X1t

Чонгук не отлетает спиной к стене, ударяясь головой. Его просто-напросто вырубают, звонко цокнув чем-то тяжелым по затылку. И в момент, когда он находит себя на кресле со звенящей кочерыжкой вместо головы, Чонгук еле-еле — при всех усилиях, возможных и невозможных — разлепляет веки. Каждое движение шеи отдает тупой болью в черепе. В полупьяном состоянии Чонгук ощупывает свой затылок, не сразу понимая, что его слишком хорошо приложили — как минимум легкое сотрясение. Перекатывает подсыхающую кровь между пальцев и натужно стонет, когда задевает эпицентр боли. Забудьте все, что он думал о так называемой заботливости преступников: колошматят не жалея. Еще раз трогает затылок. Вроде бы эта кровь — старая, уже натекшая, а рана ныне — стянулась. Только спустя еще несколько минут не прекращающегося звона и гула Чонгук понимает, что не все то, что ему чудится — на самом деле чудится. Часть звуков действительно создает кто-то посторонний, кто ошивается рядом. Чон оглядывает комнату, вытирая липкие от крови руки о свою одежду — толку от той уже, все равно грязная. Находит фигуру, издающую посторонние звуки. Хосок, а это именно он, стоит у окна, насвистывая что-то незамысловатое себе под нос. Когда свистит особенно удачно и высоко — то бьет по ушам. Уж лучше сиплый холостой свист, чем так пытать. — Как долго я был в отключке? Хосок вопросительно мычит, отвлекаясь от, безусловно, безудержного созерцательного веселья. Чонгук повторяет вопрос, параллельно хлопая себя по карманам — опять обчистили, гаденыши. Проносил бы он что-нибудь в анусе — и туда бы залезли. — Часа полтора, наверное. В зависимости от того, как скоро после прибытия сюда Чимин тебя приложил. — Да почти сразу, — нехотя признается. Самолюбие слегка задето — даже полюбоваться на стенки не дали. «Жилистый» смеется, глядя на насупленного Чонгука. Последний вяло обыскивает взглядом потолок на наличие чего-то поинтереснее встроенного освещения. А что еще делать, когда будущее уже не разветвляется на миллионы вариантов того, как Чон просрет свою жизнь? Убьют, скорее всего. Или продадут в рабство, если оно все еще осталось. А оно не могло исчезнуть. — Вот уж спасибо ему за гостеприимность, — продолжает ворчать Чонгук, вызывая все больше веселья в собеседнике. И пробует подняться на ноги, пошатываясь. С тумбы поблизости летит все, что стояло, потому что Чон не удерживается в вертикальном положении и почти открывает рот для залпа рвоты, но сдерживается, прибивая руку к губам и задерживая дыхание. От усилий, кажется, даже лоб потеет. — Нам нужны такие, как ты, — заявляет Хосок, пока Чонгук продолжает корчиться на полу. — Какие «такие»? — с натугой спрашивает он. Если бы ему не было так фереечески плохо, он бы посмеялся и съязвил, мол, контуженные? Но Чон только сдерживает очередной рвотный позыв и учится считать до миллиона без перерыва, пока его не отпустит внезапный приступ потери себя в пространстве. — С… — Хосок нарочно шаркает ногой, придавая себе больше задумчивости, — прибабахом. С прибабахом. Ага, интересно. — Я не с прибабахом, — тут же отрицает Чонгук. — На фоне нас — может быть, — Хосок кивает. — На фоне остальных — очень даже. Хотя, если честно, долбанутыми называют только тех, кто выбивается из массы. Если в стайку психов поместить человека со здравым рассудком, то психом будет последний, — «Жилистый» роется в шкафу, полном… белья и одежды? Голос становится приглушенным. Если честно, Чонгуку плевать, что Хосок делает, однако мучает только один вопрос: почему он так беззаботно поворачивается к нему спиной? Чон цепко вглядывается