будущее. Чонгук был слишком легкомысленным, когда подумал, что преступники чересчур лояльно отнеслись к нему. Кажется, что те выпустили его на свободу, чтобы позже он окунулся в отчаяние посильнее. Чтобы меньше мыслей было о побеге. Что-то вроде опустившихся рук и застолбившейся иллюзии о всемогуществе… Правителя. Локальной ебатории, конечно же. А может — и государственной. У Чонгука закрадываются мысли и о том, что это может быть намеренно сформированная оппозиция для будущей стычки, которая только убедит «добропорядочных» граждан, что отступнические мысли — есть зло караемое. Шахматная партия, разыгрываемая одним человеком. Ложная свобода выбора. Мол, вы все вольны думать так, как хотите, вы все еще можете рождаться другими, но затем я окуну вас в большее отчаяние. Что-то вроде такой шелухи. — Соберись тихо. Через минуту жду за дверью, — в такой же невесомой тишине уходит неизвестный, оставляя за собой щель коридорного света в дверном проеме. Минута — как-то слишком щедро. Чонгук вполне успеет ополоснуть лицо водой. Тихо спускается со второго яруса, стараясь сильно не трясти кровать, секунд за пятнадцать натягивает свою обувь, потому как выдали ему только футболку, трусы, спортивные штаны и носки. Он еще перед сном решил не рисковать и быть одетым на случай чего. Хоть Гынхо с Ыну вновь поглумились над ним, но не стянут же они принудительно с него одежду? Чонгук не даст, в любом случае. Холодная вода в лицо ненадолго облегчает головную боль, Чонгук полоскает рот, тратя на все это еще секунд тридцать. Оставшиеся секунды он расходует на неспешное движение наружу. — Почти опоздал, — о, какие строгие, внутренне присвистывает Чон, — следуй за мной и не отставай. Чонгук и бровью не ведет (только глаза закатить хочется уж очень сильно), когда в прореженной аварийным освещением темноте различает знакомые черты лица, мелькающие тогда, когда он нагоняет Сокджина. И в том, что это Сокджин-Джин — сомнений нет. Ни на секунду, ни на грамм. А потом вновь отстает. Широкая спина, кривоватые пальцы, длинные ноги — и шаг размашистый такой. Если Чонгук его скрутит, он будет ощущать то же, что и тогда, когда скрутил в игре? Насколько эти Сокджины расхожи в своей физике? Чонгук жжет взглядом чужой затылок. И по нему ныне распознать людей сложно — все одинаковые, цвет волос различается максимум на несколько тонов в своей черноте. Уметь различать — лишь на темные затылки и смотреть, как ночью взглядываться в оттенки черного без капли света. Только Агуст да Гынхо в глаза бросаются: звезды, мать его, не иначе. Теперь игнорировать очевидную связь игры и этого объединения становится сложновато. Вчера было терпимо. Интересно, если все-таки взятые с неба теории верны, он добьется истины или хотя бы не тотальной неизвестности? Каким-то образом узнает создателя игры? Или создатель не имеет никакого отношения к реальной главе этой (слишком огромной, как оказалось, для цифр, которые насочинял Чонгук — он-то думал, ну сотня — максимум) группировки? «Много тут людей?» — задал вопрос Чонгук Ыну перед отбоем, пока Гынхо торчал в туалете. Хотел поначалу спросить: «Много вас?», но в выражениях нужно было быть аккуратным. «Вас» — явное обособление. «Нас» — объединение, которого Чонгук до сих пор не хочет. «Что-то около трех тысяч, — беззаботно отозвался тот, — а что?» «Но как в… — запинка, — все не обнаружили? — уточнение. — Пропажу стольких людей?» «Пропажу? — о, Гынхо вышел. Снисходительность и насмешку слышно с порога уборной. — Ты вообще ничего не знаешь? Зеленый мальчик думает, что мы тут все сидим безвылазно? Миленько». «Население Единой Кореи — тридцать миллионов, — усмехнулся Ыну с нижнего яруса, вторя Гынхо, — мы составляем буквально одну десятитысячную процента от всех». «А как же люди, которые вас знали?» — наивно. «Ты думаешь, что, даже если бы мы резко пропали, кто-то бы заметил? — шуршание одеяла. — Нет, не так. Кто-то бы захотел заметить? Ты