X1t

— Сейчас-то хоть как? — темноволосый парень совсем невесомо касается пальцами его сжатых кулаков, заставляя крупно вздрогнуть. — Никому больше под руку не попадаешь? Чонгук таращится на бледную полупрозрачную руку поверх своих, глупо улыбнувшись. В подсобке черт пойми что с освещением — но это единственный остров радости, который у них есть. От «острова радости» Дебюсси, который им включают каждый день за завтраком, обедом и ужином в одной и той же последовательности, хочется лишь закрыть себе уши и громко орать, чтобы больше не слышать. После «острова радости» следует блок из пяти сонат Моцарта, а еще дальше — симфонические этюды Шумана. Этот список за несколько лет сам заучился. Слыша что-то одно из перечня, сразу же интуитивно ожидаешь другого. Чонгук таращится на бледную полупрозрачную руку поверх своих, глупо улыбнувшись. В момент, когда мир становится врагом, ты начинаешь искать союзников. Когда нет союзников — ищешь тех, для кого мир — враг. Они все, собранные здесь, враги для мира. Союзники друг для друга. Они все, не знавшие тепла и ласки подростки, сильно тянутся друг к другу, восполняя пробелы. Сердце гоняет их симбиоз по венам вместо крови, и Чонгук не понимает, почему они — враги (в первую очередь, для мира) так нуждаются друг в друге. И чем больше они сближаются, тем сильнее потребность. Парень шершавыми пальцами оглаживает ладонь. Тогда чужие прикосновения еще не вошли в привычку и вызывали бурную реакцию, которую Чонгук старался не выпускать дальше краснеющих щек. — Пока что только под твою, — и нежно обхватывает руку, приподнимая «доказательство». Все в синяках, местами видно чужие попытки найти вену. Где-то — следы-гроздья горошин, бывшие, вероятно, сильным обхватом пальцев. — Придурок, — его друг едва улыбается, не удерживая смешка, когда Чонгук решается на него посмотреть. Лицо чужое посветлевшее: ну прямо-таки солнце выглянуло на чужой улице. Только болезненное солнце, высветляющее в бледное полотно все, кроме провалов миндалевидных глаз. Легкий прищур устремлен на Чонгука. В одном глазу лопнул капилляр — выглядит жутковато. Но Чонгуку все равно — трепет зудит гораздо ощутимее, чтобы заострять внимание на несовершенствах и том, как сильно сдает организм от тех экспериментов, что с ними проводят. Он давит в себе желание переплести пальцы — пару раз жмякает чужую руку, частично гася потребность в прикосновениях. Парень уже и не вспомнит, какие они наощупь — нежные, мозолистые или влажные. Только то, как чуть не задохнулся от поспешности оправдания: — Пальцы у тебя жуть холодные. Чонгук резко распахивает глаза, взметаясь вверх, словно выныривая — весь в холодном поту. Хлопковая футболка мерзко липнет к телу, которое периодически потряхивает от смешанных эмоций, сбивающихся в комья, дергающих сухожилия и разрастающихся раковыми клетками в легких. Пульс клокочет в трахее, пока он с выпученными глазами пытается прийти в себя. Ему уже давно ничего такого красочного не снилось, кроме парочки кошмаров, которые он и обрисовать не может, кроме как «пятно напряжения». Сейчас же — целая сцена. Словно это не сон. Словно это с ним когда-то уже было. Но это глупо, ведь Агуст, державший его за руку, а это несомненно был он, был как будто бы сгенерирован чоновской головой на основе деталей, которые Чонгук получил в жизни. Был сгенерирован и тем не менее — как будто бы слишком реален, чтобы быть просто сном. А еще. Еще ему показалось… нет. Не так. И это, черт возьми, настолько странная мысль. Убеждение. Чонгук безаговорочно убежден в том, что хотел назвать его «Юнги-хен». Переиграл в «Х1t»? Неужели настолько сильно, что начал бредить? Уму непостижимо. Темно. Он в одиночной комнате с Бамом в ногах. В одиночной комнате с окнами, выходящими на лесистую местность. В одиночной комнате с окнами, не закрытыми пластинами. Чонгук нетвердо стоит на ногах, когда подходит к нему поближе, чтобы открыть ужасно маленькую форточку — вдохнуть побольше свежего воздуха: прояснить мысли и перестать чихать из-за долгого контакта с псом. Ему, конечно, выдали антигистаминные, но Чонгук не то чтобы безоговорочно доверяет им всем после нескольких эпизодов нормального отношения. Гребанный лес. Невероятно. Чертов лес — и ничего больше. Сколько бы Чонгук не скидывал прилично подросшего за два месяца Бама с кровати, не отгонял от себя, тот прилипает банным листом. Босые ступни проделывают путь до окна по