в худощавое телосложение в куче мешкообразных вещей. Мешкообразных, но ни разу не препятствующих свободным и ловким движениям. Оружие, камеры, сверхспособности — что из этого? Хосок разворачивается, метко кидая стопку белья на место, где раньше сидел Чон. И тычет несколько раз пальцем в голову, ухмыляясь. — Кто сказал, что критерии, характерные для адекватного человека, прописали здравомыслящие люди? Чонгук молчит, подбираясь ближе к чистому постельному и… э-э… пижаме? — Смекаешь? — Смекаю, — угрюмо передразнивает Чонгук, кривясь. — Но я-то тут причем? У меня из суперспособностей только не блевать в первую секунду позыва, — все-таки не удержался от колкости. Хосок хмыкает, складывая руки на груди. — Изворотливый, — оценивающе, — но твоей пиздливости недостаточно, чтобы уйти от нас. Чонгук заметно грустнеет, прихватывая белье. Они сейчас, по всей видимости, куда-то направятся? Эта комната не предназначена для жилья на первый взгляд. Скорее на ухоженный склад. Дурацкое сравнение. Гардеробная? Слишком непримечательно. Но смешно: злодейская гардеробная. Какой наряд я надену сегодня для того, чтобы свергнуть власть. Чонгук не сдерживается, надувая щеки. И чтобы ему не задавали лишних вопросов, наезжает первым, ведь бабушка ему впихивала постулаты Македонского, мол, лучшая защита — это нападение. Кто такой Македонский и зачем ему защищаться, когда он попал в течение, которое его утопит — тоже без понятия, но побарахтаться напоследок можно. Нападает не очень нахально, чтобы сразу не утонуть: — Что ж вы с таким-то раздутым самомнением и амбициями размером со стратосферу все еще планету не захватили? — Во-первых, важнее процесс, а во-вторых, поработить весь мир — не совсем наша цель. — Дай угадаю, — насмешливо уточняет Чон, — свергнуть власть? — закатывает глаза. — Вы все одинаковые. — Вернуть должок, скорее. — Но вы же только породите новый круг мести. И потом свергать придут уже вас. — Ути-пути, посмотрите, какой славный умный мальчик, — Хосок, ехидно лыбясь, мацает его за щеку. Чонгук озлобленно рычит и норовит смахнуть чужую руку, но «Жилистый» оказывается проворнее, и перехватывает чонгуковскую, исправляясь, — ладно, злобный умный мальчик. Понимаешь, дитя, — гнусно хихикает, меняя интонацию, — весь смысл нашего существования не в христианском терпении на пути к нашим целям. А в удовольствии. И если месть приносит удовольствие и восстановление чувства хотя бы личной справедливости — так почему нет? — Я нарвался на сообщество гедонистов? Хосок посмеивается. Почему-то Хосок ему нравится. Как человек. А мысль о том, что Хосок ему нравится — Жилистый, Жилистый! — очень не нравится. — Пусть так, — невозмутимая улыбка. — Следуй за мной, Чонгукки. Чонгукки? Названного аж передергивает. Хосок выводит его из комнаты, и они оказываются в очень длинном коридоре. Путь едва освещен лампами, тухнущими сразу, как они проходят мимо, и загорающимися следующими, когда они продвигаются дальше. У Чонгука на языке вертится бесчисленное количество вопросов, но вырывается первым самый зудящий: — Без мешка на голове? — А тебе хочется? — насмешливо уточняет Хосок. Чонгук цинично фыркает, тоже мне, шутник. — Могу организовать. — Почему мне можно запоминать путь? Мне можно видеть? — вопросы не самые умные, но Чон все равно уточняет. — Ты теперь постоянный жилец, — беззаботно бросает не очень радужную информацию в лицо, — запоминай, Чонгук. Тебе тут еще неизвестно сколько торчать придется. Приехали. — Мое нежелание участвовать во всем этом идет к черту? — Все ве-е-ерно, — глумливо кивает его сопровождающий. — Даже если