X1t

Никакого света в конце тоннеля — вопреки кричащему названию «X1t», выхода нет. Чонгук резко раскрывает глаза, однако не дергается. Не дышит почти. Тихо. Медленно выпущенный изо рта воздух едва перечит негромкому гудению работающей капсулы. Все еще тихо. Секунды три. Затем — хлопок. Мышцы каменные от напряжения. Чонгук слышит чужое присутствие, однако дверь никто не открывал. Значит, телепорт. А еще это значит, если, конечно, нет никого, кто владел бы чем-то похожим — здесь Чимин. — Не ори на меня, — приглушенное, — я на месте. Створки разъезжаются. Писк пульса хоть и мышиный, но все равно слышно, как становится чаще. Чонгук открывает глаза, ни на секунду не расслабляясь. — Утречка, принцесса, — обворожительно оголяет зубы расплывающийся в разные стороны Чимин, нависший сверху и упершийся руками в раскрытые створки капсулы. Был бы Чонгук падок на низкорослых оппозиционеров… кхм. Что-то чаще он стал отвлекаться на всякую чепуху. — Как спалось? Лицо Чонгука становится читаемо кислым, и он старается отлепить все датчики до того, как заметят, что у него пульс под двести. Конденсат на верхней губе можно списать на духоту. Но не зашкаливающее сердцебиение. Он тянется к кнопке закрытия капсулы, но скорее напоказ, позволяя себя словить и остановить. — Хэ-эй, не будь букой, милашка, я пытаюсь быть приветливым, — смеется еще так, словно они тут собрались по сетке поиграть, а не уничтожать государственную систему. — Тебе за работу вообще не платят, да? — с тяжестью вздыхает Чонгук, разочарованно сжимая губы в линию. — Почему же, — хмыкает, наклоняясь еще ниже, — тебя же забрать пришел почему-то. Чонгук упирается влажноватой ладонью в сильно приблизившееся смазливое личико, сжимая пальцами щеки и сощуривая глаза — Чимин воодушевленно-заинтересованно глубоко смеется. И сам с легкостью отстраняется, словно только что от прилившей к голове крови не был краснее тряпки для быка. — И как долго у нас будет продолжаться увлекательный краеведческий маршрут? — и язвительность, успешно скрытая буднично равнодушной интонацией, выдает себя только в предпоследнем слове. Чимин, неотрывно глядя на Чонгука, не прекращает улыбаться и в полутьме делает уверенные шаги в сторону препятствия, на которое опирается. Либо хорошо видит в темноте, либо… хорошо осведомлен о содержимом комнаты. — Финиш уже, — Чимин делает паузу, барабаня пальцами по дереву, — сказал бы я, но я, — театрально разводит руки в стороны, — без понятия. Хочется закатить глаза, вот честно. — Почему ты, когда меня похитил во второй раз, сказал, что тебе насрать на моего пса? — Чонгук медленно поднимается из капсулы. Ответов нет смысла ждать — он сам их найдет при случае. Парочка выводов вот наклевывается уже. Остается только подтвердить. И косить под дурачка. — Кошатник я, — невозмутимо жмет плечами Чимин, со вздохом проверяя время на наручных часах и соскальзывая задницей с временной ее парковки. — М-м, — Чонгук опасливо подбирается к краю капсулы, не делая резких движений, а потом одергивает себя — уж слишком подозрительно, если он будет так осторожничать. — Куда мы теперь? — все-таки предпринимает безуспешную попытку Чонгук, взлохмачивая волосы на голове. Даже страшно, чем его тут пичкают, что регенерация проходит так быстро и почти ничего не болит. Так, ноет только. — К Хоупу на ковер, — бормочет, вразвалочку подходя к Чонгуку, и постукивает по наручным часам. Еще и губу прикусывает, кокетливо улыбаясь. Подозрительный до усрачки. Пульс заходится снова — Чимин протягивает к нему руку. Как в замедленной съемке взгляд съезжает по пространству от прежней точки к коротковатым пальцам. И останавливается. Но не только парень — даже свечение капсулы перестает вести себя, как цефеида, когда Чонгук судорожно опускает голову вниз. И кроме шума крови не слышно ни-че-го. Как в вакууме. Звуки пропадают. Все замирает, как и тогда. Только густой пот стекает по губе. Длится это состояние, по ощущениям, всего лишь секунду: ожившее время заставляет со звуком втянуть