X1t

Позорным провалом с самого начала миссии было то, что у Второго нет мозгов. А потом — отсутствие оружия и связи. Все девять минут, которые он провел с Вторым, пока тот не удалился к черному выходу, парень не затыкался и успел опуститься до оскорбления чоновской мамаши: — Она давно умерла, — спокойно замечает Чонгук, пытаясь незаметно осмотреть номер на предмет подозрительностей. Кроме разворошенного Вторым запаса еды в номере — никакого беспорядка и нелогичного расположения вещей. Чонгук рискнул зазумить труднодоступные для обывательского просмотра углы, но ничего не нашел. Странность номер миллиард, которая легко объясняется, но Чонгук не может знать наверняка: выбор места появления в городе. Причем не единожды. Есть маленькое основание предположить, что здесь работают сообщники далеко не на последних должностях. Но никто не заходит поздороваться, потому что, как там в бойцовском клубе было (бабушка ссылалась как-то), первое правило бойцовского клуба: не упоминать о бойцовском клубе? Агуст, интересно, знает? Да без разницы. Чонгук разваливается на кровати, забираясь на чистое белье прямо в ботинках. Беспечно? Может быть. Не то чтобы он рассчитывал выйти сухим из воды. Ему не известно почти что ни-че-го, поэтому он ментально готовился к самому худшему и ни к чему — одновременно. Будет только обидно, если он умрет в какой-нибудь глупой позе. Или в собственном дерьме. Он ощупывает языком капсулу, закрепленную за задней стенкой семерки. Восьмерки, вроде как, у многих молодых уже отсутствуют. Взгляд блуждает по потолку. Как они здесь оказались — забылось под слоем еженедельных тестов, таблеток и… Сначала все было безобидно. Все такое невероятно дружелюбное, «мы хотим понять, как вы устроены». А потом — все стало таким, каким стало. Чонгук долго смотрит на острый угол кровати, подтянув колени к себе поближе. Он не может решиться. Потому что ему страшно. Потому что от захлестывающей несправедливости — почему родители с ним так поступили — горят легкие, потому что от этой захлестывающей несправедливости он хочет найти их и… Без понятия, что бы он сделал, увидев их снова. На соседней кровати постанывает подросток. Он, судя по рассказам, дольше всех здесь. Чонгуку его жалко. Даже больше, чем себя. Себя ему не жалко, просто хочется уйти отсюда поскорее. — Ви? — Чонгук цепляется за чужую пижамную кофту, торчащую из-под одеяла, вставая рядом с чужой кроватью на колени, — тебя зовут Ви? Ты сегодня всю ночь кричал. Как ты себя чувствуешь? «Ви» — так его называли другие ребята, поэтому и Чонгук не отличился — еле-еле разворачивается на кровати. И Чонгук слепнет. Лицо его полно света. Света в нем больше, чем в том чертовом Солнце, которое зачем-то пытается быть годным в подметки истерзанному мальчику, тянущему к чоновской руке — свою. — Не переживай, — хрипло; в полусне, — все хорошо. Не беспокойся обо мне. Чонгук наклоняется достаточно близко — но не ближе, чем на двадцать сантиметров, — глядя сверху вниз. Раз родинка, еще одна. Проступившие под кожей капилляры. Синяки под глазами. Ему ужасно жаль мальчика, но он не знает, как помочь. — Тебя правда зовут Ви? Тебе принести воды, Ви? Ви, скажи, я могу что-нибудь сделать? — Я [censored], — подросток вяло поднимает едва приоткрытые глаза вверх, находя чонгуковы, сканирующие чужое выражение лица с утроенным энтузиазмом и сожалением. — На мне как на собаке все заживает, — уголки губ еле-еле дергаются. У Чонгука першит горло, — поэтому, — увереннее, — отдыхай, мне ничего не нужно. — Прибавляет спустя пару секунд. — Только скажи, как тебя зовут. — Чонгук. Чужая ослабевшая рука, охваченная тремором поднимается вверх. [Сensored] поглаживает его щеку — Чонгук дергается. Что-то томительно-раздирающее закручивается внутри, когда этот подросток смотрит на него своими аномально черными глазами. — Обещай мне выжить, Чонгук, — шепот растворяется в акустике, но не в Чонгуке. Чонгук запоминает — потому что важно. Потому что — почему Ви это говорит? Как это может быть так, чтобы он умер? Чтобы они все — вот так вот зря? Что пугает больше всего — в глубине души он знал, что настанет день, когда кого-то из тех, с кем он сдружился, не станет. В глубине души он знал, что его эфемерные надежды на скорое окончание экспериментов, — ложь. — Мне еще, — делает дурацкие паузы, потому что сложно собрать себя воедино, когда его рвет на части каждую секунду, — еще жить и жить, — неряшливо вытирает рукавом повлажневшие глаза. — Сам лучше выживи, придурок. Чонгук выныривает из видения с тупым раздражением: начинает даже немного злить. Что-то сродни дергающегося на протяжении нескольких месяцев глаза. Вроде бы не больно, но стабильность и усталость дают о себе знать. И Второй, как назло, только собирается уйти. Мерзко зевает и чешет задницу, поднимаясь с кресла, разгибается с хрустом. Ходит по номеру. Похож повадками на всех чиновников, с которыми он раньше имел дела. Только не домогается, слава богам. Хотя и ему не восемнадцать уже. Чонгук бы его уже тысячу раз пристрелил с дальнего расстояния, даже если бы не умел, но он, вроде как, напарник. Господи, когда же ты уже уйдешь, аж тошно. Но еще целых две минуты.