я вас предам? — Это на твоей совести. Ты можешь попробовать, но не выйдет. После одной особенной беседы в твой первый визит ты чисто физически не сможешь нас предать. А вот уже что-то основательное. До этого увиливающий от прямых ответов конвоир (он что, специалист в конвое? Почему второй раз именно он?) делает настолько жирный намек, что Чонгук аж давится. Но становится втройне грустно от того, что Чон пока не понимает, в каком направлении отталкиваться от «ты чисто физически не сможешь нас предать». Любопытно, блефует ли он опять? Как в тот раз, когда Хосок заливал про их «базу» чуть ли не как про Кносский лабиринт с Минотавром. Допустим, Чонгука действительно могли… загипнотизировать, если можно так выразиться, чтобы он не выдал их. Причем непонятно: он не сможет выговорить ценную информацию или сможет, но с последствиями? Если не может выговорить, то блок стоит на определенные речевые конструкции или не имеет смысла искать лазейку в способе изъяснения, а запрет касается всей информации, относящейся к этим типам? Если это все блеф для того, чтобы Чонгук проникся и обосрался настолько, чтобы молчать в тряпочку, то несколько обидно будет в будущем осознать факт, насколько легко обвели его вокруг пальца. Хотя он тут из себя строит не пойми какого умника-сборщика ненужной информации. Они сворачивают на лестничный пролет. Ничего примечательного. Все в серой плитке. Нет ни одного грязного следа с улицы — значит либо убирают после дождливой погоды, либо вход с улицы достаточно далеко, чтобы грязь успела остаться на ботинках. А может у них вообще система очистки на входе, и его предположения бессмысленны, как и большая часть всего того, что он делает. — За что мстить-то будете? — буднично интересуется Чонгук, решая не забивать себе голову. — О, не так быстро, ковбой, не все карты сразу, — кормит его смешками собеседник, прикладывая руку к сканеру отпечатков пальцев. — Много вас тут? — двери с пшиком разъезжаются, представляя вниманию… нет, не высокие потолки и высокотехнологичный подземный город, от которого отваливается челюсть, а просто- Жилой отсек. Со странно знакомыми и незнакомыми запахами и не мертвенной тишиной, где слышно каждое шарканье ноги. Звон… посуды? Гам. — Хватает. Сейчас сам увидишь, — Хосок как будто шаг ускоряет. — Как вы развлекаетесь в свободное от злойдейских планов время? — Чонгук пытается его нагнать: любопытство прошивает его гораздо сильнее, чем он от себя ожидал. Он почти что приклеивается к провожатому. — По-разному, — снова уклончиво. — Может, в игры рубитесь? — Кто как. — Ой, ну тебя в пизду. Хосок снова над ним смеется. Чонгук опять надувается. — Не все сразу, — сжаливается, — давай я тебя хотя бы доведу до спален и познакомлю с ребятами. — А мы разве не в жилом отсеке? — В жилом, — подтверждает, — но не в спальнях. Так, для начала, давай завернем в медпункт. Там же и переоденешься. Даю тебе полчаса. Чонгук прижимает вещи, выданные ему ранее, сильнее. И недовольно цокает. Бесит. И нравится. Как ни крути — симпатия к этому преступнику просыпается нехеровая. Потому что улыбается? Потому что веселый? Потому что не выглядит как его клиент? — Где ЕКП2Ч4? — спрашивает он сразу же, как выходит из медпункта, где молчаливые медсестры после указаний Хосока сразу же обработали рану, заштопали Чонгуку голову, помогли стянуть одежду, чтобы он помылся и переоделся. Чон пышет свежестью, Хосок же — выглядит достаточно устало, привалившись к стене. «Жилистый» — ладно, блядь, Хосок, Хо-сок — саркастически вскидывает брови. И пихает в бок. Мимо них снуют какие-то люди, с некоторыми