прохладному полу. Маленький ритуал неспешного открытия форточки не раскладывает мысли по полочкам, но воспаленность сознания очищает вкусным озоновым запахом. Недавно была гроза. Пахнет влажной землей. Хвоей. Все ненадолго застревает в его легких, а затем обратно — наружу. Чонгук не знает, сколько сейчас времени. Чонгук без понятия, сколько дней он уже живет вот так. Планшет и коммуникатор молчат — и у него внезапно нет желания дотошно считать часы и пытаться связаться с кем-то. Даже если кто-то — один Агуст в контактной книжке. Он почти ни с кем не общается. Может переброситься парой ничего не значащих фраз на ужине. В отряде Розэ, как оказалось, не принято знать друг о друге что-либо. И вообще о том, что во всей толчее, собранной на утренней разминке перед адовым днем, есть кто-то из других отрядов. Ныне — он в отряде Розэ. Курьер. В спецотряде. Смешно. Иронией так и разит за версту. Чем промышляли, как говорится. При беглом знакомстве под конвоем Агуста Чонгук девушку даже рассмотреть не успел. Только мелькнувшие кремово-розовые волосы и распоряжение отвести Чонгука на сводную тренировку, на которой его и сотню других молодых парней и девушек чуть не убили свалившейся нагрузкой. У Розэ он успел подметить одно — волосы. Волосы длинные, красивые. Он не помнит, когда в последний раз такие видел. А затем — вереница из нечеловеческих физических нагрузок. Причем завязаны они не на наборе массы. А на умении выживать. На умении ловко уворачиваться. На умении быть скрытным. Провалишься — штрафной круг из отжиманий и бега на пять километров. Первый месяц все только и делали, что отжимались и бегали. Походили на трупы. Но на поднятую одной общей идеей нежить. Они еле впихивали в себя еду. Это все — ради того, чтобы через полгода (с момента, как каждый оказывается в куче) стать курьером. Пара человек успела досрочно сдать экзамен на курьера засчет того, что и до того, как примкнули сюда, были достаточно спортивны и ловки. Подумать только, экзамен на курьера. Выматывающие тренировки не пойми для чего. Строгий режим подъема, приемов пищи, отбоя. График мытья. График уборки в своих блоках. Дежурство на кухне. Дежурство в прачечной. Частые встречи с психиатрами и психологами, чтобы не поехать крышей от того, что каждый день пытаешься не умереть на тренировке. Тюрьма, одним словом. И при всей тяжести будней, в которых Чон вырубается в моменте, как падает на кровать, Чонгук бы не сказал, что все это время упахивался до изнеможения, потому что ничего не может и не умеет. Отсвечивать — не хочется. Не дай бог увидят в нем потенциал физической формы и отправят на «важное дело». Характеристики его мышечной, жировой массы, прописанные в электронном досье, — это одно. Другое — умение ими пользоваться. У Чонгука столько вопросов. Он, честно, устал их себе даже задавать. На самый главный — как это место до сих пор не нашли и не уничтожили — ответа не найдется в ближайшее время, это уж точно. Поэтому хорошо, что время бодрствования у него — тупое. В которое хочется спать и умереть. В которое хочется только «дайте, пожалуйста, разогревающую мазь» и «отъебитесь». Чонгук с крепко сжатыми зубами старается не выбиваться из массы. Не хуже и не лучше — его цель. Чем больше дней проходит, тем меньше он понимает, для чего все это. Почему он сам не опускает руки. Не понимает, почему ест. Не понимает, почему отвечает на флирт подсевшей рядом девчонки лет двадцати от силы. Почему она его тащит к себе и, даже не представляясь, усаживает на кровать, особо не раздеваясь перед тем, как попросить Чонгука о близости. Почему выбалтывает ему всякие неправдивые байки про организацию «Банбоп», толкая на узкую кровать и перехватывая инициативу на себя. Из-за большой эмоциональной усталости у него даже не сразу появляется эрекция. Выходит все как-то глупо, Чонгук чувствует себя куклой, обезличенным бездушным предметом, даже не осознающим мягкость чужой кожи, рельефность растяжек и шрамов. Выходит все как-то глупо и быстро забывается под нахлестом мыслей. Чонгук правда не понимает, что преследует «Банбоп» — он бьется об это непонимание довольно-таки долго — и чем он сам отличается от тех, с кем борется. Кажется, Чон окончательно устал: не осталось сил даже не тупые питекантропские шутки для поддержания образа идиота, когда тренер впаривает ему еще пятьдесят отжиманий, когда он не укладывается в тайминг пробега на десять километров.