думаешь, кто-то бы эту новость осветил?» «Н-не знаю», — заикнулся Чонгук, отворачиваясь к стене. Подушечками пальцем провел по гладкой поверхности обшивки. «Не знаю, что у тебя там в голове творится, — отстраненно прозвучал Ыну, когда обратился к нему спустя несколько минут, — но если ты попал сюда и остался целым, — Чонгуку захотелось тут же съязвить, — то и сам в курсе, что нынешним СМИ нельзя верить. Обычно то, что транслируется — прямо противоположно тому, что на самом деле происходит». — Вы Сокджин? — уточняет Чонгук аккуратно, блеет почти, когда они виляют черт знает сколько. — Вы так и не назвали своего имени. Хосок-щи мне сказал, что вы за мной придете. — Ты только сейчас додумался спросить? — насмешливо журит мужчина, косо оглядываясь. Они тут все из одного теста — это сто процентов. Отвечают вопросом на вопрос или вовсе соскальзывают. Чонгук сдерживается от порыва закатить глаза. — Да, — граничит с дерзостью. — Что ж, соболезную, — участливо кивает Сокджин с постной рожей, оценивающе таращась на него несколько секунд. И если бы задница могла физически гореть сама, тут бы все полыхало. Чонгук предпочитает не разговаривать с ним больше — себе дороже. Все-таки в игре он был поприятнее. В то, что в «Х1t» пошла чисто внешность — в случае с Ким Сокджином, — Чонгук верит. Двери, указатели, поворот, двери, залы, поворот, двери, лестница, стены-стены-стены, выход, коридоры, двери и, сука, ни одного лифта или чего-либо, сокращающего путь. Это чтобы мимокрокодилы не добрались до важных объектов? Да нахер надо, боже мой, уже голова кружится от этого замудреного пути. Однако однообразность коридоров, многочисленность поворотов и успокаивающее эхо их ритмичных шагов, рикошетящее от стен, длятся не слишком долго. Они доходят до кабинета под номером 78. У Чонгука дергается веко. Это уже не смешно. Может, тут есть капсулы, в которых загружена «Х1t»? Авось поиграет и убедится в связи еще прочнее. Чонгука все начинает нехило нервировать настолько, что он не сдерживается и на пробу выпаливает полушутливое: — Знаете БТС? Ладно, одно сходство характера есть: у Сокджина туго с юмором. А Чон совсем не оказывается готовым к тому, что его прижмут к стенке рядом с дверью, придавливая предплечье к шее, немного сдвинуть бы руку — и локоть упрется в кадык. Шипя и недобро щурясь: — Это тебе Хосок успел слить? Трепло, — выплевывают пухлые губы. И как будто хочет добавить еще много нелестных гадостей, но оставляет их при себе. Перед глазами все плывет от боли — он опять ударился многострадальным затылком. Чонгук нервно улыбается, делая засечку где-то в мыслях и насчет этого. То ли о том, что Хосок — отстойный хранитель тайн, то ли о том, что Джин, по всей видимости, не очень-то переносит вышеназванного на дух. Но, так как Хосок пока что единственный человек, который ему приятен, Чонгук сразу же натужно сипит: — Он ни при чем, — слова даются с трудом, но он упорно сочиняет, прикрывая жопу того, кто вообще тут никаким боком не замешан. По крайней мере, Чонгук не в курсе, каким образом. — Слушки ходили всякие. — Какие такие слушки, сопляк? — и прижимает руку к горлу плотнее, вбивая затылком в стену Чонгука еще раз. Есть ощущение, что Сокджин — контуженный и Чон задел зону чужого ПТСР. Чонгук даже если бы смог что-нибудь сказать — было бы похоже на выхаркивание. Он думает обо всем и ни о чем одновременно, он — сбившийся в затылок сгусток боли, который даже не может поднять потяжелевшие руки вверх, чтобы урвать пару свободных сантиметров у шеи. Прикладывают еще раз. И еще. Чонгук гнусаво мычит от боли, жмурясь. Джин наклоняется ближе к уху. — Я у тебя, ублюдок, спрашиваю, — цедит достаточно гневно, — какие слухи? При всем желании Чонгук бы не смог выдумать ни одного слуха про БТС, потому что понятия не имеет, что это. Или кто. Хватка на шее слабеет, его хватают за футболку, ощутимо встряхивая. Чонгук с хрипом хватает в себя воздух. Мутит знатно: и