из них Хосок приветливо здоровается, некоторым кивает, и все, все они пялятся на Чонгука долго и с подозрением. Ну левый он, что сделать? Разве он виноват, что его, нелепость такая, похитили? — Занят. Чонгук рычит почти что. И это он-то изворотливый? Они останавливаются перед еще одной дверью с датчиком. Последний барьер разъезжается перед ними… и они попадают в новый коридор. Чонгук молча, но не без досады осматривается вокруг. — Потерпи еще немного, — ухмылку слышно в голосе. Чонгук заранее бесится, — малыш. Терпеть действительно приходится недолго. Вообще недолго. Буквально после первого же поворота слышится громкий мужской гогот. — Что я должен делать? — тихо интересуется Чонгук, не надеясь, что Хосок услышит хотя бы половину. — Не будь обузой, — отзывается Хосок в той же безмятежной манере. — Что? Не будь обузой? — неверяще переспрашивает Чонгук. — И это все? Должен же быть какой-то смысл в его пребывании здесь не в качестве трупа неудобного человека, верно? — Пока да, — пока. — Пока что твоя роль в том, чтобы быть в наших рядах, а не в государственных. Завтра координатор Сокджин и его помощники введут тебя в курс дела, пройдешь пару тестиков, туда-сюда, и распределят тебя в наиболее подходящую команду для тренировок, если ты не захочешь прозябать свою молодость на кухне, например. — О, это как в фильмах про становление героев, — глуповато усмехается Чонгук. Корчить из себя беззаботного дурачка всяко лучше, чем подозрительного молчуна, — где сначала слабак, а потом машина для убийств. — В твоем случае ты уже похож на машину для убийств, — подкалывает. Чонгук вновь в смешанных чувствах, но бровью не ведет. Его соседи — потные мужики, хотел бы сказать он. Но нет, обычные парни в спортивных и не очень шмотках. Пускай и с нефильтрованным базаром, который было слышно задолго до попадания в блок на восемь человек с двумя комнатами по четыре. Две двухъярусных кровати. Тумбочки. Шкаф, частично встроенный в стену. Впрочем, живет тут человек пять от силы, если судить по общей захламленности и пустынности некоторых полок. Хосок представляет Чонгука всем остальным. Но если честно, он особо никого не запоминает. Не потому что взволнован — в этом попросту пока что нет смысла, если его завтра, условно, определят в другое место. — Хосок-щи, а почему новенького сюда определили? — кричит с дальней кровати парень. Блондин, явно не местный. Лицо нордического типа скорее. Но на корейском пашет как на родном. — Не твоего ума дело, Гынхо, — снисходительно отбривает «Хосок-щи». В ответ следует разочарованное улюлюканье с растянутым «обижаете, Хосок-щи». Как же все-таки странно слышать имена, а не вшитый в вялые мозги набор букв. Ага, значит, Хосок шишка. Чонгук удивлен этому примерно так же сильно, как и тому, что у того явно не корейского производства парня корейское имя: лирика, на которую Чонгуку, по большей части, плевать. Но он принимает к сведению все равно. Незаметно, как ему кажется, осматривает комнату, в которую зашел. Помимо них с Хосоком — еще двое. В соседней комнате проживают трое. Все корейцы, как успели оповестить его соседи на ближайшие сутки. Однако в блоке их нет — либо на заданиях в городе, либо на смене. Несколько зарядных станций в помещении, окно, закрывающееся металлическими пластинами после девяти вечера, как Чонгук успеет узнать чуть позже, когда закончит с подготовкой ко сну. Несколько шагов назад — и вроде бы виднеется дверь в туалет. Цивильненько. — Ну-с, парень, в комнату я тебя довел, а об остальном потом поговорим, — Хосок хлопает его по плечу и сливается, как говно в