***

Он запрокидывает голову назад, обхватывая руками позади край скамейки. Юнги его не отпускает. Кажется, что и не отпустит. Чонгук дышит поверхностно и часто, пока не сбивается — Мин кладет руку ему на солнечное сплетение. Трепет захлестывает Чонгука — действия Юнги его совсем не успокаивают, хотя, по идее, должны. Носом тот трется о ключицу пару секунд, возвращаясь щекой на прежнее место. От спокойного и невозмутимого Юнги все еще остается большая часть, особенно, когда он пронзительно и не моргая пялится в правый глаз Чонгука, ограниченный лицом, что повернуто в профиль. Юнги неаккуратно выливает на скальпель украденный из медицинского отсека спирт. Руки предательски трясутся от страха перед болью, вгрызаясь в древесину. Хрипит: — Давай, хен, — пихает в рот кусок больничной пижамы и пытается максимально расслабиться правой своей половиной, впиваясь левой рукой в древесину скамьи, а зубами — в сооруженный кляп. Скальпель расслаивает кожу на предплечье, куда им загоняли чипы. Чонгук зажмуривается, сдавливая в себе воздух от болезненных ощущений. Рука тем не менее безвольно лежит в захвате рук Юнги. Скальпель тихо звякает, падая на пол вместе с первыми каплями крови. — Не стой столбом, салага, — огревает его по затылку рыком командира. Чонгук сдерживает порыв крупно вздрогнуть, наобум начиная бежать за остальными. Слепо и не сразу понимая, где находится. Перед глазами стоит собственная окровавленная рука — и от назойливого желания проверить шрамы зудит аж за стенкой черепа. Потому что их нет. Потому что его предплечья чисты от шрамов. Тренировка. Обед. Библиотека (тут даже немного бумажных экземпляров книг есть, что удивительно). Еще пара месяцев однообразного существования. Про него забыли все те, кто обещал заглянуть или связаться, но не то чтобы Чон ждал визита врагов. Просто… внезапно он стал никем, как и хотел. Тенью. Он всего лишь тень. Может ли тень существовать без человека? На фоне внезапной скуки от того, что он становится никому не нужен, Чонгука тянет на исследования: первым делом — местность. Его пару раз ударяет током, пока он в свободный от плотного армейского расписания час ищет выход из того самого леса, маскируя свои походы выгулом Бама. Вместо лазейки, благодаря которой он может сбежать, он наощупь находит только установленный электрический барьер, за что от него и получает сильную отдачу, от которой его контузит несколько дней кряду. Но никто даже не заявляется проведать его в медпункте. Никто, кроме участившихся видений, которые Чонгук списывал на кошмары или красочные сны раньше, которые никогда не оставались в памяти после пробуждения. И вроде бы — херня, от которой отмахнуться бы, но при всем своем скептическом отношении, он десятым чувством на задворках осознает, что не может быть это просто сон. Мертвый коммуникатор, который Чонгук раз в пару дней ставил на зарядку, чтобы не отрубался, оживает. Распоряжение от Розэ явиться к ней до завтрака в кабинет. Кажется, закончились монотонные деньки в менее раздражающей компании Бама. Его короткая шерсть уже даже приятна наощупь.

