Сквозь ладони

      Переезд в школу, где они будут вынуждены проводить большую часть своего времени, прошёл довольно гладко, не считая того, что Милас до дрожи в руках хотелось покурить. До трясучки, до сведённых органов и трепета в груди она хотела чиркнуть колёсиком зажигалки и вдохнуть ядовитый дым, отравляющий её лёгкие. Но, как назло, скрыться от камер пока не удавалось. Горохова всё чаще общалась с другими, игнорируя её, Милас, присутствие, и это било обухом по голове.       Когда они наконец добрались до места назначения, Ксюшу заметно пробрало дрожью, потому что здание выглядело просто ужасно: обтянутое паутиной, словно мёртвое, оно вызывало в Ксюше ощущение непрозябаемой жалости к себе, потому что вот то, что она чувствовала. Заброшенная, неживая, одинокая. Эта школа напоминала Ксюше её саму.       Она коснулась пальцами развешенной повсюду паутины, а, обернувшись и сделав шаг в другую сторону, столкнулась взглядом с Аней, тут же уводя глаза в другую сторону. Она неловко потёрла ладони между собой и отошла подальше, словно принимая все невербальные знаки, которые Ксюша ей подавала раз за разом.       Отойди, Горохова. Просто уйди. Нет сил на тебя смотреть.       Однако приходится. Приходится постоянно, словно Аня насмехается над ней, издеваясь.       Слишком активная, слишком громкая, она бежит быстрее всех, пытаясь дорваться до находки. Записка. Ксюша скованно выдыхает и подходит ближе, наклоняясь, краем глаза вновь отмечая клок рыжих волос, выпавших из пучка, перед глазами. Навостряет слух, моля себя сосредоточиться.       — Дверь в школу леди откроется лишь после того, как все участницы соберутся вместе. Дождитесь своих одноклассниц! — и Ксюша выпучивает глаза.       Они ждут мучительно долго. Настолько, что Ксюша уже разваливается в кресле, закидывая ноги на подлокотник, и замечает, как Гора усаживается напротив, ни капли не стесняясь. Прикрывает глаза, твердя себе, что всё отлично. Скоро приедут какие-то новые отбитые барышни, на которых Ксюша переключит своё внимание, и всё устаканится. Осталось совсем немного.       — Затишье перед бурей, — выдаёт Ксюша.       — Да-да, я тоже это чувствую, — осязаемым эхом откликается Горохова, а Ксюша лишь зыркает на неё не по-доброму, обещая открутить голову за эти смелые ответы. Тебя итак слишком много.       На заднем фоне слышатся не перебиваемые ничем крики, способные оглушить любого, кто подойдет достаточно близко. И Ксюша наконец скидывает ноги, устойчиво опираясь на них и вставая.       — Щас будет грязь, — усаживается поровнее Горохова, чувствуя изменение во всеобщем настроении. Поправляет футболку.       — Щас будет мясо! — подтверждает кто-то сбоку.       — Главное, чтоб футболку не порвали, — произносит Аня и на последнем слове не сдерживается, смеётся. Заливисто так, словно колокольчики звенят. Ксюшу раздражает её смех. Он настолько неприятный, что хочется спрятаться от него, отгородиться, всунуть в уши чёртовы беруши, наушники, закрыть ладонями плотно, чтобы ни один звук не зацепился за барабанные перепонки. И посматривает на Милас, мол, как отреагируешь?       Да поняла я твой намёк, Горохова. Куда там!       И слишком запоздало осознаёт, что в мысли о том, что рвать футболку на Гороховой может только Милас, почти нет ничего здорового.       И сквозь приглушённые крики и отрешённые мысли вдруг видит взгляд, направленный чётко в её сторону. Милас старается не замечать его, сделав вид, что привиделось. Подумаешь, мираж. Всякое бывает!       — Ты слышишь это? — напористо вырывается из Горы. — Их чо там, ебёт кто? — и Ксюша поверить не может, что она обращается к ней. Потому что права не имеет с ней разговаривать. Потому что внимания не заслуживает. И этот бесконечный список «потому что» всё тянется, и тянется, и тянется… Ксюша даже не знает, в каком месте стоит поставить точку. Причин уйма, и все из них говорят об одном: Горохова не должна открывать рот в её сторону.       Она и не будет, - зло отмечает про себя Ксюша.       А Горохова стоит почти посредине, привлекает внимание, крутится в центре, как новогодняя звезда. И Ксюша не выдерживает, встаёт вслед за ней, не желая оставаться перед ней сидеть. Они обязаны быть на равных. Она обязана указать Горе на её место.       — Идите сюда-а-а, — кричит Горохова, подзывая новоприбывших. И этот звук разрывает мозг Ксюши, размазывая по стенкам черепа, потому что громко. Слишком громко для человека, который не должен привлекать Ксюшино внимание.       Они выбегают из-за угла, и Ксюша с запозданием выдыхает, замечая белоснежные волосы, огромные глаза, тощую фигуру. Вот, что действительно в её вкусе. Вот, кого стоило бы заметить в первую очередь. Выплывает, словно лебедь, этими аккуратными и бережными шажками, крепко сжимая тонкими пальчиками ткань белой кофточки, накинутой сверху. Ксюша заглядывается, облизывая взглядом фигуру девушки сверху донизу, уделяя внимание каждому сантиметру и прочно вбивая себе его в голову. И пытается следить за ней взглядом. Намеренно отпечатывает себе в память эту картинку, заменяя образ Горы в своём искорёженном, болезненном сознании, решившемся на такую дурость.       Слишком резвая девица подлетает к ней, протягивая кусок, оторванный с фасада.       — Ты, подруга, забери вот эту тину, — нетрезвым голосом начинает она.       — Давай ты со мной не будешь «подруга», — сразу проводит грань Милас, цепляясь за лямки рюкзака в защитном жесте. Отгораживаясь, отстаивая своё личное пространство. — Окей?       До боли в груди хочется курить. И это бьёт едва ли слабее, чем присутствие здесь Гороховой.       Никакой. Блять. Гороховой. Только та симпатичная блондиночка, — уговаривает себя Ксюша.       Губа дёргается от неприязни. Эта девушка раздражает её с первой секунды. И всё равно не перекрывает ощущения, которые вызвали в ней рыжие волосы. Блестящие такие, наверняка мягкие. И эта копия Наташи отскакивает от неё наконец-то, услышав явную угрозу и предупреждение. Вьётся около Гороховой, пьяно хохоча. Ксюша намеренно стоит поодаль, надеясь, что больше никаких знакомств не предвидится. Разве что с той блондинкой. Ксюше вдруг захотелось узнать её имя. И она начала гадать, какое же ей подойдёт. Должно быть что-то нежное, лёгкое, звенящее на языке, пропитывающее его приторной сладостью, вяжущейся с образом. Каково же будет её разочарование…       Кулаки вновь чешутся. И Ксюша подносит один к губам, слегка опаляя его тёплым воздухом.       Хочется посмолить. Вдохнуть в себя побольше дыма, выпустить наружу, сдувая все навеянные образы. Брюнетка всё ещё скачет рядом с Гороховой, а оттого кулаки сжимаются ещё сильнее. Как же хочется ей втащить…       — Алё-ё! Алё-ё, — машет брюнетка руками перед Ксюшиным лицом. А ведь она только решила присесть, присоединяясь к общему сборищу… Не стоило бы.       Взгляд чёрных глаз, прожигающий её насквозь, становится нестерпимым.       Но вместо этого обращает внимание на блондинку, приметившую открытое окно.       Умница, — удовлетворительно хмыкает себе под нос Ксюша, сразу же присоединяясь к действу. Потому что если не она, то Горохова. Если не Горохова, то Милас. И опережает события, залезая вверх по стремянке, карабкаясь к окну, оставляя Гору на том дне, на котором она и должна быть.       Открывает им двери изнутри, уже замечая несущуюся к открывшейся створке Гору. И хочется захлопнуть ту перед её лицом, едва не прижав нос. С грохотом, обрушившим бы стены на голову Ани, погребшим её под руинами здания. Но она сдержанно продолжает хвататься за дверную ручку, как за спасательный круг, и держит её открытой, с подрагивающими челюстями впуская Аню внутрь.       Они бегут занимать койки, и Ксюша торопится тоже, потому что ей нужно держаться от Горы подальше. Никаких разговоров, никаких взглядов, никакой близости. Лишь чистая ненависть, звенящая в безмолвном напряжении между ними. Милас даже не готова считать её своей соперницей. Потому что Горохова даже в подметки ей не годится.       Однако сколько бы она ни бежала от огня, огонь настигает. Сперва в виде дыма. Такого сладкого и манящего, что хочется бежать, пуская пыль, в его сторону. Потому что это запах сигаретного дыма. И Ксюша уже готова отдать душу, лишь бы только запустить себе немножко яда в лёгкие. Всего одного вдоха было бы достаточно. Она идёт, за ним следуя, открывая дверь ванной комнаты, совмещенной с туалетом, и проходит внутрь, замечая девушку, сидящую на окне, притянув ноги к груди.       Рыжие волосы собраны в тугой пучок, и Ксюше хочется спросить, не мешает ли это здраво мыслить, настолько сильно она перетягивает свои шикарные волосы резинкой. И сперва хочется уйти, конечно, но всё-таки тяга к курению побеждает, медленно и неизбежно вытесняя остальные мысли.       — Можно? — без стука проходит она, застав Аню врасплох. Надеется увидеть испуг в её глазах, но замечает лишь тотальное безразличие. Гора даже не меняет позу, лишь нелепо пожимает плечами, стряхивая пепел на подоконник, и закусывает губу, прежде чем сделать очередную тягу.       И Ксюша заходит, прикрывая за собой дверь и оставаясь стоять рядом с дрябленькой, едва держащейся дощечкой, так сильно выпускающей запах наружу. Достаёт из кармана пачку сигарет, выпячивая губу. Быстро чиркает зажигалкой и наконец вдыхает, упоительно долго держа пагубный дым внутри себя.       — Чего там стоишь? Потом не выветрится, — с укором замечает Горохова, но двигаться не спешит, лишь кивает в сторону окна, когда удаётся привлечь Ксюшино внимание.       — И так, и так разит на весь этаж. Ничего не изменится, — отвечает она, делая очередную затяжку. Ещё глубже втягивая воздух, мечтая заменить им всё в своём организме, заполонить все органы, сжечь себя изнутри, прокурить до точки невозврата.       Аня показательно цокает, лениво соскальзывая с подоконника и делая два шага по направлению к Милас. А у Ксюши глаза на лоб лезут от подобного, и она бессознательно отступает.       — Да чо ты шугаешься, подойди уже сама к подоконнику тогда, — в своей манере произносит Аня, подходя к окну и выдыхая. Губы заманчиво раскрываются, выпуская дым, и смыкаются обратно. Гора облизывает их небрежно, рванными мазками скользя по нижней губе.       И Ксюшу несёт. Сдвинув себя с места, она подходит ближе, опираясь на подоконник, ставя на него локти. Чувствует, как Аня слегка поворачивает голову в её сторону, следя за движениями. А Милас лишь курит, наслаждаясь впущенным в лёгкие дымом. Опасно вот так оставаться с Гороховой наедине. Однако сейчас почему-то становится легче. То ли от попеременных тяжек, то ли от того, что Гора наконец молчит, иногда синхронизируясь с Милас. Её голая кожа касается локтя Ксюши, и этот контакт заставляет её вздрогнуть и отстраниться.       Гора хмурится, но ничего не говорит. Лишь тушит сигарету спокойно, отточенными движениями и отходит к двери.       — Ты там форточку закрой, когда закончишь, и убери это всё, — кивает она на пепел, невзрачной пылью осевший на подоконнике.       И дверь закрывается.       А Ксюша всё ещё пытается надышаться. И больше ни одна тяжка не спасает её от угнетающе скребущихся в душе когтей.       А внизу творится полный беспорядок. Все пьют, провожают пожелавшую уйти ученицу и смеются. И такой гам стоит, что Ксюшу потряхивает. Она бы рада последовать примеру уехавшей, однако Аня Горохова тянет её своими трясущимися руками назад, намекая, что Милас ещё предстоит многое доказать на этом проекте. Прежде всего самой себе.       Потому что Ксюша не любит пустые слова. Если она сказала, что все остальные не стоят здесь и её мизинца, значит она докажет это, чтобы вся страна увидела, что вся собранная здесь помойка — не её уровень.

***

      Снова пытается заставить себя сосредоточиться на Барби, но та, словно замечая внимание Милас, льнёт к появившемуся дворецкому. И это больно бьёт по самолюбию, потому что ну а чем она хуже?       Кен, принц её замка? Да кто угодно, блондиночка, только помоги мне выбраться из этого болота.       Горохова не сторонится Милас. Это Ксюша уже заметила. Не боится притянуть поближе к подоконнику, едва не пачкая грязными руками, — один Бог знает, как тяжело Ксении далось увернуться от этих нежеланных прикосновений, — встаёт так близко, чтобы прочитать письмо, написанное на английском.       Ну ты-то куда, Горохова? Ты же ни слова не поймёшь, блять.       Ксюша отходит как можно дальше, крепко цепляясь за спинку кованого стула.       А потом приходит время готовиться ко сну. Ксюше до смерти хочется почистить зубы, но зайдя в ванную, она видит там Горохову, плескающую воду на своё лицо. Мелкие капли проливаются обратно из-за дрожи в руках, и Ксюша, не дав себе времени передумать, забивает и на чистку зубов, и на Горохову. Завтра, всё завтра.       Однако и тут отключиться от мыслей и уснуть не удаётся, потому что Барби, — Милас не претит называть её Аней, как она позже выяснила, — устраивает истерику. Печётся за волосы, голосит и скулит на все лады, что ей их отрежут. И Ксюша в бешенстве настолько, что уже даже переубеждать не хочется. Потому что если прямо сейчас она не закроет свой рот, Ксюша самолично возьмётся за ножницы. А истерика не утихает, как и ехидный смех Горы. Её неровные зубы то и дело появляются из-за губ, она упирается щекой на ладонь, следя за происходящим, и насмешливо глядит.       