в Джине силы немерено — так трясет, и большое количество воздуха в голову вдарило, так еще и сотрясение теперь — факт, а не предположение. Если бы его не удерживал Сокджин, то Чонгук бы завалился на колени. И его рвало бы дальше, чем он видит. — Отпусти его, Джин, — раздается хриплое сбоку. Ага, неформально. Значит тоже шишка. И, в рот ему ноги, как же голос похож на… Чонгук затравленно мечет взгляд вбок и задыхается (морально, потому что физически едва хапает воздух из-за вернувшегося удушающего хвата Сокджина). Затылок пульсирует тупой болью, а давление на глаза усиливается. Первые несколько секунд он тупо пялится на новоприбывшего, не распознавая ни одной детали так, чтобы дошло до мозга. И только потом: пепельная голова, черные синяки под глазами, черная водолазка и черные штаны, не стесняющие движений. Гораздо более бледная кожа, чем он привык. Виной ли тому недостаток солнца у этого человека или это из-за освещения и контраста одежды? Такие совпадения и правда должны быть запрещены законом мироздания. Чонгук уже дважды видел этого человека в мужском обличии. И не единожды — в женском. — Сокджин, — надавливает, — отпусти мальчишку. Чонгук во все глаза на него смотрит. И отчаянно хочет, чтобы Агуст посмотрел на него. Хочет, чтобы узнал. Хочет, чтобы объяснил, что происходит и что ему делать. Чонгуку хочется, хотя бы на секундочку, сполна почувствовать себя потерявшимся, а не загнанным животным, ссущим себе в уши непонятной бравадой и пустопорожними размышлениями, чтобы заняться хоть чем-то. Чонгук во все глаза на него смотрит. В упор. Не мигая. А Агуст — словно не замечает, вперившись взглядом в Джина. Градус истерики подкатывает к корню языка так ощутимо, что хочется просипеть что угодно из того, что он уже говорил Мин Юнги, чтобы Агуст обратил на него внимание. Градус подкатывающей истерики такой, что помогла бы только отрезвляющая пощечина. Может, Агуст ему сейчас прочитает лекцию о том, что умирать в чужих квартирах нельзя? Чонгук был бы почти рад. И почти разрушен пониманием: даже если игра и реальность этих ублюдков как-то связана, Агуст вряд ли знает, кто такой Чонгук. Просто согласился на генерацию внешности. Ну и, может, отдельных черт характера. Чонгук, придушенный, успевает десять раз разочарованно посмотреть в потолок, пока Сокджин с Агустом переглядываются в немой борьбе. — С какой это радости я должен отпустить его, Агуст? — Сокджин чуть разжимает зубы и едва ли ослабляет хватку, вполоборота разворачивая голову к знакомому незнакомцу, но легчает. Мушки перестают танцевать перед глазами. — Вряд ли он врет, — скрещивает руки на груди. — Я и сам слышал всякое. Но Чонгук действительно врет. Только не о том, что Хосок не виноват. Сокджин резко отпускает Чонгука на произвол судьбы. Он, как и думал, падает на колени, потеряв опору со сбитыми настройками вестибулярного аппарата, и блюет дальше чем видит. — У этой сопли еще и желудок слабый, — раздраженно замечает Джин, брезгливо оглядывая обстановку вокруг. — Меньше башкой бы били по стенке, — между подходами тошноты блеет-дерзит Чонгук. — За детство возвращаю, — невозмутимо. И все-таки с легкой досадой: — Недостаточно тебя пиздили, малец. Упущение-с, — издевается, черт. — Так, хватит, заебали, — роняет Агуст холодное, за минус сто по цельсию, аж рвота на полу леденеет вместе с кончиками пальцев и носа. Или у Чонгука просто давление упало. Хрен его разберет, когда Земля наворачивает круги вокруг Чонгука, как будто он — сраное Солнце. А Юнги на него все равно не смотрит. Агуст. И все-таки Юнги — привычнее. — Кто это и куда ты его вел? — Чон Чонгук. Новенький. Тестить привел, — отзывается. Агуст удивленно смотрит на время — почти четыре утра — и выдает только: — Рано вы. — Я вам, блядь, движок в игре или что? — еле выдает Чонгук, заваливаясь на задницу, обессиленный. Во рту омерзительный привкус ужина в смешении с желудочным соком. Чонгук широким мазком тыльной