в себя воздух — кислород утопающему — и одернуть руку до того, как Чимин прикоснется к нему и, что становится все более очевидным, переместит их в черт знает куда с названием «Ковер Хоупа». Сейчас на Чимине всплывет меню взаимодействия еще, ага. — Никуда я не пойду! — упирается Чонгук, отсаживаясь дальше и дальше. — Да что ты? — елейно переспрашивает парень, опять нарушая воздушные границы между ними. Глаза у Чимина темные-темные, думается ему на подкорке, а затем ехидное: «спасибо, кэп, он азиат, доминантные гены все еще пришпоривают рецессивные в садомазо игре ДНК». — Мне на клапан давит, — истерически шепчет Чон, почти плаксиво глядя на Чимина. Не хватает только в молитвенном жесте чужие руки прихватить. — Дай отсрочку, а? — Нелепость, — низко говорит Чимин, становясь не похожим на себя прежнего — черты ожесточаются. Ну, настолько, насколько Чонгук успел выяснить. Крепкая хватка на запястье. Воздух тяжелеет, застревает в трахее, откашляться бы. А на клапан-то действительно давит от непредсказуемо поменявшегося Чимина. Чужой палец тягуче стирает пот на губе, а Чонгука прибивает к месту намертво — не двинуться. Чужой взгляд почти осязаемо прощупывает темное содержимое, не сильно-то похожее на пот. — Ай-яй-яй, — говорит сахарно-вязко и пальцы трет между собой — Чонгук, — и тянет последний слог, в котором явно прослеживается довольство: мурчащих интонаций больно много. — Я так и знал. И не ждет ответной реакции — Чонгука, блять, редко когда о чем спрашивают: традиция. Рука тяжело ложится между шеей и ключицей, ногти впиваются в кожу, задевая свежий шрам от чипирования. Что будет, если Чонгук умудрится остановить время в момент перемещения? Сумеет ли словить этот миг в принципе? Даже секунды не проходит, как он вроде бы стоит на двух ногах, а затем падает на колени, не сдерживаемый больше рукой этого сраного ЕКП2Ч4, с которым ему не повезло столкнуться когда-то давно. Воздух тяжело просачивается внутрь сквозь узкие проходы в ноздрях, раздирает, впивается в мозг через носоглотку запахом машинного масла и спирта. Металлические стены, лишенные каких-либо украшений, кроме датчиков и серверных блоков, уходят вдаль, теряясь в полумраке. Пол прохладный, относительно чистый даже. Без ковра. Сделать вид, что отжимаешься, если упал, не такая уж плохая идея, хотя все равно дураком посчитают. А вот проверить собственную мобильность и степень выздоровления худо-бедно, но можно. — Что-нибудь понял, Чонгук? — негромко интересуются откуда-то из слепой зоны. Преспокойнейшим образом. Чонгук расплывается в легкой улыбке — как же ж достало-то — и под пристальным взглядом Чимина неторопливо движется к источнику звука. Стеллажей со всяким проводным мусором в коробках неприлично много, был бы кто более глуховатый, не отыскал бы говорящего практически только по голосу, локальные источники света лишь ухудшали обзор. Фигура Хосока в черном балахоне, печатающего на парящей в пространстве голографической клавиатуре кажется образцом собранности и концентрации, когда появляется в зоне видимости. — Ну так что, м-м? — не отрываясь от занятия секунд десять, переспрашивает он. Голос ровный — кардиограмма мертвеца. И только когда тишина затягивается, становясь неприлично громкой, переводит взгляд на опершегося корпусом о ближайший стеллаж Чонгука, с интересом наблюдающего за ним. Чон жмет не прижатым плечом, прислоняя голову к металлу. Скрещивает руки на груди, однобоко ухмыляясь. — Конкретизируй запрос, — монотонное и далее — ехидное, — хозяин. Чимин, стоящий позади, фыркает. Голограмма монитора тухнет и лицо Хосока, закономерно, тоже. Пальцы зависают с воздухе. Взгляд, сложно интерпретируемый, неспешно промазывает Чонгука с ног до головы. Жаль, что последнему не засчитают игровую ачивку: в этом дурдоме Джей-Хоупа он таки нашел. Минут за пятнадцать с момента получения задания, наверное. — Не могу конкретизировать, Чонгук, — произносит Хосок наконец, забрасывая согнутые в локте руки за голову и расслабленно откидываясь