***

— Ты пялишься, — едва заметно бормочет его собеседник, наклоняя голову так, чтобы не было видно движения губ. Чтобы не было видно, что они разговаривают. Сознание Чонгука просто мертвое, убитое в ничто. Он и смотрит на своего соседа только потому, что от дикой усталости после конвульсий не может повернуть головы. Вокруг — спокойствие гимнопедий Сати, легкоузнаваемых, потому что они шли ближе к пяти утра. Спокойствие, озаряющее всепоглощающим ужасом — поднимали их так рано (и даже еще раньше) только в одном случае. Как сейчас, например. Все вокруг плывет, краем глаза Чонгук улавливает попытки высвободиться другого соседа — оры, крики и извивающееся тело. Каждый раз, когда у Чонгука не остается сил даже на мысли в духе «мозг сожжен» и «дальше не может быть хуже», хуже — наступает. — Я не пялюсь, — еле-еле ворочает языком Чонгук. — Знаю, — усмехается [censored], — терпи, Чонгук. — Стану овощем? — только и выдавливает. Пульс шумит где-то в ушах. Сосед справа возможно что-то и говорит, но Чон больше не слышит. Чонгуку очень не хватает кислорода и сна, что дольше моргания и перерыва на перекур их тиранов. Он едва дышит — его и еще девятерых истязали на протяжении нескольких часов. Прощупывали грани способностей. Виды — определили у многих. Наиболее изученных и бесполезных почти не трогали. Их же — тиранили до последнего. Удивительно, как у [censored] находятся силы подкалывать. — Чонгук, терпи. Скоро все закончится. — Вранье, — выдыхает Чонгук полузадушенно, лениво слизывая подсохшую кровь с губ, натекшую с носа. Кричать от боли начинают уже двое, а затем визжит сирена, оповещающая о факте использования нечеловеческих способностей. Чонгук скашивает взгляд на границу доступного ему обзора, замечая, как один из работников, замотанных в лабораторный костюм, где не видно ни лица, ни даже фигуры, фиксирует что-то, а потом их всех увозят, оставляя только, кажется, Минхо, который случайно воспользовался своими способностями. Как передали несколько девчонок из соседнего корпуса — Минхо досталась способность менять чувствительность нервных окончаний у других людей. Но от экспериментов ни он, ни другой мальчик, на котором проверяли изменения в порогах — Хэсон, — не выжили. Иногда Чонгук думал, что боится мучителей больше, чем смерти. Однако смерть страшнее хотя бы потому, что он не сможет увидеть, как истязающие их люди умирают по-садистски медленно и в муках. И снова — нереально реалистичный сон, но, тем не менее, с кучей белых пятен посреди. Кто-то был неосторожен с отбеливателем и случайно заляпал его сны, которые вдобавок к нескончаемому внутреннему напряжению, донимают его и когда он бодрствует, и даже когда в сознании — калейдоскопом странных сцен. Собрание у Розэ — через час, еще через полчаса — завтрак (что-то Чонгуку подсказывает, что они его пропустят). Шесть тридцать утра. На улице разыгрался ветер — шелест листьев уж слишком громкий. А может быть это из-за гробовой тишины, в которой кажется, что ты один в этом улье, а не с тысячами других человек, живущих по соседству. Тишину прерывает скулеж возле уха — надо было отучить Бама лежать с ним в одной постели. Не позволять. Себе — проникнуться теплом к псу. Теперь вот убирай какашки и ищи того, кто присмотрит за ним, пока Чонгука не будет. Бам тычется носом ему в шею, а затем облизывает щеку, пока Чон брезгливо отплевывается. Чонгук перед выходом долго смотрит в жалостливую псиную морду… нет, мордашку, и нехотя треплет по загривку. Опять эта образина — нет, Бам — тычется мордой в него, да хвост по полу в разные стороны, как метроном, виляет.