канализации. Чонгук только и успевает, как опомниться от шока и окликнуть его звонким: «Эй!», чтобы услышать ничуть не успокаивающее: «Я тебя позже сам найду, не волнуйся, малой!». О чем ему волноваться-то теперь? Смешно. — Хвала… — заикается он, с опаской оглядываясь на временных знакомых, на что получает реакцию в виде наигранных рвотных позывов и хлопков рядом стоящего парня по спине. — Какой грязный рот у новенького, — присвистывает… — Я Ыну, кстати, — и другую руку протягивает — не ту, которой хлопал. — Даже не вздумай здесь такое говорить — за слабоумного примут. Чонгук склоняет голову вбок, протягивая: — По-о-онял. А тут что, — дебильный смешок, — чисто мужская тусовка? Никаких девчонок? Гейские шутки и шлепки по задницам? — А ты все-таки не очень умный, да? — гогочет Гынхо, все еще лежа на своей кровати. И кашляет на разрыв, далее сипя: — Девчонок у нас хоть отбавляй. Жаль, их переселили в другое крыло пару месяцев назад, — с грустью вздыхает. — Девчонки у нас хоть куда, красивые, фигурки такие, острые на язычки, в общем, — мечтательно глядит в потолок, — геем стать не получится. А если надумаешь — лично выбью всю дурь и выпну за дверь, как щенка. — Гынхо! — шикает Ыну, кладя руку на шейные позвонки Чонгука. — Не пугай новенького, а? Чонгук нервно улыбается, поднимая руки в капитуляционном жесте — шутка была откровенно так себе, но что поделать. Желудок невовремя урчит — ел он около суток назад, наверное. В целом, сам он не особо голоден, но звук обращает на себя внимание. Гынхо снова смеется над ним, а Ыну сочувственно вздыхает. — Показать тебе столовую? Минут через двадцать настанет время ужина как раз. — Если можно, — Чонгук чешет затылок, отпуская высокий смешок и стараясь не задеть швы, — ощущение, что не жрал миллион лет, хотя, может, всего часа три. Если Ыну и считает его тупицей, то виду не подает, а лишь мило улыбается. И все-таки Чонгук запоминает имена. До ужина, как и упоминалось, было минут двадцать от силы, поэтому он быстро заправляет постельное, забронировав себе второй ярус на кровати Ыну, неуклюже спускается и семенит за высоким парнем в столовую. Несмотря на то, что они пришли заранее, очередь к выдаче выстраивалась уже. Ыну, подсуетившись, хватает столовые приборы в двойном объеме и впихивает в руки Чонгуку, непонимающе глядящему на количество тарелок. — А вы что едите-то? — Как что? — посмеивается Ыну. — Еду. Еще один любитель невнятно отвечать. Сосед вновь хлопает по спине и тычет пальцем вперед. Прикрикивает из-за общего гама: — Тебе повезло, сегодня раньше начнем, кажется. Гул человеческих голосов усиливается. Лязг, смех и крики людей, стоящих на раздаче. Кто-то утирает слезы и раздает не еду, а подзатыльники, кто-то скучающе пялится вникуда. Запах чего-то невероятно вкусного слышится все сильнее. Чонгук, если честно, давно такого не чувствовал. Как это странно. Очередь продвигается медленно, но верно. Подходя ближе к витринам с, на самом деле, не очень богатым выбором, Чонгук интересуется у Ыну: — Что это такое? — и указывает на желтые кругляши неподалеку от знакомых белых опарышей, похожих на рис. Ыну вскидывает брови, прослеживая взглядом за пальцем Чона. — О-о, ты дремучий, да? — добродушно подкалывает собеседник. — Картофель это. Корнеплод такой. Овощ. — Я кроме традиционной старой корейской кухни ничего не знаю. И даже ее — не особо, — честно признается Чонгук. — В основном пищевые таблетки. — Так и подумал. Тут много чего, на самом деле, помимо кимчи и другой лабуды, мясные рулеты, например, мочи, даже пирожные заварные делают. Кто что умеет, в общем. Но