Свобода

Через три месяца терапии Джихун стал другим. Он снова улыбался, начал ходить в спортзал, устроился на работу в небольшое кафе бариста. Джункю был счастлив, но в их дружбу стал активно вторгаться Йошинори. Он появлялся в кафе каждый день. Садился у стойки и заказывал самый сложный кофе, который только мог придумать, просто чтобы Джихун подошел к нему. — Ты мне нравишься, — сказал Йошинори однажды прямо. — Не так, как Джункю. По-другому. Ты тихий, но сильный. Джихун растерялся. Ему было одиноко, ему хотелось быть нужным, а Йошинори был красив, богат и внимателен. Такого внимания к себе он не получал никогда. И он согласился. Йошинори пригласил Джихуна в свой пентхаус. Джихун знал, чем это пахнет. — Хочешь выпить? — спросил Йошинори, наливая вино. — Да, — выдохнул Джихун. Ему хотелось забыться. Хотелось почувствовать, что он ещё живой. Что его хотят. Они сели на диван. Йошинори был нежен — непривычно нежен. Он не брал силой, как Хёнсок. Он осторожно убрал волосы с лица Джихуна, спросил: «Ты точно этого хочешь?» Джихун кивнул. Он хотел быть нужным. Разница огромная, но он её не замечал. Йошинори начал расстегивать его рубашку, медленно, почтительно. Джихун закрыл глаза. Он думал, что это поможет. Что новое тело, новые губы, новые руки — всё это перезапишет старую боль. Он хотел, чтобы Йошинори стер Хёнсока. Касанием. Запахом. Силой, но без жестокости. Йошинори целовал его шею, плечи. Его пальцы скользили по ключицам, спускались ниже. Он был мягче. Он шептал: «Ты красивый. Ты очень красивый, Джихун-а». Джихун изгибался под ним, но внутри… внутри всё кричало. Потому что Йошинори пах не так. Его дыхание было другим. Его руки были больше, горячее, но не те. И когда Йошинори вошёл в него — Джихун закусил губу и зажмурился так сильно, что пошли разноцветные круги. Он представил, что это Хёнсок. Он заставил себя представить, что это Хёнсок. Это было грязно. Не физически — морально. Он использовал Йошинори. Как Хёнсок когда-то использовал его самого. Йошинори двигался ритмично, аккуратно, всё время следя за реакцией Джихуна. А Джихун тихо плакал. Не всхлипывая. Просто слёзы текли из закрытых глаз в подушку. — Тебе больно? — остановился Йошинори. — Нет, — солгал Джихун. — Продолжай. Йошинори продолжил, но уже медленнее, тревожнее. Он чувствовал, что что-то не так. Но Джихун сам сказал «да». Когда всё закончилось, Йошинори откинулся на спину, тяжело дыша. Джихун тут же сел, натянул простыню до подбородка и уставился в стену. — Джихун? — позвал Йошинори. — Можно мне в ванную? — голос Джихуна был пустым. — Конечно. Джихун встал, пошатываясь, дошёл до ванной, закрыл дверь, сполз по кафелю на пол и разрыдался. По-настоящему. С хрипами, с икотой, с биением головой о колени. Он не хотел Йошинори. Он хотел Хёнсока. Того, кто сломал его. Того, кто ни разу не сказал «люблю». Потому что только для Хёнсока он готов был быть любым. Только Хёнсок имел эту власть. И в этом отчаянии, на холодном полу чужой ванной, Джихун понял одну страшную вещь: «Я болен. Но это моя болезнь. И я не хочу от неё лечиться, если лекарство — кто-то другой». Утром он вышел бледный, с красными глазами и сказал Йошинори: — Прости. Ты очень хороший. Но я… я всё ещё люблю его. И я не хочу никого другого. Это не про тебя. Это про меня. Йошинори молча кивнул. Он ничего не ответил — только придвинул чашку кофе. А Джихун впервые за долгое время почувствовал не боль, а ясность. Он не хотел избавляться от Хёнсока. Он хотел, чтобы Хёнсок изменился. Это был первый шаг к тому, чтобы перестать быть жертвой и начать требовать.