***

Позорным провалом с самого начала миссии было то, что у Второго нет мозгов. А потом — отсутствие оружия и связи. Если возвращаться к первому, а точнее, Второму, то Чонгук, предварительно разгладивший все выпирающие части униформы и с невозмутимым видом вышедший из номера чуть раньше назначенного времени, уже по взъерошенному персоналу понял, что что-то происходит. То ли это паранойя, то ли интуиция, но черт дернул его двинуться чуть ли не следом за Вторым, подозрительно свернувшим мимо нужного коридора — но, может, он просто тупой, без понятия, — и зайти в предбанник открытого на уборку номера, находившегося на метров пятнадцать ближе к главному входу по планировке. А сам вход пуст, когда Чонгук, перед тем, как скрыться в другом номере, заглянул в окна, выходящие с третьего этажа вниз. Рядом только деловито припарковалось несколько охранников, несмотря на то, что волнения коснулись всего отеля, насколько можно было понять по роботизированным командам андроидов-администраторов по громкоговорителю. Дело дрянь. Он не готовил легенд на случай задержания как свидетеля. А как преступника — тем более. Если это не мнительность, то его подставили. И, как назло, при нем компрометирующая улика, пускай и муляж. На крышу нельзя — административное нарушение, легко фиксируемое камерами. В окно? Чонгук уже слышит механическую поступь робота-горничной. Пока металлические пластины не закрыли окна, нужно отсюда уходить. Это его единственный шанс пожить до момента, как его кто-нибудь схватит и четвертует: свои или чужие. Двойные створки окна могли бы канонично удариться с гротом друг о друга, но Чонгук отворяет их почти бесшумно, оборачивая вокруг лица кусок оторванной простыни, чтобы не сразу опознали по камерам, чуть что. Дышать становится чуть тяжелее, но это почти не заметно, из-за того, что пульс ускоряется до предела. Пожарная лестница далековато. Так что с третьего этажа придется прыгать, как есть. Будет замечательно, если он отделается только ушибами. Свешивается с окна, повисая на руках и, прежде чем разжать пальцы, секунду оставляет на моральную подготовку к тому, чтобы сгруппироваться. Земля встречает его недружелюбно: Чонгук с отвратительным и ослепляющим болью хрустом заваливается на левую руку. Звенит в ушах — о себе дает знать не такое уж и давнее сотрясение. Есть шанс, что будет ушиб на ноге и ребрах, но не страшно. Чонгук, поджимая, кажется, сломанную руку поближе, встает, пошатываясь. И, приваливаясь к корпусу здания, потихоньку идет в сторону черного входа, чтобы через внутреннюю парковку для персонала, расположенную, судя по плану территории здания, который он видел до этого, выйти во дворы. Не успевает он дойти, оглядываясь и шкерясь по всем углам, как происходит две вещи: у черного входа появляются охранники с оружием и. Сквозь звон в ушах он слышит вопль Гектора, раздающийся позади. Мозги жидкой кашей стекают со стенок черепа, когда Чонгук переводит мутный взгляд на Гектора, направляющегося к нему с не самым дружелюбным выражением лица. Дорогу перекрыли с двух возможных сторон. А Чонгуку ново. Чонгуку страшно: нельзя так много ощущать в одну секунду. Нельзя так много — и в одном теле. Нельзя чувствовать эйфорию, приподнимающую на километры над землей; нельзя чувствовать это дыхание полной грудью и при этом — задыхаться, словно он пулей вылетел из стратосферы за Линию Кармана. Почему эти гребаные галлюцинации настигают его в самый неподходящий момент? Второй стоит возле Гектора, гаденько улыбаясь и прокручивает в руках нож. Желчь скапливается на корне языка. Охота сплюнуть каждому в лицо. Они ему сразу не понравились, но объективных причин для плевка не было. Чонгук не думает, что способен здраво оценить ситуацию, поэтому сразу же дает деру по направлению к «напарникам», потому что, если они все же без оружия, у него будет шанс отбиться. Звук бега точно привлечет тех двух, что у черного входа, но Чонгуку просто нужна фора. Просто оторваться. Деться куда-нибудь. На