***

Когда ему вместе с двумя другими малознакомыми ребятами сообщают, что для них есть работенка, Чонгук и бровью не ведет. Доставить груз из точки А в точку Б. — Вы должны вести себя незаметно, — напутствие от Розэ. Ну спасибо, мисс очевидность, внутренне язвит Чонгук, обычно же с фанфарами везут. Девушка, тяжелым взглядом проводящая их троицу, больше ничего не говорит. Спецотряд, непонятные тренировки из кучи народу, ни одного сбора, собственно, этого спецотряда, почти ни одного оповещения от Розэ. Агуст ничего не напутал в распоряжениях? Странно все до ужаса. Хотя ладно. Как всегда все через задницу. Ничего кардинально нового и необычного. …Если упускать из виду то, что Чонгук, вообще-то, их дурацкий экзамен еще не сдал. Если упускать из виду то, что, находясь долгое время здесь, начинаешь без частых вылазок привыкать к обычаям общества, где пребываешь. И забывать мелочи, характерные для того, откуда вырвали. Никаких тренингов, никаких напоминалок, никакого оружия, базовая экипировка под привычные серенькие костюмчики мирных жителей и небольшой груз. Или это и есть формат экзамена? Проверка? Чистка? Что, мать его, это такое? Чонгук, сжимая челюсти, молча позволяет всадить в себя специальным пистолетом чип, чтобы отслеживать геолокацию. Без бессмысленной борьбы, обморока и акульей улыбки. Больно как в первый раз. Коммуникатор с транслированием геолокации — это, видите ли, «компрометирующая деталь». А чип — нормальная тема, ага? У них троих — никакой связи. Только маленький плоский пульт, вшитый во внутренний карман верхней части униформы, на котором две гладкие кнопки — вызов подкрепления (только в самых экстренных ситуациях) и оповещалка о выполненном задании. Маленькая капсула из нерассасывающейся оболочки с ядом, закрепленная за верхней правой семеркой в зубном ряду, на случай безвыходных ситуаций. Подцепить языком, раскусить — и мертв.

