Сквозь ладони

      Ксения осторожно повернула голову, следя боковым зрением за движениями за спиной. Горохова наматывала круги, утыкалась лбом в ладони, словно могла там спрятаться и отгородиться от всего мира и хмурила брови, отчаянно пытаясь разобраться в происходящем. Один шаг, два, три. Разворот. Один шаг, два, три. Разворот. И снова. И снова. Милас тяжело выдохнула, сдерживая агрессию и высоко подняла брови, стараясь сосредоточиться на словах преподавателей. Хотелось развернуться и высказать ей всё, что скреблось дикими взбешенными кошками в душе, готовыми выцарапать ей глаза и выдрать волосы, спрятанные под уродливой черной шапкой. Ксюша ненавидела Горохову.       Ненавидела то, с каким презрением та на неё смотрела, словно это она, Ксения Милас, была недостойна находиться здесь, с Горой под одной крышей. Да и если так посудить, прозвище Гороховой ей тоже не нравилось. Гора… Какая там Гора? Её сдвинуть с места — раз плюнуть. Особенно когда вот так руки трясутся от ломки, особенно когда губы свои пухлые жуёт и злится. А Аня звучало и того хуже. Слишком нежно и хрупко. Вовсе не про неё.       Поворот головы. Едва заметный. И они пересеклись взглядами. Уголок губы медленно, завораживающе тягуче поплыл вниз, чтобы закрепиться в отрешённой, совершенно неуместной в данной ситуации усмешке. Гора лишь вновь недовольно зыркнула, ускорившись. Один шаг, второй, третий. Сбилась. Остановилась на месте.       Злись, детка. Это всё, чего ты заслуживаешь.       С самого начала проекта Ксюша дала ей понять, чтобы даже не думала пытаться тягаться с ней, запрыгнуть на её уровень. Потому что не угнаться, не достать и не добраться. Настолько их статусы были далеки друг от друга. Недосягаемы.       Снисхождение. С самого начала Ксюша была настроена снисходительно, потому что знала наверняка, куда едет. Знала, какие отбросы общества соберутся под одной крышей, знала, что от таких людей ей стоит держаться в стороне. Потому что Ксения Милас, в отличие от них, не упала ниже плинтуса. Она не увлекалась наркотой, не напивалась до бессознательного состояния и не светила своим телом на каждом шагу. И всё же, как бы она ни скрывала, ей было интересно. Таковым интересом стала и Анна Горохова. Её протянутая рука. Так по-мерзкому близко протянутая к её собственной, эта насмешливая интонация. Дворовой, прокуренный голос. Картавое «р», резавшее слух.       Милас заглянула в её радужки, чтобы убедиться. Наркота. Лицо тут же непроизвольно сморщилось, словно запахло смрадом. Но Гора упорно не замечала намёки.       Ксюша таращится на эту руку на протяжении нескольких секунд, едва улавливая обрывки речи от подходящей к горлу тошноты.       — Я чот думала, что ты оператор, — сильно картавит она, смазанным взглядом пробегаясь по её лицу.       Ксюша, избегая продолжения контакта, едва не выдёргивает руку, растягивая рот в подобие оскала.       — Меня Милас зовут, — эхом слышит она свой же голос, пока рассматривает девушку, стоящую перед собой.       — Погнали покурим? — машет рукой Гора в опасной близости от лица Ксюши, не совсем улавливая амплитуду своих движений. Милас отклоняется немного и хватается за голову, осматривая всё вокруг.       Куча пьяных тел, едва держащихся на ногах, громкие голоса, сливающиеся в какофонию звуков. И запоздало кивает, не отдавая отчёта своим действиям.       — Ну, погнали покурим.       Сигарета, плотно держащаяся в сомкнутых губах Гороховой, всё ещё пересохших и дрожащих. Ксюша посматривает за ней краем глаза, наблюдая приближение другой девушки, — Милас даже не уверена, что может называть её так, — в кепке. Еле движущееся тело, шатающаяся походка, с трудом переставляющиеся ноги. И мельтешение Горы на заднем фоне. Ксюша уже не уверена, с кем из них хочет провести время. С наркоманкой в шапке или с этим чудищем, стоящим перед ней. Желание бросить всё и уехать с каждой проведенной здесь минутой увеличивается в геометрической прогрессии.       