самом деле он и сам не знает — куда. Подмогу вызвать он не решится: неизвестно, это спланировано так организацией или только те двое поехали. Чонгуку не интересны ни причины, ни что-либо еще, пока адреналин срывает болевой порог и он перестает чувствовать на краткие мгновения вообще все, кроме дыхания и очертаний почвы под ногами, когда он от нее отталкивается ногами. Они все ближе. Обогнуть. Обогнуть. Обогнуть. Ошибка. У Гектора тоже нож. Лезвие проезжается по нижней части правого предплечья, где задрался рукав, кожу растягивает мерзкая сладковатая боль. Волосы лезут в глаза. Гектор пытается его подсечь, но Чонгук каким-то чудом не падает, а только заваливается на колено. Порезанное место теплеет, но не сильно. Второй играючи пинает его под коленку, и, вообще-то, это как переключатель подачи адреналина. Наваливается усталось, адская боль в левой руке, которой он все еще отбивается от Гектора, если не получается увернуться, и злость. Кончики пальцев холодеют, когда он касается ими лица парня, которого все еще хочется назвать и Юнги, и хен, неотрывно смотрящего на него и никак не комментирующего действия. Кожа мягкая и теплая, а чувства такие яркие, что хочется снизить подачу, потому что чересчур. Руки трясутся ужасно, а глаза бегают от глаз к подбородку — и обратно. Ищут подтверждение. Или отражение собственного необъятного страха. Страха озвучить то, за что, если кто-то из ребят настучит, неделя беспрерывных истязаний и изолятора обеспечена. — Ты когда-нибудь думал о чем-то кроме академической музыки? «Ты когда-нибудь думал о свободе?» «Ты когда-нибудь хотел сбежать?» «Давай сбежим, хен?» Человек прищуривается. Он очень проницательный, даже слишком: зарывается своими узловатыми пальцами в завившиеся от сыроватого воздуха коридора пряди волос раньше, чем Чонгук удивленно слизывает солоноватость с чужих покусанных губ. — Такой ответ подойдет? Чонгук, кажется, никогда не чувствовал себя настолько живым и желающим жить. Удар в лицо. Еще — поддых. Чонгук загибается от кашля. Он сплевывает, а слюна, как назло, остается частично на подбородке. Усталость, боль и злость. Наваливается ну просто нечеловеческая злость, если быть честным. Он терпел все это говно, чтобы остаться избитым непонятно где непонятно зачем и во имя чего? Видимо, да. Но побрыкаться напоследок стоит. Можно пустить песка в глаза, по крайней мере. Из вредности. Дотянуться бы только до декоративной здоровой хромированной пальмы в кадке. Ну же. Рука сжимается несколько раз захватывая пустоту, но: Второй шипит от боли, прижимая руки к лицу, — Чонгук меткий. Подсекает из лежачего положения временно ослепленного, пытаясь удержать направленный себе в глотку нож. Едва выкручивает лезвие в другую сторону и со всей дури бьет Гектора лбом в переносицу. Помирать — так с фанфарами. Без сожалений скидывает с себя тяжелого для его ослабленного состояния парня, подхватывает лежащий рядом нож, смыкает чужие ладони между собой и без сожалений всаживает лезвие. И вот он — крик. Спусковой крючок для охраны, которая до этого какого-то хрена (спасибо за невнимательность) не могла собраться на шум потасовки. У Чонгука есть пару десятков секунд, прежде чем начнется перестрелка. Оборачивается, скатываясь с «напарника» и едва успевает перехватить нож ладонью, выбивая из рук, прежде чем на него наваливается озверевший и пришедший в себя Второй. И он-то явно крупнее Гектора — хватка на шее дай Бог. Чонгук елозит по чужому лицу окровавленными руками, чувствуя, как от давления сосуды в голове грозят вот-вот лопнуть. Он хрипит, брыкается, но ничего сделать не может. Слышно крики охраны. Выстрелы. Второй находит нож. Наконечник заточенного лезвия роковым знамением висит перед лицом. И, нет, все-таки у его смерти точно должен быть убогий антураж, потому как жизнь такая же. Но он надеялся умереть в своей комнате за дрочкой на какой-нибудь третьесортный сериальчик, где промелькнет чья-нибудь задница. А не вот это все. — Ты должен