Свобода

«Как всё начиналось» Три года назад Джихун был тихим, забитым парнем. Он учился на последнем курсе, подрабатывал в круглосуточной лапшичной, и его главным талантом было становиться невидимым. Однокурсники над ним издевались. Дома он мыл полы за тетю, у которой жил. Себя он ненавидел. Тот день Джихун запомнил на всю жизнь — не потому что хотел, а потому что тело запоминает боль лучше, чем мозг. Было начало осени, но уже темнело рано. Он возвращался с подработки — ныли ноги после двенадцати часов за кассой, в кармане лежали жалкие деньги на проезд и еду. Тётя снова будет кричать, что он мало принёс. Однокурсники снова будут ржать над его рваными кроссовками. Он свернул за гаражи — короткий путь до метро, грязный, плохо освещённый, но быстрый. И пожалел об этом через три секунды. — О, наш любимый цветочек пожаловал. Четверо. Он знал их всех. Учились на параллельном потоке. Им нравилось его унижать. Не за деньги, не из-за девушки — просто потому что он был слабый, тихий, безответный. Удобная мишень. Джихун попятился, но дорогу перекрыли. — Куда собрался? Мы так давно не виделись. Первый удар пришёлся в живот. Джихун согнулся, выдыхая воздух. Второй — по лицу, разбил губу. Третий — ногой под колено, и он упал лицом в мокрую землю. — Какой жалкий, — сказал главарь, которого звали Джэхек. — Посмотрите на него. Даже не плачет. Отупел совсем. — А давайте его разрисуем? — хихикнул другой. Достал зажигалку. — Немного горячего узора на щёчку. Будет красиво. Джихун зажмурился. Он не кричал — кричать было бесполезно. Он просто сжался в комок и приготовился к боли. И в этот момент раздался голос. Спокойный, низкий, опасный: — Остановились, мрази. Хёнсок шёл к своей машине через гаражи, потому что хотел закурить, а в машине курить запрещал себе. Он увидел эту сцену случайно — компания мудаков, один парень на земле. Обычное дело для этого района. Обычно Хёнсок проходил мимо. Но в этот раз он почему-то остановился. Может, потому что парень на земле не кричал. Не выл, не умолял. Просто сжался и ждал. Как зверёк, который уже смирился, что его убьют. В груди у Хёнсока что-то ёкнуло. Не жалость — он не умел жалеть. Азарт. И злость. Чистая, холодная злость на то, что кто-то посмел быть таким беспомощным. — А ты кто такой? — обернулся Чону. Хёнсок не ответил. Он подошёл ближе, сунул руки в карманы дорогого пальто. На его лице не было ни страха, ни сомнения. — Я сказал: отвалили от пацана. — Ты чё, петух его? — рассмеялся кто-то. Хёнсок улыбнулся — невесело, одними губами. А потом ударил. Один удар — в нос Чонхвану. Хруст кости. Кровь фонтаном. Второй — в челюсть, третий — ногой в пах. Он дрался грязно, эффективно, без правил. Через минуту все четверо лежали на асфальте, корчась от боли. Хёнсок отряхнул руки и посмотрел на парня. Тот не поднялся. Сидел в луже, трясясь мелкой дрожью, с разбитой губой и широко открытыми глазами. В его взгляде было что-то, что заставило Хёнсока замереть: не благодарность. Ожидание удара. «Его били так часто, что он даже от того, кто его спас, ждёт побоев», — понял Хёнсок. Это вызвало в нём странное чувство. Не сочувствие. Власть. Он подошёл, схватил парня за волосы — жестко, больно — и поднял его голову вверх. — Ты чего такой жалкий? — спросил Хёнсок, вглядываясь в испачканное землёй лицо. Разбитая губа, заплаканные глаза, но в них — ни капли злости. Только страх и… покорность. — Как звать? — Д-джихун… — прошептал парень. — Ты теперь мне принадлежишь, Джихун, — сказал Хёнсок, и эти слова упали как приговор. — Я тебя спас. Ты мой должник. Понял? Джихун кивнул. Кивнул так быстро, так по-собачьи преданно, что Хёнсок почувствовал удовлетворение. — В машину.