стороны ладони вытирает рот. — Движок-пирожок, которому я ногой ебало завалю, если не заткнется, — со сладкой улыбкой. Спасибо, что едкость интонации не дает жопе слипнуться. Удивительно, как такой склочный тип шишкой-то стал. — Я возьму его под свое крыло, можешь так и передать Монстру, — заявляет Агуст, отчего охота вылупиться обратно в материнское лоно из состояния птенца. Чонгук едва сдерживает дебильную ухмылку — связал «возьму под свое крыло» и желание вернуться в птичью клоаку воедино. Мин Юнги — его мать? Так, надо быть серьезнее, мало ли за смех без причины укокошат раньше времени. — На диагностику сам отведу. Можешь быть свободен. — Слушаюсь, — и тут же удаляется. Прямо в момент исчезает. А… А как же продолжительная борьба за него, как за самого ценного участника? Та-а-ак, значит Агуст — шишка покрупнее Сокджина. Раз последний подчиняется первому и не выебывается как на Чонгука. А над ними есть неведомый Монстр. Чтоб эту иерархию во все щели… — Первое, что ты сейчас сделаешь, — Агуст подходит вплотную, наконец смотря сверху вниз на распластавшегося на полу Чонгука и протягивая руку. Наконец смотря на Чонгука прямо, — встанешь. И… это все? Никакущий взгляд? Ни грамма узнавания? Ни искры чувств? Какая досада, но Чонгук как-нибудь переживет. — Кинкуетесь, когда приказы отдаете? — с любопытно-идиотской улыбочкой интересуется Чонгук, доверительно таращась своими огромными блестящими (матовые импланты выглядели бы круто, но сразу выдали бы себя) глазами, хватаясь за протянутую бледную ладонь своей пятерней. Мозолистая и широкая. Агуст шутку не оценивает в должной мере: дергает к себе куда сильнее, чем стоило. Если бы у Чонгука была вывихнута рука — тут же встала бы на место. Чонгук влетает грудью в чужую, вновь лишаясь воздуха. Его выбивают как долбанный ковер. Он аж сипит. Ковры не сипят. А Чонгук да — и, слава богу, это их принципиальное различие. — Второе, — Агуст игнорирует вопрос и отходит назад на пару шагов, увеличивая дистанцию между ними. — За поворотом есть туалет, там найдешь ведра, тряпки и так далее, и ты немедленно уберешь все, что, — выразительно смотрит на инсталляцию из наполовину переваренных кусков еды, а затем на Чонгука, — произвел на свет. — Ауч. И Чонгук плетется, пошатываясь, до первого попавшегося значка WC на двери в направлении, указанном Агустом. Иногда теряет чувство равновесия, но не падает, решив, что ползти по стеночке вперед — отличная идея. Процесс уборки был малоприятным, но справедливым: он виновник — ему и убирать. Хотя нельзя исключать весомый вклад Чимина и Сокджина в созданный арт-объект. — Третье — мы сейчас идем в больничное крыло, а дальше — ко мне в комнату, я проведу самые главные тесты. Отныне ты, несмотря на результаты, будешь под моим командованием. Чонгук решает придержать при себе тупорылое: «че?» Нет, ну правда, хватит. Он не успевает связывать события и мало-мальски в них разбираться. Он ни-че-рта не понимает. Чонгук удерживает «че?», но абсолютно отдает себе полный отчет, когда смачно выплевывает: — С хрена ли? Агуст ему ничего не отвечает. Только плечом ведет. И: — Пошли, травмированный, — и этот, падла, без издевок не может. У них явно фильтр в руководящих должностях по чертам характера. Спрашивает мягче, разглядывая с ног до макушки, у Чонгука аж мурашки по спине пробегаются от копчика вверх: — Почему тошнило? Не переносишь что-то из продуктов? — По голове били часто, — недовольно буркает Чонгук, пристраиваясь чуть позади Агуста, когда тот кивает ему головой, в какую сторону идти нужно. Последний со снисходительной усмешкой хмыкает, в этот раз удостаивая своей реакцией шутку Чонгука. Только вот это нихера не шутка, к сожалению. — Джин затылок раскроил? — Агуст шмыгает носом, подбородком указывая на месторасположение. — Нет. Но как вы узнали? — удивленно. И со скрытой издевкой. — На стене, где тебя приложили, кровь осталась. — Вы уверены, что это моя? — бормочет