Ксюша и сама не знает, как так выходит, но в следующую секунду раздаётся звон стекла, разбитого о лицо девушки, а потом два чудовища, готовых преследовать её в кошмарах, объединяются, когда Горохова подходит к «бедняжке», кладя руку на плечо, пытается успокоить, утешить. Ксюша лишь хмыкает себе под нос, отдаляясь. Дальше от этой поебени, дальше от людей, болтающихся под её ногами подобно грязи.       И всё же на протяжении вечера неосознанно держится Гороховой, выбирая менее худшее из двух зол. То, которое кажется ей уже знакомым. Взгляд каждый раз цепляется за её дебильную шапку, которую хочется содрать с вечно встающей перед глазами головы, а потом схватиться за волосы и оттаскать по всему дому, настолько она в него не вписывается. Впрочем, как и все остальные. Но сколько бы Ксюша ни старалась увидеть кого-то ещё, за Горой никого не видно, словно скрытые под каменной стеной, они сливаются в единое серое пятно. Нечёткое, фонящее, и абсолютно не стоящее её внимания. И Милас бесит это. Потому что Гора должна быть там же. Застывшей серой картинкой маячить на фоне, однако каждый раз вылезает на первый план, приветливо махая неизменно дрожащей рукой.       И всё бы ничего. Через какое-то время её белая футболка становится менее заметной, а Ксюша старается расслабиться и перестать обращать столько внимания на грязь, пока Гора не переходит все границы, надевая поверх футболки розовый пеньюар. Яркий такой, что глаза режет. И Милас жмурится. Жмурится и пытается прикрыться ладошками мысленно, чтобы избежать этого раздражителя, избежать Гороховой, тянущей на себя всё внимание, словно одеяло, под которым они вынуждены были спать вместе.       Она громкая, ужасно громкая. И Милас не осознает, когда среди общего шума начинает различать лишь её голос. Лишь её раздражающе картавое «р», лишь её интонации, скачущие то вверх, то вниз и обрывающиеся резко, словно упав с тарзанки. И Ксюша впервые осознает, что этой Гороховой слишком много. Она заполняет собой всё пространство, будь то пустая дыра или полная людей комната.       И Милас старается быть громче неё. Быть ярче. Быть заметнее. Лезет из кожи вон, лишь бы оставить за спиной эту несчастную, съезжающую набок шапку, всё ещё скрывающую волосы. Однако это розовое пятно притягивает взгляд.       Ничего, Милас, ничего. Когда-нибудь она переоденется и станет той самой серой массой, к которой ты так усердно пытаешься её приравнять. И не останется ничего, что тебя привлечет в ней, — успокаивает она себя, мысленно смиряясь с тем, что остаток вечера Гора так и будет ловить её взгляды на себе.       И снова поглядывает боковым зрением, боясь, что если повернется хоть на миллиметр, запечатлит в памяти, словно фотографией. И уже эти чёрные глаза, рваными скачками и режущими полосами скользящие по её лицу, навсегда утянут Милас в болото вслед за собой. Ксюша не желала таких связей. Горохова абсолютно точно не была тем человеком, за которого стоило держаться. Милас сделала мысленную пометку, что таких людей рядом с ней вообще нет. Не в этом здании. Не под этой крышей. Не сзади неё, сверкая розовым пеньюаром. Не Гора. Не она. Не она.       И всё же, когда речь заходит о том чёртовом пеньюаре, Ксюша оборачивается, скользя взглядом по мягкой ткани и осознавая, в какое дерьмо вляпалась, когда замечает плывущий взгляд, топящий её с головой.       — Меня зовут Ксения Милас. И от себя лично я хочу попросить у вас прощения за тот беспорядок, который вы увидели, — говорит она, когда приходит время представиться. И слышит смешок за спиной, сравнивающий Милас с землёй. Хочется развернуться и ударить. Заставить занять своё место. То место, которое ей выделила Ксюша по праву, а не то, на которое Гора метит, пытаясь вскарабкаться на недосягаемую вершину.       