на ортопедический стул. Какая забота об организме, ей-богу. Скалится: — Догадывайся. Челюсти как-то сами собой стискиваются. Мышцы от рвущего изнутри напряжения вздыбливаются, силясь порвать кожу. Наверное, агрессия уже автоматическая вырабатывается на подобные ужимки, из-за которых он бездарно тратит свое время здесь который месяц. Чуть успокоиться — до вменяемого уровня ярости — помогает до крови прикушенная щека. — Не можешь высунуть язык из задницы — оставь его в покое. И меня, — Чонгук по-прежнему тихий. Опасно-вкрадчивый. — И это тоже невозможно, Куки, — подает голос Чимин, поначалу и не думая выходить из почти что слепой зоны. Но — неторопясь — сокращает дистанцию. А затем, сопровождая свои действия неотрывным зрительным контактом, из которого не дает сбежать Чонгуку каким-то образом — то ли Чон покупается на игру в «слабо», то ли Чимин помимо телепорта еще и воли лишать умеет — поднимает руку и тычет пальцем прямо в центр чужого лба. — Чонгук, приди в себя! — тычок в лоб, его хватают за рваные лоскуты одежды, вздергивая вверх. Пощечина — звенит, искрится — и челюсть по инерции выписывает четверть окружности. Чонгук, осоловело уставившись на мутно-красного Джея, небрежно вытирает рукавом зудящий от текущей из носа крови подбородок. — Скажи сейчас же, где Монстр, Чонгук! — Он за Ви пошел, — отстраненно бормочет Чонгук, мысленно пребывая вообще не пойми где. Пустой взгляд рушится вниз — к Юнги. На свои трясущиеся руки. И когда Джей его оставляет, стремглав помчавшись в основной корпус, Чонгук рушится вслед за взглядом, падая сверху. — Хен, — голос — предатель: дрожит, колеблется и срывается, — хен, пожалуйста, — руки ощутимо оглаживают чужое бесстрастное лицо, зачесывая волосы наверх. — Хен, — громче. Картина не обрабатывается мозгом: Чонгук не может верить своим глазам. — Ты обещал мне! Никогда больше — ни секунды веры тому, что он видит. На чужие закрытые веки капает кровь. ВИдение исчезает само собой. Чимин щелкает пальцами перед носом. Ви. Дыхание учащается. Ви. Как только Чимин замечает, что Чонгук отмер — опускает руку. Несмотря на помутнение рассудка, взгляд Чонгука становится яснее. Наверное, было бы слишком глупо предполагать, что эти галлюцинации он просто выдумывает на ходу. Хотя бы потому что Джей и Чимин — одно лицо. Даже если сквозь кровавую пелену. Один и тот же человек. …Как и Юнги-Агуст. Надо найти Ви. Если он все еще существует. Задачка определенно сложнее, если учесть, что ни его внешность, ни его имя, кроме коротенького прозвища в памяти, не числятся ни в одном из каталогов. — Мы не можем оставить тебя в покое, потому что, — брови Чимина наглядно отражают то усилие, которое ему необходимо, чтобы подобрать слова, — в силу некоторых обстоятельств, — интонация уезжает вверх, — нам кажется, что, — снова пауза — обдумать, найти, — твое пребывание здесь все-таки имеет больший смысл, чем просто пополнение штата. Не хватает Чонгуку театрально всплеснуть руками, восклицая: «Да ладно!», но его хватает на еле заметное желание повырывать себе волосы на голове. И — натянуть бесстрастное выражение лица. — Не понимаю, о чем вы, — вытягивает правую руку, уводя ее в левую сторону другой рукой. И имеет наглость даже насвистеть заедающий, но почему-то незнакомый мотивчик, и уточнить: — Я могу быть свободен? Жрать охота. Первым сдают нервы у Хосока. Но тот и до этого — когда вел его к капсуле — казался каким-то слишком уж взвинченным и изможденным. Он, вероятно, пытается стереть лицо в порошок — уж слишком усердно водит руками. — Пойми уже, блядь, — задушенное, злое, — я не не хочу рассказывать, я не могу! И даже не помню, почему, — руки от лица не отлипают, но оттягивают кожу вниз, делая провал глаз более округлым и жутким. — Не только я, между прочим. Подпинывая воздух, Чонгук, цокая, сует руки в карманы огибает вырастающего на пути к Хосоку Чимина, небрежно скидывая с себя взметнувшуюся руку. Грудь печет от ядовитой ярости, клубами вьющейся над магмой, сжирающей все хорошее, что