сдохнуть, — Второй пару раз прикладывает его головой о землю. Чонгук бы съязвил, но сейчас некрасиво выплюнет язык от удушья. Выстрелы отскакивают все ближе. Возле его плеча. Второй поднимает его, чтобы, судя по всему, закрыться от пуль, раз Чонгук почти что не жилец, и последний в страхе оборачивается, продолжая глотать кровь с носа. Время замедляется. Пуля на мгновение останавливается перед взором Чонгука, прямо за десять сантиметров. Весь мир перестает двигаться, и Второй в том числе. Чонгук, с нарастающим ужасом и удивлением от осознания чего-то, что вертится на корне языка, но все никак не может стать мыслью, разжимает чужие пальцы и сразу же, интуитивно чувствуя, как сосет под ложечкой, мол, пора, отклоняется вправо. Пуля, застывшая в десяти сантиметрах от его лица, врезается в лоб напавшего на него по траектории прежде, чем кто-либо успевает понять, как Чонгук высвободился из смертельной хватки.

***

— Хвала Единой Корее, брат, — обращается к нему конвоирующий на площади, когда взмыленный Чонгук на подгибающихся от продолжительного бега ногах идет минут пять, надеясь, что пронесло. И судорожно заворачивает рукав так, чтобы не было видно крови на нем. — Просим вас пройти с нами, если вы не против. Блядь. Блядь. Блядь! Чонгук сокрушенно скатывается взглядом по фигуре конвоира вниз. А тот поигрывает шокером так ненавязчиво еще, пока все вокруг таращатся, как будто он уже объявленный преступник. Стоящие рядом люди расходятся в круг, резко начав замечать его потрепанный вид. И уже мысленно казнив, если судить по неприязненно-настороженным лицам. — Хвала навеки, — натягивает доброжелательную улыбку, — с какой целью, можно узнать? — В целях обыска, — пауза, — неспокойно сейчас, понимаете ли. Сука. Гектор — сука. Второй — тоже. Пот стекает по спине, и Чонгук всерьез задумывается о том, что, может, хлопнуть капсулу с ядом за семеркой — не такая уж отстойная идея. Конечно, он выглядит подозрительно, потому что грязный и слегка побитый. Как бы ни старался стереть кровь и грязь с лица съехавшим на воротник куском простыни, пока, прихрамывая, петлял по соседним улочкам. Ясен хрен, о миссии не шло и речи. Раскусывать капсулу или надежда есть? Такая странная человеческая особенность — хвататься за любой шанс пожить подольше. Даже если это будут еще лишних полчаса. Потому что, ну а вдруг, вдруг найдется способ, который его спасет? Оттянет неизбежность смерти? Раскусывать капсулу или попозже? Чонгук обреченно кивает. У него болит сломанная левая рука, саднит лицо, пульсирует кожа в местах, где она подрана, правую руку противно щиплет. Если достаточно активно двигаться, то и ушибы уже чувствуются. Рядом с говорившим с ним конвоиром вырастает еще один, чуть повыше самого Чонгука. Чон смотрит на двоих человек, которые тоже, как и его бывшие «напарники», попытаются решить его судьбу. Вот почему именно два на одного? Где честность? Где кодекс рыцаря? Раскусывать капсулу или не время еще? Из-под шлема не видно лица. На правую руку властно ложится чужая хватка. Чонгук поджимает губы, облизывая взглядом все, что могло бы стать лазейкой, но он понимает, что не станет. Они долго идут по направлению к отделу по борьбе с преступностью, одно серое здание сменяются другим, пока темнота улиц не начинает сгущаться, а пальцы конвоирующего сильнее не сжимают его предплечье, подтягивая к себе ближе. Что за обжимания? Раскусывать капсулу или… Они немного отстают от первого конвоира, Чонгук явно ощущает, как замедляется шаг. И если это можно было бы списать на сердечность человека, видящего, что он хромает как в последний раз, то: — А сейчас не вздумай пикнуть. Иначе кто-нибудь в «Банбоп» меня убьет. …резко его переубеждает. Особенно когда часть шлема отъезжает вверх, обнажая такой знакомый рот с раздражающе озорной квадратной улыбкой. И все снова погружается в темноту, потому что, блядь, у организации, видимо, фишка такая — постоянно оглушать либо тумаками, либо лошадиной дозой транквилизаторов.