Улавливает краем глаза жестикуляцию и мысленно закатывает глаза, прекрасно зная, что о ней думают. Но как же, блять, плевать. До глубины души. До мурашек. И на то, что о ней подумают, и на розовый пеньюар, прожжённый сигаретой, и на шапку и на черные глаза. Милас просто крайне похуй. Кристаллически поебать.       Видит драку и у самой кулаки уже чешутся, только лишь… пачкаться не хочет.       Пытается скрыться от Горы, пытается убежать. Уходит в совершенно другую комнату, словно там Горохова не сможет её достать. Ошибается. Заблуждается. В который раз. Снова.       — Конкретно мне она ничего плохого не сделала. По-человечески, — едва разбирает её сумбурную речь, поглядывая на ебучую шапку, плавно сползающую на лоб. Доказывает что-то, машет своими руками, тыкает пальцами. Это выбешивает Ксюшу окончательно. Рвёт крышу, как от смерча.       — Пошла отсюда. — Срывается. Потихоньку. По маленькой капле. — Пожалуйста, — и всё ещё цепляется когтями за леденящее душу спокойствие, прося уберечь себя от неминуемой катастрофы. Потому что это всё. Конечная. — Я тебя выслушивать не хочу, — а она улыбается, подливая масла в огонь. Злополучная судьба, скотина.       Всё рушится. Горохова разбирает её стену спокойствия по кирпичикам. И своей шапкой, и взмахами рук, и жестикуляцией этой, словно что-то доказать ей пытается. Но хуже всего это картавое «р». До невозможности, до крайности. До взрыва мозга. И Ксюша позволяет себе. Позволяет себе воспламениться и сжечь к чертям и себя, и долбанную Горохову, находящую новые точки, новые кнопки, способные вызвать взрыв в одно нажатие.       — Что ты из себя представляешь? Ты нихуя вообще не добилась. Кто ты? — уносит дико, и Ксюша уже совсем не следит за тем, что срывается с языка. Бьёт наотмашь. Сначала Гору, потом себя. И жалеет, что лишь словами. — Ты посмотри на себя! Ты откуда?       — А ты чего добилась, скажи мне? — довольно спокойно. С размазанной по губам усмешкой, которую хочется стереть одним ударом кулака. Точечным, болезненным.       — У меня свой бизнес, боже мой, у меня машина, — но Горохова даже не даёт договорить, повышая градус.       — А что ты здесь делаешь тогда?       Пропускает мимо ушей, потому что даже слышать не хочет.       — Кто ты?! — никто. И должна быть никем. Грязью под ногами Милас, пылинкой, прилипшей к подошве, маленькой ниточкой, втоптанной в землю. — Выйди нахуй отсюда, — пытается образумиться. Пытается. Однако нихуя не выходит. Не с этой девочкой. Не с этой злополучной наркоманкой, не желающей сдвинуться с места. — Выйди нахуй!       — Бизнес, — пластинкой заевшей повторяет Горохова. — Что ты тут делаешь, объясни?       И Ксюша бежит. Бежит от неё, как от прокажённой, скрываясь в комнате, скрываясь за другими дверями, надеясь отыскать здесь убежище. Но и тут. И тут она находит её. Сперва невзрачным намёком, режущим без ножа. Тем самым розовым пеньюаром, пускающим контрольный в голову. А там и она сама не заставляет долго ждать.       — Ты чо, ты чо шутишь со мной? — руки широко разведены, шагает уверенным шагом к койке, на которой разлеглась Ксюша, сложив руки за голову. Тут же поднимается, не желая оставаться в слабой позиции.       Хочется быть на равных. Хочется быть выше. Потому что это то, что Ксюша заслужила.       А Гора усугубляет. Хватается за рукава, мажет своими грязными руками по чистой коже.       — Руки, блять! Руки! — уже не сдерживаясь кричит Милас. И, не отдавая отчёта, встаёт на кровать прямо в обуви, начиная шагать по ней, словно спасается бегством. Смешно. Она же не от драки бежит. Она бежит от Гороховой, которая, как прокажённая, следует за ней и следит за каждым движениям. Ксюша видит её напряжение и уже понимает, что их ждёт. Что уже не получится не замараться, что уже не получится избежать нежеланных прикосновений.       