И у Ксюши уже терпение на исходе, потому что ну сколько можно-то?       А потом в комнату заходит спасение. На первый взгляд.       Рыжие волосы, милое, ещё не полностью повзрослевшее лицо. Молодое, юное, округлое. И Ксюша цепляется за этот рыжий, словно за последнюю соломинку. Однако голосок слишком милый, вовсе не прокуренный, да и хрупкая она.       Глаза голубые, почти ангельские. Так наивно смотрящие на мир, что Ксюше становится тошно.       Сестра победительницы. Чёртовы лавры уже будто ей достались. И Ксюша сжимает скулы, находя в ней новую конкурентку. И единственную, — напоминает себе Милас.       — Сколько тебе лет? — выкрикивает кто-то из постели.       — Шестнадцать, — отвечает малая.       И Ксюша тяжело выдыхает, прикладывая прохладную руку к разгоряченному лбу. Шестнадцать… Милас разглядывает её повнимательнее, пытаясь найти то, что привлечет. И видит. Замечает тех чертей, которые сидят и в ней самой. Или себя убеждает в том, что заметила.       И с этими мыслями наконец засыпает, даря себе крохотную надежду.       А с утра всё начинается заново. Они спускаются, чтобы померить форму, и теперь перед её глазами два ярких огонька. Однако Ксюша старается не сравнивать их, упорно выбирая не тот, что больше нравится.       А форма красная, и в голове уже единственный образ, облачённый в эту яркую ткань. Такую же яркую, как волосы обладательницы. И Ксюша делает всё, чтобы замылить первое пришедшее в голову лицо и подрисовать маркером другие очертания. Она зациклится на Ковалёвой — и дело с концом. Всё пройдёт как по маслу. Ведь её так рыжий привлёк, верно?       Вылавливает глазами пучок, собираясь с мыслями. Да, Ковалёва — то, что ей нужно.

***

      Их ведут на испытание. Ксюша удивляется, завидев здание библиотеки. И мысленно помечает, что сейчас их будут проверять на эрудицию, надеясь всей душой, что Горохова провалит это испытание. Чтобы выгнали, чтобы уехала подальше отсюда и не мозолила глаза.       А Аня вновь вырывается вперёд, заходя первой.       Давай, опозорься там, детка, — желает ей Ксюша мысленно.       Ксюша же заходит в зал даже не второй. И удивляется, завидев Горохову в слезах, ещё больше изумляясь, когда замечает странные эмоции, отзывающиеся на эти слёзы, в самой себе. Чёртова Горохова.       А библиотекарь протягивает ей книгу, и Ксюша тут же заглядывается на название. «Ксения Милас Нарцисс»       И уже не волнует никакая Аня Горохова. Потому что Ксюша наконец вспоминает, что из себя представляет. Чувствует, как сжимается всё внутри, когда открывает на первой странице, начиная читать. Как расплываются строчки перед глазами из-за наплыва слёз. Потому что эта книга о ней. Потому что она вновь погружается в воспоминания многолетней давности.       И книга вся словно по шраму проходится. По еле зажившим краям, по этой тонкой корочке, распарывая заново. А где-то перед ней, чуть левее, сидит Горохова. И тоже уже сама не своя. Белая, как простыня, зажатая, словно маленький напуганный ребенок. И вся дрожит, перебирая пряди волос, едва не вырывая их с корнем.       И Ксюша жмурится, дочитывая последние строки.       А потом зависает на неопределенное время, потому что эмоций слишком много. И из-под этой каменной толстенной стены они уже прорываются, пытаясь снести её напрочь. Разобрать по кускам, смыть хлынувшим потоком. А Ксюша не даёт, держится упорно, хоть и слёзы бегут по щекам. Она смахивает их, как что-то постыдное, и ловит взгляд Ани, направленный в её сторону.       Не смотри, не делай ещё хуже.       И закрывается ещё сильнее.       Потому что больно невыносимо.       Пересекаются сразу после испытания. Снова в туалете. Снова за сигаретой. Ксюша, избегая прикосновений, встаёт полубоком, не желая даже краем пиджака коснуться девушки. А Аня и не говорит ничего. Лишь сжимает нервно губами сигарету и втягивает в себя очередную порцию дыма, выдыхая в безоблачное небо. Руки её подрагивают. И Ксюша уже не уверена, что из-за ломки, настолько Горохова кажется потерянной.       И, как и в прошлый раз, Горохова снова тушит сигарету первой, оставляя Милас за спиной и хлопая дверью, не говоря ни слова.