могло бы в Чонгуке быть, если бы не, — внутри. — А мне, — рубцы, о многих из которых Чонгук даже и не подозревает, вскрываются, а яд течет наружу. Он цедит. Цедит и цедит, — мне, Хосок, — хватает парня за плечи с обоих боков, чувствуя легкие уколы тока под пальцами, — что прикажешь делать? — Хосок распахивает глаза, вздергивая подбородок навстречу возвышающемуся Чонгуку. — Мне со всей этой «информацией», — кривляется, — что делать? Скажи, как мне понимать все тут происходящее? Недомолвки и «все потом», а? — Чонгук задыхается — в глазах темнеет. А эмоциональный марафон только начался. — У вас обоих же ни вменяемой идеологии, ни мотивации. Зачем я вам сдался? Зачем эти перерывы на игры, а, Джей-Хоуп? — сжимает плечи активнее, впиваясь пальцами в мышцы и встряхивая. Хосок сжимает челюсти, громко сглатывая. — Зачем этот фарс с инициацией в курьеры со мной? Что такого знаю я, но не знаете вы, а спросить не можете? — сощуривает глаза, приближаясь нос к носу. — Я порядком устал. — Отпусти его, — спокойный голос, низкий и властный, доносится сзади. Чонгук оборачивается — не может не обернуться, — поднимая взгляд на говорящего. В дальнем конце помещения, прислонившись к стене, стоит Агуст. И смотрит прямо на него. В его взгляде, холодном, пронзительном и отстраненном, на секунду мерещится бледное неподвижное прошлое. Чонгук едва выпускает из себя дрожащий выдох. А Хосока из хватки — нет. Лишь ослабляет ее. — Юнги, — начиная с сейчас, Чонгуку становится плевать, прав он или глубоко заблуждается, — уйди по-хорошему. Уйди к чертям собачьим и вернись завтра, а? Иначе я никогда не добьюсь ответов. Три пары глаз удивленно устремляются на него — неприязненные мурашки бегут от копчика по позвонкам. Чонгук пытается придать лицу бесстрастное выражение — слишком злым быть тоже опасно. Двери с тихим писком съезжаются, оставляя Агуста-Юнги вместе с ними. И прежде чем Чонгук срывается с цепи, Агуст говорит: — Еще раз повторяю: отпусти его и послушай. Услышь нас. — Достаточно я уже наслушался! — взрывается Чонгук, расцепляя пальцы и освобождая Хоупа. Ноги подкашиваются, ватные, но он твердо упирается ими в пол, назло притихшему Чимину, испуганному Хосоку и внешне безэмоциональному Юнги стараясь выпрямиться во весь рост. — Я не тупой, — интонация падает, голос снова колеблется из-за еле сдерживаемого гнева, обиды и… одиночества? — Я устал, — прочищает горло. — Если так боитесь, что на свободе я буду вам мешать — убейте. Убейте меня, — Чонгук едва переставляет ноги — как по заболоченному месту ступает. Шагает до тех пор, пока не упирается в Агуста. Юнги, смотрящего на него с фальшивой невозмутимостью: он ведь такой же голодный, как и Чонгук. Такой же голодный и умоляющий. Голос садится раньше момента, как Чон берет чужую холодную руку в свои пылающие и: — Пожалуйста? Я устал от галлюцинаций, устал от тренировок, устал от того, что ни на секунду нельзя расслабиться и только собирать-собирать-собирать эту мозаику на пять тысяч пазлов, где треть — из другой оперы. Я устал и от того, что пытаюсь запомнить хоть чье-то лицо отсюда — пригодится? найду союзника? — хотя это бессмысленно. Я устал потакать чужим прихотям. Я устал корчить из себя дурачка. Я устал быть тем, кто, оказывается, мало о себе знает. Слезы не идут. Наверное, Чонгук давным-давно разучился плакать. Хочет, но не может. Это только поначалу кажется, что после истязаний нет сил ни на что: однако человеческое умение приспособиться ужасает. Настолько сильно, что глаза щиплет и душу растаскивает на части. И вот он полон сил, чтобы орать от боли вновь — только характер самой боли кардинально другой. — Чонгук, ты нам нужен, — говорит Юнги хрипло. Не отнекивается, мол, Агуст он, а не Юнги — может, только лишь соглашается с чоновским сумашествием. — Ты нужен здесь всем, — Агуст обхватывает его руки своими, сжимая. — Не все в «Банбоп» хотят того же, что и лидер. Не всем нужно разрушение. Не всем хочется такой жизни. Но без таких, — запинка, — как ты, — Чонгук