***

загрузка мира… загрузка мира… загрузка мира… загрузка мира… загрузка мира… Нужный мир не загружается. Как минимум потому что в играх не ломит от измотанности и боли в главном меню. И капельницы не стоят перед глазами. И Тэхен, Ким Тэхен, такой знакомый человек из другого мира не сидит рядом с ним, уложив голову на его бедра. А еще… над ним не орет Агуст: — Какого хуя его отправили на поверхность без моего ведома? — Ты не видишь, что человек спит? Обязательно орать? — со смешком интересуется Тэхен, приподнимая голову с чонгуковых ног — тяжесть исчезает. Последний с какой-то грустью глядит на гипс на левом предплечье и перемотанное все остальное. — Нет, мать твою, какого хрена, Тэхен, я спрашиваю, его послали туда? — Чонгук, конечно, Агуста почти не знает, но до этого не было похоже, что он способен на такой крик. — На задание, — довольно отвечает Ким, словно забавляясь. Слипаются глаза. Даже несмотря на повышенные тона, Чонгуку кошмар как хочется снова провалиться в сон. Но он держится, особо не подавая признаков жизни, потому что перед ним разворачивается определенно очень важный, хоть и не особо понятный разговор. — Ты совсем из ума выжил, какое задание? Оно есть в реестре вообще? — Я не знаю? — легко отзывается Ким, невозмутимо пожимая плечами. — Мне сказали, что ему нужен стимул вспомнить кое-что, — и с напускной грустью гундостит, театрально повесив нос: — Но мы не знаем, вспомнил он или нет. — Ах, — Юнги недобро улыбается, поза становится более напряженной, — стимул вспомнить кое-что? И тебе этого правда хватило? — Что я должен был вспомнить? — хрипит Чонгук, все-таки напоминая о себе. — Откуда мне знать, — Тэхен — сама беспечность. — Еще слово, Ким, и я тебя убью, — рычит Юнги. — Да ладно тебе, хенним, все же хорошо закончилось, — Тэхен встает, с ленцой выпрямляясь и потягиваясь. — Ну, я пошел, раз уж Чонгук очнулся. Ну, если это «хорошо», то Чонгук — королева Англии. Чонгук отказывается думать о том, что здесь делает Тэхен и как давно. Почему он так естественно ведет себя в этой среде, выглядя при этом совершенно другим человеком, несмотря на то, что ведет себя, вроде, как раньше. Отказывается думать, что шутки про подполье оказались не совсем шутками. Что он только что сбежал, чтобы не отвечать на вопросы. И неизвестно, сможет ли Чонгук найти его позже. Чисто из упертости можно было бы попытаться. Но стоит ли тратить силы на это? Недавнее задание тому яркий пример. Пример трепыханий ради ничего. Чонгук отказывается складывать мозаику его «вылазки» воедино, потому что это приведет к неутешительным выводам, пусть и с кучей белых пятен. Главный — это было бесполезное бутафорское задание. Потраченное время непонятно на что. Точнее, на «кое-что», но что это «кое-что» — непонятно. Злит, что все окутано завесой тайны и секретиков. Почему все вокруг все знают, а ему не рассказывают, раз уж пользуются? — Да уж, — тяжело выдыхает Агуст, зачесывая рассыпчатые волосы назад как-то изможденно. — С твоим здоровьем и в космос можно, Чонгук. Говорят, что скоро на поправку пойти должен — заживает все как на собаке, — и хмыкает еще с львиной долей насмешки, глядя на Чонгука, у которого хватило сил только чтобы издевательски приподнять бровь. Но, все-таки, об одном секретике он почти что успел забыть.