Цветы гортензии в твоих волосах

* * *

      У Дейва — мягкие руки, слишком тёплые и когда прикасаются к щеке — почти оставляют на ней ожог. Не в физическом плане — в другом, но Калеб всё равно дёргается. Его собственные руки — мертвецки холодные и, отчего-то, прикасаться ими ни к кому желания не было. Никогда. А теперь вот есть — к нему, и это кажется безрассудно и странно. Ему слишком многое кажется странным в последнее время, а самым странным был он сам.       Калеб чувствует, что он — не один, а два, но в раздвоение личности это не записывает. Хотя иногда думает, что должен, ведь это всё — так странно, непривычно, откровенно пугающе и ему, просто-напросто, непонятно. И вот эти все чувства, с недавнего времени заполонившие все его мысли, он с радостью бы включил в список психических заболеваний, если бы от них не было так хорошо. И странно тоже.       У Дейва — смешные кудрявые волосы, вечно не слушающиеся, выбивающиеся из общей копны и никакой расчёске не поддающиеся. А ведь Калеб пытался, но успеха не добился в этом деле. Странно.       Кудри тоже мягкие, и если бы он решил сравнить их с чем-то, то сравнил бы с небольшим облаком. Обязательно белым — не грозовым. Только вот остальные облака — в сотнях километрах над землёй, а это небольшое — прямо тут, рядом, протяни ладонь и сможешь к нему прикоснуться. Но у Калеба руки холодные. Он не станет.       Они идут ему ровно настолько, насколько самому Калебу шли извечные синяки под глазами, с недавних пор ставшие ещё более заметными.       Они ярко светятся в лучах закатного солнца и смешно прыгают, когда Дейв крутит своей головой в поисках чего-то интересного. Неусидчивый. Странно.       У Дейва — целая россыпь бледно-коричневых веснушек. На скулах и переносице, а ещё на плечах немного и это — что-то очень странное. Потому что веснушки, обычно, это ведь у таких как сам Калеб — рыжих и с кожей бледной, а Дейв ведь — полная противоположность. И волосы цветом больше на каштан походят, и кожа — сама по себе смуглая, но кажущаяся от вечного загара ещё темнее.       Но Калебу нравится. Потому что веснушки — это у тех, кого поцеловало солнце и солнце Дейва любит. А Калеба нет, но это странным совсем не было.       Зато ревновать к небесному телу — дело уж точно совсем странное, но Калебу, как-то, на это всё равно, потому он всё равно каждый раз будет зацеловывать каждую веснушку отдельно. И счёт им он давно выучил наизусть.       И глаза у Дейва странные. Не только цветом, но и тем, что на Калеба они действовали странно. Будто в них — встроенная сыворотка правды и ещё что-то, от чего в них хотелось смотреть вечность. И если бы у него была такая возможность — Калеб бы обязательно воспользовался ею.       Потому что глаза у Дейва красивые. По-настоящему, а не так, как говорят просто из вежливости. Одновременно такие глубокие, и светлые, и цвет их отражает небесную гладь. А ещё Дейв уж очень смешно прищуривает их, смотря прямо на солнце. И зачем он только это делает? Странный.       У Дейва — слишком много увлечений на метр квадратный. И всё-то у него получалось так, будто было дано ему самой природой, что казалось странно уже не только Калебу, но и Дейву самому тоже. Калеб даже завидовал, но совсем немного и как-то по-доброму, чего раньше за собой не замечал никогда. Ведь ему, человеку совершенно простому, приходилось учиться всему самому.       А Дейв ведь, он необычный вдоль и поперек.       Недореволюцинер. Точнее даже без «недо», ведь, странное дело, своей цели он добиться смог. Калеб был не против, конечно, но считал, что сидеть вот так, на поляне у склона и вплетать цветы незабудок в венок Дейву идёт гораздо больше.       — Ты чего сидишь молча? Давай, я тебя тоже венки плести научу? — голос со стороны привлекает его внимания. Парень поднимает на него свой взгляд и смотрит выжидающе.       — Нет, я лучше так посижу. Просто посмотрю, как ты это делаешь.       — Странный ты…       Дейв хмыкает, возвращаясь к своему предыдущему занятию. Калеб с ним не спорит.