впивается своими руками в руки своего «начальника», — как мы, — исправляется — и от этого «мы» ком в горле. Мы. Мы. «Одержимые», — ничего не выйдет. Ни у всех, ни у тех, кто хочет не того, что и лидер. — Это глупо, — перебивает Агуста Чимин задумчиво-насмешливым тоном, — но наш босс — а он точно не лидер, а только трется с остальной свитой рядом с лидером — как-то по-пьяни проболтался, что лидера можно найти только через игру «Х1t», которая, как ты мог заметить и надеюсь, что заметил — хмыканье, — уж очень походит на название нашей организации. «Приехавшая скорая настояла на госпитализации ввиду серьезности симптомов, которые вам казались лишь недомоганием. Приемное отделение, в котором Вы сейчас находитесь — лишь отправная точка Вашего путешествия на пути к исцелению», — слишком уж пророческими теперь кажутся слова в глупой игре. — Мы не знаем, кто лидер, Чонгук, — говорит Юнги, освобождая руки, но выражение лица его сообщает обратное: они знают. Но даже если и так: Чонгуку-то от этого ни жарко ни холодно. — Зато это будет известно тому, кто игру пройдет, — подает признаки присутствия Хосок, опасливо подходя к Чимину. Легкий укол вины немного возвращает Чонгука в реальность: удивительно, неужели у него было настолько жуткое выражение лица, что он испугал человека, занимающегося терроризмом, даже если и удаленно? Руки плетями опускаются вдоль туловища. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, стараясь заполнить пустоту. Отправная точка, ну да. Голова — одна сплошная раскаленная добела кочерыжка. Чонгук издает нечленораздельный стон, с трудом закрывая глаза. — От меня что требуется? — Чонгук сталкивается взглядом с Агустом — жаром окатывает с ног до макушки. Выдержать тяжело, но Чонгук принимает — и натянутую бесстрастность, и прилипший к нему взгляд, и свою реакцию тела на это. И на Юнги. — Вы же все не оставите меня в покое после столь душещипательного разговора. — Всего лишь пройти «Х1t», — нервно улыбается Хосок. — Да вы, блядь, издеваетесь, — смеется парень, зарываясь пальцами в волосы. Ладонь перетекает и на лицо, растирая. — Вы почему не можете этого сделать? — Заблокирован доступ, — жмет плечами Чимин — сама невозмутимость. — И вот кроме меня никто больше не может зайти, да? — язвительно уточняет Чонгук, снова возвращаясь в зрительный контакт. В напряженный зрительный контакт ночей, когда он развозил изготовленные чипы. В бледные, смуглые, мужские, женские, грязные, иссохшие, руки. — Именно так, Чонгук-а, — произносит Агуст, заправляя растрепавшиеся пряди ощутимо отросших волос за ухо. Чонгук на секунду отвлекается на съехавший вниз рукав и… Изредка, когда он пребывал в приподнятом настроении, он пытался вычислить своих клиентов среди богатеев. Каких-то клиентов он рассекретил для себя уже, потому что некоторые не знали про каналы связи, где не остается следов личных данных. Каких-то искал специально. А каких-то — узнавал спустя время по рукам. По взгляду. По манере говорить. И просто — хотя бы потому что задравшиеся рукава лонгслива обнажат шрам, на предплечье, который Чонгук когда-то уже видел. Шрам, совсем похожий на его собственный. Дважды. У Шуги — одного из клиентской базы — и у Юнги — в воспоминаниях. И вот, третий, у Агуста. Чонгук мгновенно затыкается, переставая слышать что-либо еще вокруг. И снова — удавкой на высохшее от ужаса осознания горло — воспоминания. Реальные. Набившие оскомину в том, сколько раз он их прокручивал у себя в голове за последние дни. «После одной особенной беседы в твой первый визит ты чисто физически не сможешь нас предать». Юнги, знаешь. Я предам. Чего бы мне это ни стоило. Я перестану быть человеком. Перестану быть «одержимым». Перестану быть кем угодно. Юнги, я предам. Всем назло. «На свете случается много вещей, о которых мне рассказывать тебе… не стоит. Но есть одна особо важная, к которой должен прийти ты сам». И тебе, водившему меня за нос, как и многие другие, так долго. И себе. И даже Создателю, который во все это нас втянул.