***

      А утром их будят люди в больничных халатах, тащат по скорым, увозя куда-то. И замечает Ксюша Горохову уже только в больнице. В чёрном топике, в уродских шортах. Проходится взглядом по её фигуре, чтобы знать наверняка, что Горохова полностью не в её вкусе. Она не худая, живот не плоский, огромные ляжки и покатые плечи. Осанка неровная. И Ксюша хмыкает, понимая, что да, не в её. Ксюше нравятся худенькие и хрупкие, с тонкими пальчиками, кистями и запястьями, чтобы легче было к изголовью кровати прижать, вместив в одной своей руке. Грудь нравится маленькая и аккуратная, а не как у Гороховой, что довольна объемна и держится, кажется, одним лишь топиком. Живот любит впалый, чтобы втягивался ещё больше, когда она проходится по нему губами. Всё в Гороховой Ксюшу не устраивало. И она с облегчением выдохнула, проходя внутрь.       Люди в халатах заявили о медицинском осмотре, раздав им анкеты, и Ксюша скептически оглядела её, пробежавшись по строчкам. Ксюша садится на диван, сжимая в руках анкету. Аня, сжавшись в комок, сидит рядом, сложив руки и опустив на них голову. Всё ещё потерянная, всё ещё не здесь, не с ними.       Назревает конфликт, двое из них уходят, отказываясь проходить испытание, а Горохова снова в пекло лезет, высказывая своё мнение. И это тоже бесит до дрожи.       — Ну, в смысле, она говорит: «Я воспитанная», и тут же рассказывает, как её три мужика ебали. Ну, в смысле, где воспитание? — заходится она пламенной речью под боком, а Милас лишь неуверенно косится на неё, разглядывая больше подошву своей обуви, чем уделяя внимание речи. Помолчи, Ань.       — Может, воспитанные мужики её ебали! — восклицает Зарина, и Милас заходится показательным смехом, скрывая за ним всё остальное.       Послушно сдаёт кровь, не понимает, зачем им вырывают ресницы, но послушно выполняет всё, что сказано.       Аня всё ещё почему-то находится в опасной близости. Постоянно рядом, постоянно под боком. И это уже начинает напрягать Ксюшу. Что ж ей как маслом намазано?       Неужели думает, что после пары молчаливых перекуров они уже друзья закадычные? Ксюша закатывает глаза от дикости данной ситуации.       На психологии наконец удаётся отвязаться. Садятся по разные стороны от психолога, и Ксюша заранее себе обещает, что не будет слушать ничего из того, что Аня готова рассказать. Ей бы сперва со своими проблемами разобраться, а не в чужие лезть с головой.       Да и когда ей вообще чужие проблемы были интересны?       — Мы сегодня будем говорить о боли вашего детства, — монотонным хрипловатым голосом вещает психолог. И Ксюша на мгновение зависает, понимая, что не хочет ни с кем этим делиться. Молится, чтобы очередь не дошла.       Однако чем больше слушает историй, — одна хуже другой, — тем больше понимает, что хочет заглушить эти чужие голоса своим собственным.       И когда это наконец заканчивается, Ксюша с огромным желанием перешагивает через горящую линию, мечтая оставить позади всё, что услышала. Всё, что не хотела слышать. Потому что трудно оставаться равнодушным, когда осознаешь величину проблем, однако Ксюша сможет. Ксюша обязана оставаться в стороне. Это не её собачье дело.

***

      Первым делом, когда они заходят в помещение, Ксюша видит аккуратно выставленные в рядок каблуки, и уже заранее раскрывает глаза, хватаясь рукой за лицо.       — Не-е-ет, блять, — тянет она.       Ну где Милас, а где туфли? Пусть благодарят Бога, что она юбку надела, в самом деле. И эти туфли кажутся Ксюше какой-то изощрённой пыткой, похлеще Гороховой, снова устроившейся под её боком.       Аня выглядит потерянной. В очередной раз. Смотрит на эти туфли, крепко сжимая их в руках, кидая себе под ноги.       — Я хочу уйти просто отсюда, — возмущённым тоном довольно тихо для её громкого голоса произносит Гора, переступая с ноги на ногу. Пучок болтается, следуя за движениями её головы, а Милас так выводят её фразы, вызванные привлечь внимание, этот обиженный на весь мир тон голоса, это насупленное лицо, что крышу просто срывает.       И уже ни одна сигарета не способна удержать её на плаву.       — Чо такая нервная? Истеричка, реально, — бросает ей Милас, замечая, как оборачивается к ней Горохова, скользя ненавидящим взглядом по фигуре, прожигая глазами насквозь. Потому что действительно нервная, уже который день. Потому что правда истеричка. И Ксюше этим на нервы действует. Ведь Ксюша не может не замечать перепадов её настроения.       — Ну, я хочу уйти, тебе чо, не нравится чо-то? — заводится с пол-оборота, как всегда. Милас безумно нравится эта черта в ней. И она заглядывается на пламя, которое сама разожгла в глазах Гороховой, и мечтает, чтобы то полыхало вечно.       — Ты находишься в одном коллективе, — говорит ей Милас.       — Мне похуй, веришь, нет? — оборачивается она снова. Спина вновь сгорблена, тон угрожающе-предупреждающий, словно ещё слово — и кинется вперёд, пытаясь сбить всю спесь.       А Ксюша только этого и ждёт.       — Так ебашь отсюда нахуй, — сверкает глазами в сторону Горы она.       — В смысле?! Ты мне будешь указывать, что ли? Иди нахуй просто, ясно тебе? — последний раз скалит зубы, огрызаясь, едва не плюясь ядом в сторону Ксюши, и отходит за спину Костиной, у которой вечный бардак на голове.       Ещё активнее, чем прежде, работает челюстями, жуя то ли жвачку, то ли собственный язык. А атмосфера всё ещё раскалённая и в воздухе рябит так, что искры из глаз летят.       А Горохова всё никак не успокаивается, кидается теперь уже на блондинку, не зная, куда деть неизрасходованную после Ксюши агрессию. И только чужая рука останавливает её, надавливая на грудь и возвращая обратно, пока Барби стоит и мило улыбается, сверкая большими чёрными глазами.       И Ксюша нахально улыбается, накидывая Барби ещё одно очко заочно.       Но ещё больше захватывает дыхание, уже добавляя очко в копилку Гороховой, когда она всё-таки надевает каблуки, становясь на несколько сантиметров выше. Ноги вытягиваются и уже становятся менее похожими на сардельки, пусть и синяки на ногах портят молочно-белую кожу.       — Мне кажется, я щас упаду, — беззащитным голосом отчитывается перед преподавателем Горохова, и Ксюша мысленно хихикает, наблюдая за её забавной походкой. Такой неуверенной, такой еле движущейся. Горохова выглядит уязвимо. Не как в первый день их знакомства, не как во время драки или перепалок. Видно, как ей некомфортно, как хочется зажаться и уже больше никогда не выходить из убежища.       Ксюша понимает её. Сама такого же мнения об этих каблуках. Только вот никогда ей в этом не признается.       А потом проходит Барби. И Ксюша сосредотачивается на её ногах. Красивых, стройных, подтянутых. Тех, что абсолютно и полностью в её вкусе, тех, что могут оказаться в её постели. Те, на которые она действительно способна повестись. Длинные, аккуратные. Красивые.       — Одеть платья, да? — с упоительно саркастическим удовольствием тянет Гора. И Ксюша матерится будь здоров и присаживается на корточки. Потому что это издевательство. Какие каблуки, какие платья, мать твою?       Ксюшу одевают в розовое платье. Симпатичное, но не то, что надо. Длинный разрез, тянущийся от самого бедра, открывает взгляду тонкую ножку, обутую в туфли на каблуке. И Ксюша смотрит на себя и понимает, что это пиздец. Полный.       Но ещё больший пиздец, когда она видит Горохову в такого же цвета платье. Розовый, как тот пеньюар. И Ксюша мотает головой, понимая, что ей не идёт. Ни это розовое блядское платье, ни каблуки. Горохова выглядит в этом всём отвратительно. Хуже некуда.       Разочарование растекается по её языку, заставляя захлебнуться и откашляться. Она ненавидит Горохову, ненавидит её тело, её огненно-рыжие волосы, сгорбленную осанку, походку, как у гопника, резкие фразы, толчками вылетающие изо рта. Всю её. От корней волос до тех самых каблуков, которых Аня так боялась.       Очередное испытание.       Накрытый фуршет, незнакомые лица. Ксюша неуверенно спускается к ним.       Они встают за стол вместе с гостями, надеясь напиться до беспамятства на этой организованной вечеринке, — ну, или что там намечается?       — Мальчик, а тебя как зовут? — вдруг раздаётся голос Гороховой недалеко.       — Данила.       — Классное имя, да, — тянет Гора. И Ксюша задыхается от возмущения, надувая губы и проходясь языком по внутренней стороне щеки.       Имя классное… Данила? Обычное имя. Самое дерьмовое, что можно выбрать для ребенка. Таких имен, как у него, вагон и маленькая тележка. У неё вот, у Ксюши, таких знакомых Данилов миллион.       Ведёт бровью, отворачиваясь.       И парень ещё такой смазливый. Совсем молодой, глядишь — даже восемнадцати нет. Она качает головой слегка из стороны в сторону, понимая, что, может, Горохову именно на таких и тянет. На помладше. Ей ведь всего восемнадцать самой…       И сгорает внутренне от своих же домыслов.       А потом приходит наконец преподаватель, объясняя им смысл задания. И Ксюша смеётся над нелепостью. Дефиле по фуршетному столу? Хмыкает ехидно. Ахуеть придумали, конечно. А в голове тысяча и один мат.       — Только не в лицо, пожалуйста, — обращается к гостям Гора, узнав, что им будут препятствовать на протяжении задания. — В лицо не надо, — Ксюша не удерживается и оглядывает её, кидая беглый взгляд на бледную кожу ключиц.       Неужто так печешься за лицо, Горохова? По драке было незаметно.       — Сейчас я вам продемонстрирую, как это будет выглядеть, — говорит преподаватель, уже забираясь на стул. А у Ксюши глаза на лоб лезут от происходящего. Куда она попала, чёрт возьми?       И Милас вызывается быть первой. Потому что черт бы побрал эту Горохову, это уже дело принципа. Она будет лезть вперед, потому что является той, кто заслужил. Не Горохова, не вечно шутящая Зарина, не Барби, так замечательно передвигающаяся на каблуках. Только она, Ксения Милас.       Придерживает слегка ткань платья, начиная движение. Проходит, замедляясь на трудных участках, а когда спускается со стола, видит, как Аня неуверенно хлопает её выступлению.       И Милас не может не отметить в ответ, что Горохова проходит испытание более, чем на ура. И сгорает в тихой ненависти к себе, потому что ей нравится эта ещё слегка неуверенная, но уже более раскрепощенная походка Ани.       Не успевают они снять каблуки, как заходит гувернантка. Мадам Жюли? Жюльен? Она бросает взгляд в сторону Гороховой, видя, как та усмехается с её шутки, скрывая улыбку под ладошкой, прислонённой ко рту.       Предстоящий бал погружает Ксюшу в подавленное состояние, особенно когда их гувернантка вдруг упоминает кавалеров. Ксюша хмурится и не понимает, зачем они ей нужны. Так уж вышло, что Ксюша далеко не по кавалерам.       Однако, несмотря на то, что Ксюше не хотелось, она держит себя в руках и даже вызывается забить гвоздь, чтобы повесить свод правил. При этом замечая взгляд черных глаз, направленный из-под очков, а оттого ещё более прожигающий, забивающий гвоздь чётко в её позвоночник. И она знает, кто так старательно справляется с этой задачей, оборачиваясь и замечая, как Аня сверкает глазами, тут же сосредотачивая внимание на Зарине, зачитывающей правила. И Ксюша чуть усмехается, вальяжной походкой приближаясь к Зарине и становясь за её спиной, заглядывая в правила. Чувствует, как взгляд Гороховой ещё настойчивее закрепляется на Зарине, и фыркает сдавленно.       Драка, взявшаяся из неоткуда, заставляет прекратить их непонятные даже для себя игры. Гора, вызвавшись никому нахрен не сдавшимся добровольцем, тут же бежит разнимать. Барби несёт полную чушь, вызывая конфликты, Анжелика злится, и у Ксюши снова ощутимо чешутся кулаки. Хочется поучаствовать и внести свою лепту.       — С этого дня у вас специальное задание от меня, — злится мадам Жюли. Тон сугубо отчитывающий, глаза сверкают. И Ксюше уже не нравится это задание. Заочно. — Первое штрафное, так называемое, — продолжает она. — Исключительно называть на «вы» друг друга и исключительно вежливо.       Ксюша, не удержавшись, поворачивается к Горе, улавливая, как та закатывает глаза, скептически хмыкая.       А потом мадам Жюли уходит, и Ксюшу дико тянет.       — Что-то она мне не нравится, — подходит, стоя в опасной близости к Гороховой. делает вид, что обращается не к ней, а к Зарине, стоящей рядом, однако всё равно проскальзывает взглядом по неусыпно бдящим карим глазами.       — Мне тоже ваще она не нравится, — откликается Горохова, слабо выражено картавя. Упаси Господи…       Они не успевают сказать и пары слов, как Анжелика налетает на Барби со спины, продолжая несостоявшуюся из-за гувернантки драку. И Милас пытается как-то разнять её, однако потом сдаётся, видя, что этим же занимаются и другие. Справятся. Обойдутся без её помощи.       Орут друг на друга, как мартовские коты. Барби снова собирает вещи в истерике, поругавшись абсолютно со всеми. И Милас сбрасывает Барби со счетов. Потому что ну нахуй ей такое надо? Плохая замена Гороховой. Очень плохая. Ксюша и сама не понимает, за что так вынужденно зацепилась. И для чего.       А бал уже на подходе. И это действует на нервы.       Им предлагают помощь специалистов, и все летят туда. Каким чудом Гороховой удаётся занять магический стул первой — Ксюша не знает, однако отходит покурить, зная, что сейчас её никто не побеспокоит в туалете. Все красятся и заняты, и до Милас дела никому нет.       А когда возвращается, красятся уже Зарина с Костиной. И Ксюша усмехается и нервничает, видя, во что превращается Зарина, а потом переводит взгляд налево, чтобы словить такой же смешок, застывший на пухлых губах, и застывает, так и замерев с открытым ртом, когда видит Горохову с макияжем. Впервые.       Хлопает глазами пару раз, чтобы привыкнуть. А Аня, словно намеренно, как-то улыбается заманчиво, едва растягивая губы, мягко так, льстиво, обманчиво бархатно. Но Милас догадывается, что об эти губы можно порезаться, как о бритву. И с торопливостью отводит взгляд, пытаясь сморгнуть образ Горы, застывший на обратной стороне век чёткой картинкой.       А губы эти красные, выделяющиеся всё ещё маячат в сознании. И волосы, в локоны закрученные. И Ксюша хочет курить снова. В одиночестве. Однако идёт выбирать платье для вечера. Аня выглядит напряжённой всё то время, что красят Милас. Сидит, молчаливо смотря в одну точку, и молчит, ни капли не вливаясь во всеобщее веселье.       