***

Чонгук плюет в потолок после того, как приходит в сознание с сокомандниками в базовом номере в отеле. В этот раз — не тот, в котором он проснулся сам. Их вырубили андроиды четким попаданием дротика с транквилизатором, когда они пришли в одно из помещений того здания, где проживают. Чонгук не совсем представляет себе, как зовут его напарников, но не спешит узнать их имена. — Там че, порнуха с министром? — тупо заявляет Чонгук, глядя на маленькую коробочку, которую сокомандник-1, окрещенный Первым, сует себе внутрь. — Заткнуться не хочешь, Чангюн? — шипит Второй, который успел напряженно раскинуть конечности по креслу. И не запомнить имя Чонгука — но ему это даже на руку. — Просто не мешайся, и все. Оба парня сразу как-то не взлюбили Чонгука, судя по всему, потому что переговаривались между собой, в основном, да и с явным удовольствием не дали ему посмотреть, что за диковинку они должны доставить. Что аж понадобилось трое. Так как груз небольшой — двое для прикрытия и ориентирования на местности, скорее всего. — О-о-окей, — Чонгук жмет плечами, строя еще более глупое выражение лица и почесывая затылок. Первый — за что на микрон больше нравится Чонгуку — немногословный и не смердит своими мерзкими геройскими комментариями. Только еле слышным: — Черный выход будет справа от коридора с нашим номером. Оттуда выходит только один — «пустой». Я и еще один — через главный вход с промежутком в десять минут. Мне кажется, — Первый прочищает горло, — что при любом раскладе «пустой» и «полный» должны быть в паре, на случай непредвиденных обстоятельств с «полным». — Мужик, можно короче? — Чонгук тяжело вздыхает. — Пуля в лоб от конвоиров — достаточно коротко? — цедит. — Вполне, — лыбится Чонгук. Честно? Ему просто не интересна вся эта лабуда с планами. Он не планировал участвовать, но видимо придется, выхода особо нет. Смерть, смерть или возможная смерть. — То есть, — продолжает в такой же громкости немногословный Первый, — сначала один из вас двоих выходит из центрального входа, пока «полный» находится с «пустым» в номере, затем через девять минут выходит «пустой» из черного входа, а через минуту — «полный» из центрального. «Полным» будет… — опять прочищает горло, бегая глазами туда-сюда, — Чангюн. Чонгук вскидывает брови, пока Второй тянет возмущенное: «Ты серьезно, Гектор? Этот сосунок?». Первый — Гектор — серьезно кивает, роясь в закоулках номера — под мини-баром, в холодильнике, пол простукивая, в стыке между плинтусом и стеной, и… находит. Чонгук скоро всерьез будет отупело смотреть вокруг, а не по приколу. Серьезно, Гектор? Это погоняло такое отстойное? Командир — рыбка? — Следующим номером, — шепчет [censored], мягко сжимая плечо пятерней, — фантастическая симфония Гектора Берлиоза. — Рыбка сочинила симфонию? — шутливо округляет глаза Чонгук и получает игривый и совсем не болючий подзатыльник. Ему вообще-то месяц назад голову вскрыли, было бы обидно по ней получить. Вспышка «воспоминаний» причиняет почти что боль и опять вырывает Чонгука из реальности. Зачастившие видения перестают быть смешными и неправдоподобными. Но он все равно в них не верит — как минимум потому что помнит все свое детство с бабушкой, хоть и не так четко, как раньше. А вообще, нет, это правда, шутка такая? Чонгук не собирался становиться главным героем. Не собирался протягивать руки к Гектору, чтобы получить такую же коробочку. Темную неприметную матовую коробочку, на которой едва уловим блеск грифеля с дурацкой подписью «муляж». Кажется, Чонгук понял. Двойная игра. Вслух одно, на деле — другое. Не собирался и все-таки, серьезнея, кивает, запихивая предмет к себе за пазуху. Предчувствие у Чонгука не сулит ничего хорошего: только паршивое ощущение кишок, скручивающихся в таксу. Может, паранойя.

***

— Хвала Единой Корее, брат, — обращается к нему конвоирующий на площади, когда взмыленный Чонгук на подгибающихся от продолжительного бега ногах идет минут пять, надеясь, что пронесло. И судорожно заворачивает рукав так, чтобы не было видно крови на нем. — Просим вас пройти с нами, если вы не против. Блядь. Блядь. Блядь! Чонгук сокрушенно скатывается взглядом по фигуре конвоира вниз. А тот поигрывает шокером так ненавязчиво еще, пока все вокруг таращатся, как будто он уже объявленный преступник. — Хвала навеки, — натягивает доброжелательную улыбку, — с какой целью, можно узнать? — В целях обыска, — пауза, — неспокойно сейчас, понимаете ли. Сука. Гектор — сука. Второй — тоже. Пот стекает по спине, и Чонгук всерьез задумывается о том, что, может, хлопнуть капсулу с ядом за семеркой — не такая уж отстойная идея. — Конечно, братья, служу правителю, — неестественно бодрое. Вот и приговор: избавиться от «груза» и костюмных секретиков он не сможет сию секунду. А это значит, что сегодня от свежесобранной команды совсем ничего не останется.