редко это все доходит до простых смертных вроде нас, — наклоняется к самому уху с нахальной улыбкой, понижая регистр голоса. Чонгук вздрагивает от щекотки, прошедшейся по ушной раковине. — Но если ты сумеешь обольстить местных поварешек, то сможешь выторговать что-нибудь повкуснее обычного рациона, — отстраняется, подмигивая, — только не попадись главному, иначе он тебя прихлопнет. Чонгук оценивающим прищуром промасливает Ыну. Сдерживается от того, чтобы не фыркнуть. Еще один козел. Только в другом формате. Даже непонятно, кто более безобидный — грубиян Гынхо или казанова Ыну? Чон получает картофель с рыбой, незнакомый овощной салат, суп, хлеб и странное питье под вытягивающееся лицо соседа, сказавшего на выдаче, мол, глядите, я вам Чонгука привел, распоряжение было. Они с Ыну шагают куда-то в эпицентр. И если честно, это чуть ли не самое лучшее место, чтобы спрятаться от любопытных глаз: не особо интересно разглядывать то, что и так на виду стоит. Да и большинство, как правило, находится в поиске уединенных столиков для маленьких компаний. Чонгук неверяще смотрит на хлеб, от которого чуть ли не пар валит. От остальной еды тоже, но — судя по всему, свежеиспеченный — хлеб Чон никогда не видел с паром. Откусывает, а тот тает во рту свежестью, детством и дурацкой ностальгией, которую давно не ощущал. Или пар валил от бобов в соусе, находящихся внутри? Вкусно. Чонгук ест медленно, с опаской — раз, а два — в попытке распробовать и не дать желудку обалдеть от количества еды после большого перерыва. Питье до странного густое, кисло-сладкое. — Из чего оно? — уточняет, поднимая стакан. — Витамины, немного крахмала, немного перетертых фруктов, — жмет плечами. — Иногда дают чай, иногда просто воду. Это все от времени суток зависит. — Жесть, че за похлебка такая вообще, — отвешивает тупое. Но Ыну снова мило улыбается. Чонгука почти перекашивает от нового знакомого. И только сейчас в полном объеме обращает внимание на то, что у него еды гораздо больше, чем у соседа. Однако вопросов не задает. Напротив — продолжает медленно поглощать, прикидывая, что, скорее всего, то «распоряжение» было Хосока. Привел же его сюда именно он. И, в принципе, Чонгук оказывается прав. Потому что когда они почти заканчивают, а именно: Ыну скучающе возит ложкой по тарелке, а Чонгук расправляется с салатом, Ыну, собственно, растягивает в непонимании, почти что с обидой: — У тебя особые отношения с нашим хакером? Лично привел тебя, так еще и отдал распоряжение на кухню. Кто столько ест на ужин вообще? Даже на обед столько не накладывают. — Я ж говорю, что голодный был ужасно, — отшучивается Чонгук, пожимая плечами. — Все уши прожужжал ему, видать и сжалился. Ыну недоверчиво хмыкает, отворачиваясь в сторону. Не поверил. Ну и ладно. Чонгук на самом деле не знает, зачем соврал. Но пусть будет. Вдруг, если он хорошо вживется в роль дурачка, Ыну действительно перестанет сомневаться в нем? Или любой другой человек, который встретится ему после завтрашнего подобия «распределения»? Все-таки забавно то, как на первый взгляд похожа оппозиция на своего противника. — Не сплю я с ним! — полушепотом возмущается Чон. — Ага, — вновь со скептицизмом, — навешивай это кому-нибудь другому, Чонгук. Оставь эти сказочки для кого-нибудь более наивного. — Неправда! — Чонгук раздраженно ударяет кулаком по столу. И выжидает несколько секунд, пока взбудораженные зеваки не вернут носы в свои тарелки. Ропот снова усиливается. И скорость чужих мельтешений тоже. Такое большое количество людей в месте, где часть работы можно скинуть на андроидов, удивляет. И