И всё же до конца борется, вылетая из комнаты, а Гора быстро несущимся пятном следует за ней, набрасываясь со спины, запрыгивая. Чувствует, как Горохова дёргает её за рубашку, и цепляется за её футболку в ответ. И наконец бьёт, выпуская демонов и пропуская удар от Гороховой, пока наблюдает за летящей на пол шапкой, открывающей наконец её волосы. Рыжие. Огненные. И понимает, что это конец. Что это яркое пятно теперь не отмоется, не денется никуда. Вечно будет преследовать. Пусть где-то на периферии, пусть так, но больше не отпустит.       Горохова дерётся по всем законам уличных боёв. И Ксюша с восторгом замечает, что ей теперь есть, с кем тягаться. Она видит её ярость, видит ненависть, направленную в свою сторону, и понимает, что вот он. Их двигатель. Их топливо. То, на чём они смогут продолжать уживаться.       И тогда Милас наконец отпускает. Она дерётся, отдавая всю себя, и душа её ликует, словно отращивая крылья. Чувствует её захват на своей шее. Гора ведёт себя, как дикая кошка. Она шипит, орёт, матерится и пытается задушить её. Ксюша чувствует лишние пары рук на своём теле, понимая, что их пытаются оттащить, а ей не хочется всё заканчивать.       Давай, Горохова, продолжай, мы ещё не закончили.       Выдыхает только тогда, когда их растаскивают по разным углам. Слышит, что она всё ещё огрызается, и всё, что останавливает, — только охрана, подоспевшая вовремя. Ксюше не хватило, Ксюше хочется ещё.       Замахивается костылем, пытаясь прорваться и начать всё заново. В венах наконец течёт то, что нужно. Гора, наконец, стала тем, кем должна была быть всегда. И Ксюша на сто процентов уверена, что ещё не раз укажет ей на её место.       Осматривает себя в зеркале, понимая, что мало. Очень мало. Ей нужно ещё.       Ну где же ты, Горохова? Давай ещё разок, а?       Рыжие пряди всё ещё мелькают перед глазами, и это сводит с ума. И сводит с ума вдвойне, когда они появляются в поле зрения, вынужденным пламенем прожигая сетчатку глаз, когда они садятся рядом за столом, словно ничего и не было. Ксюша чувствует напряжение между ними, видит насупленное лицо Гороховой, но старается смотреть прямо перед собой и ни в коем случае не коситься на Гору. Потому что… она без шапки. И осознание этого сводит с ума вдвойне.       Никак не может усесться на стуле, постоянно елозя. Вечно вертится, пересаживается, стараясь повернуться так, чтобы не рыжело сбоку. Чтобы не было этого пятна. Настраивается на речи, пытаясь вникнуть в разговор, прикрывает глаза на несколько секунд, силясь спихнуть это на невнятную речь Земфиры, а не на нездоровую реакцию на Горохову. И подпитывает, подпитывает эту горькую ненависть раз за разом, прививая себе должное отношение к ней.       Умоляет Горохову не двигаться, чтобы лишний раз не привлекать внимания. Топит себя в извинениях за шампанское, отвлекаясь на мимику преподавателя, а не на съежившуюся и притихшую в углу Горохову. Вот так, девочка-умница, помолчи немного.       — Это трогательно, что вы признаетесь в этом. И я вижу, что вы волнуетесь и делаете это искренне и элегантно, — звучит голос Татьяны Поляковой, словно приглушённый, пропущенный через призму. А после её «вы волнуетесь» Милас бросает в дрожь, потому что да. Это чертовски правильное замечание. Ёжится, пошире расправляя плечи, снова экспрессивно выражая эмоции мимикой. Потому что не извинение заставляет её нервничать, а рыжая пыль, сидящая рядом. Двигающаяся, шевелящаяся, сбивающая с толку. Молчит — и ладно.       А когда приносят еду, Ксюша и вовсе сглатывает, понимая, что сейчас-то уж точно Гора не замрёт недвижимой картинкой.       Пытается влиться в разговор, слушает внимательно, бесится то ли с реплик Земфиры, то ли с Гороховой, притихшей рядом и мягко орудующей вилкой. Хочется схватить её за плечи и вытрясти всю душу.       — Я… мечтаю его перестроить. Как вы думаете, что за стиль мне выбрать? — обращается к ним Полякова. И Ксюша застывает и начинает молиться про себя, замечая, как открывает рот Гора.       — Светлые тона, мне кажется. Бежевый, — произносит она, и Ксюша застывает статуей, заставляя себя выпрямиться и не направить взгляд в сторону говорящего по привычке. — Мне кажется, барокко больше, — продолжает лепетать Гора. И, довольная собой, поднимает глаза к потолку, заставляя Ксюшу тяжело выдохнуть и опустить поднявшиеся плечи.       Вцепляется в вилку, поднося её ко рту и начиная усиленно поглощать содержимое. Этот ужин выжимает из Милас все силы. Кулак непроизвольно сжимается, когда она покрепче стискивает вилку:       — Анна, я же знаю, что у вас есть хобби, — мягко начинает Полякова.       Да, Анна, у вас просто прекрасное хобби — выводить меня из себя.       — Я читаю рэп, — жмётся Аня рядышком, смущается, ёрзает на стуле.       И Ксюша широко раскрывает глаза, когда эти скомканные зажатые фразы начинают выливаться из её рта. Ебаная помойка. Вилка падает на тарелку, и Ксюша сжимает её ещё крепче, мечтая всунуть ту вместе с рукой Ане в глотку. По самые гланды. Чтобы задохнулась и прекратила. Чтобы эти картавые несуразные фразы, якобы связанные рифмой, перестали так сильно резать слух.       И Ксюша едва не задыхается, поглощая смешок внутри себя, когда Полякова, словно прислушавшись к Милас, прерывает этот ад громогласным «Браво», вызывая аплодисменты и скованные улыбки, пока оставшиеся строчки, слышимые лишь Милас, постепенно затихают, как и сидящая рядом Горохова.       И Аня хлопает вместе со всеми, улыбаясь.       — И это собственного сочинения?       — Да, — кивает она болванчиком.       — Анна, гениально, правда, я очень искренне! — Ксюша на такое лишь закатывает глаза, пока Аня благодарит, не заканчивая кивать. Прядь, выскользнувшая из пучка, падает на висок, струясь по коже, и Милас вынуждает себя отвернуться, изучая стены вокруг.       Губа подрагивает, опускаясь вниз.       — Ксения, как вам? — обращается Полякова. И Ксюша готова сгореть, когда Аня слегка поворачивает голову в её сторону.       Хуже ещё ничего не слышала.       Но вместо этого выдавливает из себя более лояльное:       — Я не люблю голос улиц, — чувствуя кожей, как Аня поджимает губы.       — А вы любите что?       — Более интеллектуальный рэп, — эхом отзывается она, не смея повернуть голову ни на миллиметр, потому что знает, что тогда они точно встретятся взглядами. И Ксюша увязнет.       Слышит её смех в ответ на свои фразы и сходит с ума, разглядывая побитые костяшки. И хочет добить. В который раз.       Но вместо этого бьёт словами по Земфире, подпитываясь чужим гневом, лишь бы не направить свой в сторону того, кто его на самом деле вызвал. Спорит с ней до потери сознания, лишь бы не замечать наклонившуюся ближе к столу Аню и её струящиеся по спине рыжие волосы, завившиеся в лёгкие волны. И ни одного взгляда не бросает в эту сторону, словно боясь заразиться неведомой болезнью.       Спор достигает своего апогея, подключаются и другие, кто разделяет точку зрения Милас. А она уже и не знает, какая у неё точка зрения, всё напрочь забывается, потому что не придерживалась какого-либо мнения. Потому что всё, ради чего она затеяла эту перепалку, — отвязаться от настойчивых мыслей.       — На этой, хотелось бы сказать, положительной ноте мы расстанемся с вами. Поднимайтесь к себе в комнаты, — и сердце Ксюши падает вниз. Сперва от облегчения, что несчастный вечер, заставивший её сидеть как на иголках, закончился, а потом и от нарастающего в грудной клетке пожара, способного угаснуть лишь под влиянием кулаков, соприкоснувшихся с лицом Горы.       Потому что когда она встаёт, то видит их. Длинные, рыжие, настолько шелковистые, что хочется запустить туда руку, намотать на кулак, а затем вырвать с корнем, надев обратно шапку. И Ксюша, как бы ей ни хотелось, как бы она ни заставляла себя, не смогла оторвать взгляда от этих лёгких волн, распластавшихся по спине Гороховой.       