Чон, отводя взгляд в сторону. — Если охота потесать зубы — это тебе обратно к Сокджину. И вновь прохладно. Визуально знакомый миллиард коридоров, только половина — не те, где он успел побывать. Они то спускаются, то вновь поднимаются. Шаги-шаги-шаги. И бесконечная череда шагов. Рот начинает разрывать зевотой. На языке — привкус рвоты. — Даже сбежать не попробуешь? — ни с того ни с сего интересуется из-за спины Агуст, не оборачиваясь и не сбавляя шаг. — Если вы зубы потесать — это вам к Сокджину, — передразнивает Чон и тяжко вздыхает. — А толку? — кисло отвечает. — Я уже все равно запутался, что, где и куда. Перед глазами двоится. И это тоже вранье — видит он перед собой лишь одного Агуста. И хоть обзор у него четкий, но вестибулярка отчаливает на боковую: Чонгук умудряется пару раз завалиться на колени, теряясь в пространстве из-за волнами накатывающего головокружения. В какой-то момент, который Чонгук успел проворонить и потерять, Агуст молча подставляет свое плечо, позволяя закинуть руку на шею, а сам обхватывает поперек спины. Чонгука подташнивает то ли от отбитой головешки, то ли от смятения, вздымающегося с глубин живота наверх. Юнги достаточно крепкий, хоть и выглядит худощаво даже в облегающей водолазке. — Спасибо, — оказывается никому не нужным. Юнги, нет, Агуст, отмахивается от него незаинтересованным: — Ага. На разговор больше не тянет ни того, ни другого. Чонгук чувствует иррациональное спокойствие, хотя об Агусте, а это именно Агуст, а не привычный Мин Юнги, он знает, считай, ничего. Больничное крыло оказывается гораздо больше и навороченнее того медпункта, куда заводил Хосок вчера. Там — комнатушка. Тут — ангар. Нет, ангарище. Приемное отделение, хирургическое, реанимация… Он слабо помнит, куда они шли и что его сопровождающий говорил. Агуст похож на дозу транквилизатора — так с ним спокойно и хочется спать. Чонгуку делают дурацкую повязку, похожую на велосипедный шлем. Он в полусне подтрунивает и полощет шутками отчаянно краснеющих медсестер. Таких маленьких и живых. Таких остро реагирующих на его третьесортное обаяние: даже придавленная, харизма всегда вытягивала его сильнее, чем внешность: сейчас-то тем более. Когда Чонгук посвежее, он хорош собой. Если в прошлый раз сотрясение было под вопросом (его не проверяли), в этот Агуст, видимо, сказал пару слов насчет состояния черепа. Поэтому медсестры краснеют отчаянно, но бинтуют безжалостно, чтобы быстрее на поправку пошел, наверное. А вот в комнате Агуста (если она все-таки его) никого отчаянно краснеющего от его шуток нет. — Закинь одежду в стирку, помойся — чистые полотенца в душевой есть — и голову не мочи. Сухие вещи я тебе найду. У Чонгука плавится мозг от растекающегося теплым молоком комфорта. — Если продолжите мне приказывать, я подумаю, что вы пытаетесь меня соблазнить, — как-то уж очень слабо отшучивается. Агуст кидает в него сменной одеждой (которую Чонгук рефлекторно ловит), не слишком дружелюбно цедя: — Не городи чепухи. Иначе выпру спать на коридор, как псину. — К слову о собаках, — говорит Чонгук Агусту, копошащемуся с наволочкой для подушки, когда выходит из душа. Агуст вопросительно мычит, ожидая продолжения. Чонгук доверительно забирается в кровать, накрываясь одеялом и чувствуя себя непослушным внуком, которого вот прямо сейчас обматерит бабка, если он еще раз откаблучит шалость или забросает тупыми вопросами. — У меня пес дома голодным остался. Агуст медленно поворачивает к нему голову, скептически вскидывая бровь. Методично взбивает подушку в фарш (вместо Чонгука, наверное (?)), подкладывая под голову почти улегшемуся парню. — Мне его что, блядь, сходить покормить? — Выпустите, хотя бы, — с широким зевком. — Чон Чонгук, хватит паясничать и… Чонгук засыпает (вырубается) в полупустой комнате: мебель и никаких памятных вещей. Не за что зацепиться даже. Только приятный терпковатый запах на пододеяльнике. Поменял-то Агуст только наволочку.