общая отсталость от развития технологий, а может, и намеренный отказ — тоже. Наверное, если бы Тэхен был здесь с ним, то точно заценил бы атмосферу как отпетый ретродрочер. Место, конечно, не изобилует старьем и винтажными побрякушками, но наполненность вещей… человеческим духом поражает посильнее радиации. Он не особо переживает за Тэхена, но надеется, что по следам единственных людей, с которыми он был близок, не пойдут. Не будут вербовать так, как его. Ропот становится невыносимее, но внезапно стихает. Чон ворочает головой в разные стороны, пытаясь понять, в чем, собственно, весь замес. И понимает. Но не совсем то, что изначально пытался. Чонгук никогда не думал, что схлопывающиеся реальности оглушают хлеще удара по затылку. Почти похоже на сказку, расказанную Тэхеном, находящимся в высочайшей степени мерзости романтическом настроении. Сначала Чонгук не понимает, почему перестает слушать вводящие в курс дела россказни Ыну — россказни не особо важные, но в какой-то степени полезные. Он напрягается еще до того, как понимает, что говорящая с поварами голова ему смутно знакома. Но откуда? От-ку-да? Человек заправляет белые в ярком освещении волосы за ухо, открывая профиль сильнее, и у Чонгука перехватывает дыхание. Да не может того быть. Такие совпадения должны быть запрещены законом мироздания. И, думается ему, это галлюцинации, которые появились из-за поданной еды. Ведь сказали же, кому предназначаются порции. С другой стороны — это исключено, потому что накладывали, как и всем, из общей посудины, иначе все были бы в наркотическом опьянении. Или с отравлением. Чонгук однажды видел этого человека в мужском обличии. И не единожды — в женском. — …помимо обычных людей, — вкрадчиво бормочет Ыну, — которые занимаются вещами, без которых вся работа особых подразделений встанет, тут есть и, — парень обрывается, замечая отсутствующий вид Чонгука. Расстроенно вздыхает. — Ты не слушал, да? — Прости, — извиняющимся тоном, — после того, как поем, внимание рассеивается. Возможно, продавливать роль непроходимого тупицы опасно. По крайней мере, Ыну, кажется, начинает раздражаться. — Бывает. — На самом деле, я просто устал, — более искренно говорит Чонгук. — Много всего произошло за сегодня, поэтому меня жутко вырубает. Этому Ыну уже верит. Возможно, самый гнусный козел из их комнаты — именно Чонгук. Потому что ему ничего не стоит притвориться кем-то еще. Потому что он сам не всегда понимает, где кончается он сам и начинается выдумка: кем он хотел бы стать или кем он притворяется, чтобы быть. — А это кто? — притворно устало вбрасывает Чонгук, кивая на седую макушку, появляющуюся то тут, то там. — Еще бы не знать, — хмыкает, дожидаясь, пока Чонгук на него посмотрит, — это Агуст. Следит за порядком, отправляет на миссии и устраивает выволочки нашкодившим котятам. Что-то вроде местного админа. Без его ежовых руковиц и, — Ыну мечтательно закатывает глаза, отпуская похабный смешок, — ледяного взгляда тут все под откос пойдет. — Он тебе нравится? — удивленно уточняет, отслеживая чужие перемещения в то время, пока создает видимость диалога с соседом. — Не исключено, — Ыну загадочно улыбается, разводя руки в стороны. Чонгук старается не слишком очевидно сталкерить взглядом этого Агуста, который, в общем-то, только в общих чертах схож с одним персонажем из рандомной третьесортной игры. Отчего-то все то время, как дежавю-человек здесь находится, хочется окликнуть Агуста. …а вдруг? Но реальность — не игра. Какой бы сюрообразной и ненастоящей ни казалась. Сердце бухает в груди с некой (1) ТРЕВОГОЙ и (1) СМЯТЕНИЕМ.