Комнаты? Ксюша должна, просто обязана найти самую отдалённую. Ксюша будет зубами прогрызать себе путь, лишь бы не оставаться с Гороховой наедине, лишь бы не видеть рыжего цвета, не смотреть в чёрные глаза. И находит. Наконец находит успокоение. Может, временное, но на душе постепенно становится легче.       А с утра старается держаться как можно дальше, и всё же недостаточно. Какая там преграда — всего один человек. Свечи полыхают на столе, маленькие бумажки с подписанными на них именами девочек лежат рядом, и Ксюша проклинает себя на чём свет стоит, когда первым делом находит не своё имя, а Анны Гороховой, стоящей через человека и поглядывающей на неё искоса. И Ксюша не выдерживает — косится в ответ. Эти блядские очки словно затуманивают темноту Аниного взгляда, и Ксюше хочется сорвать их и швырнуть на пол, разбивая стёкла, чтобы затем выколоть Горе глаза, чтобы больше не смела смотреть на неё.       — Ксения, — слышит она отчётливо, замирая. — Я допускаю, что драка — это ваш способ защиты и адаптации в новой ситуации, — размеренно вещает Полякова. А Ксюше хочется застрелиться от того, как она права.       Ксюша будет вечно защищаться от неё, прятаться в своей броне и бросаться с кулаками, лишь бы только Горохова не вытеснила собой всё, что есть в Ксюше.       Она хмурит брови, высоко поднимает их, широко раскрывая глаза, и стискивает кулаки покрепче. Сплошная оборона. Ксюша опускает голову.       — Я погашу в вашем канделябре первую свечу, — произносит Полякова. — Это всё. Я уверена, что в дальнейшем вы научитесь себя сдерживать.       Ксюше бы тоже хотелось иметь такую уверенность, потому что ухмылка, растянувшаяся на Анином лице, заставляет чертей плясать дикую румбу вокруг костра. Кулаки вновь чешутся неудержимым и непроходящим зудом, который способны снять лишь удары, наносимые по её лицу. Челюсти сжимаются до хруста.       — Аня Горохова, — произносит Полякова, а у Ксюши уже адские искры перед глазами. Всё рябит и пляшет, и так зовёт затеять драку, подкрасить лицо Горе, вправить несколько костей, пересчитать зубы. Милас покачивается с пятки на носок, пытаясь успокоиться.       Две свечи потухают, оставляя ещё тройку благополучно гореть, и тогда Милас наконец поворачивает голову в её сторону. Во взгляде Ксюши горит разочарование, а на губах лишь улыбка, не обещающая ничего хорошего. Саркастическая и нездоровая, она вся достаётся Ане, обещая ещё потягаться в силах. Обещая вытрясти из неё всю душу.       Потому что Милас уверена, что Гороховой не место здесь. Она не хочет замечать повсюду рыжее пятно, не хочет, чтобы та постоянно маячила на периферии. Блядство. Как же хотелось обойти стол и задуть оставшиеся огоньки, так напоминавшие Анины волосы. Но с места не сдвинуться, не убежать, не сдаться.       Ксюша ненавидела проигрывать. А потому оставалась раз за разом, испытывая себя и своё терпение.       Ну и ещё ей было интересно потягаться с Гороховой. Она жаждала узнать, кто из них сдастся первой.       Полякова ушла вслед за Сашей, оставив их ждать и прервав подведение итогов. Ксения заметила на себе взгляд Гороховой. Прожигающий её насквозь. А из-за линз очков, казалось, давление и вовсе увеличивалось, словно просачиваясь сквозь лупу. И Милас отвернулась, намеренно игнорируя внимание Ани.       И даже вернувшаяся Саша, даже привезённая из больницы с наложенными швами Наташа с опухшим лицом и синяком настолько огромным, что Ксюша была уверена, что он перерос её кулаки, не отвлекали её внимание от той, что выделялась даже в своём молчании.       Ксюша едва замечала, что происходит вокруг, слыша лишь тихое «обещаю» где-то на фоне и обещая в этот момент самой себе, что будет бороться до последнего. Они двигаются почти синхронно с Аней, и это ударяет в солнечное сплетение — Ксюша намеренно замедляется, пропуская Горохову вперёд и разглядывая огненные пряди.       Это первый и последний раз, Горохова, когда я пропускаю тебя вперёд, — обещает она ей мысленно, отрывая взгляд от огня, сверкающего впереди.