Ксюша старается не акцентировать внимание на Горе, однако чёрное платье с какими-то блестящими вкраплениями притягивает взгляд раз за разом, а когда Барби начинает спорить с Гороховой, у Ксюши и вовсе срывает крышу, и она уже не скрываясь рассматривает все изгибы. Открытые плечи, струящиеся по ним рыжие локоны, красные губы, тени, густые чёрные ресницы, сверкающие карие глаза. И плавится-плавится-плавится.       А потом они решают сменить образ ещё раз. И Ксюша теряется, осознавая разительный контраст между рыжими волосами и голубым платьем. Но ещё хуже то, что бал уже ожидает их. И всё благоговение от Аниного образа за секунду стирается, превращаясь в пепел, когда она видит мужчин во фраках. Видит, как Гора поправляет волосы, нервничая. Как старается выглядеть хорошо. И кожа становится гусиной, покрываясь мурашками.       Потому что Милас опять слишком много взяла на себя.       Конечно, Гора выглядит так прелестно не для неё. Старается выглядеть хорошо не для неё. И глаза её карие привлекательно сверкают отнюдь не в её сторону. И она поникает, пока Горохова плывёт в своём платье, как лебедь, собирая всю грязь уличного камня на подол.       Аня ярко улыбается и заливает в себя стакан шампанского. Они все вместе собираются около одного кавалера. Зарина ради своих интересов притворяется глухой под дружный хохот девочек, и Ксюша с удовольствием поддерживает его, всё так же метая взгляды в сторону Ани, переводящей этому мужчине с выдуманного языка Зарины всякую чушь.       А Ксюша слышит лишь её голос, заливающийся в её ушную раковину подобно мёду. И уже ни капли не смущает картавость и грубые интонации. Только платье сверкает, туманя глаз, пока Аня охотно переводит каждую «фразу» Зарины, словно ей комфортно быть рядом с этим мужчиной, ловить его внимание, разговаривать, смеяться, шутить.       И Ксюша сгорает.       И находит себе другого кавалера, оставаясь с ним на протяжении вечера. Стоит с ним в опасной близости, не смея смотреть на то, как ластится к кому-то другому Горохова. И всё же не сдерживается, кидая незаметные взгляды из-под опущенных век. А она уже стоит в накинутом на хрупкие плечи пиджаке. Чужом пиджаке. Мужском. И Ксюшу выворачивает наизнанку.       В какой-то момент вечера Ксюша не выдерживает и уходит. Переодеться. А заодно и выкурить очередную сигарету. Находясь здесь, она стала курить втрое чаще. И это не может не волновать. Скуривает постепенно, никуда не торопясь, оборачиваясь на каждый скрип и слыша громкую музыку, доносящуюся со двора. Басами пробирающуюся под кожу и разрезающую мягкую ткань.       А потом переодевается в комфортную одежду, меняя это надоевшее платье.       И пусть.       Скидывает его на кровать и спускается вниз, надеясь, что её не успели потерять.       А когда градус повышается, и кто-то запрыгивает в бассейн, Ксюша понимает, что ей донельзя жарко. Настолько, что уже ткань одежды прилипает к груди, и она снимает её, отлепляя от кожи, под которой разгорается пожар, и ныряет вслед за девочками, отрезвляясь.       Барби скачет по двору в одних трусах, а Ксюша ловит себя на мысли, что даже не оглядела ни разу её фигуру взглядом. Потому что не интересует. Потому что не то.       И курить снова хочется до ужаса. Потому что то стоит с чужим пиджаком на плечах в стороне и наблюдает за всеми бдительно, сравнивая Милас с землей.       А Барби тем временем совсем улетает в небытие. И ведёт себя жутко неприлично: её утаскивают в дом на плече, но в следующие минуты она уже скатывается с перил, едва не падая. И её снова уносят, пытаясь уложить спать.       Надоедает.       Ксюша, не думая, прощается со своим кавалером.       — Устала я, спать хочу, утомилась, — произносит она, уперев руки в колени. — Вечеринка закончилась, всё, спать. Всё. Пока-пока, — прощается, принимая поцелуй в щёку. Хочется стереть его с кожи, потому что это не те губы. И красной помадой они не намазаны.       И Ксюша поскорее идёт в дом. И не спать ей хочется, а сигарету очередную выкурить.       А в комнате не то что не покурить — не прилечь. Потому что Барби несёт, и она вновь закатывает истерику. Ксюша сталкивается со взглядом Горы прямо на пороге. Всё те же красные губы, всё те же карие глаза. И накинутый на плечи пиджак. Бережно хранимый будто. И Милас поджимает губы, обходя Аню стороной.       И, оставляя девочек разбираться с пьяными истериками Рапунцель, всё же, устав бороться с пагубной привычкой, идёт к открытому окну, подкуривая и вдыхая горький дым. Он распространяется по лёгким с бешеной скоростью, даря блаженное успокоение, и Ксюша наконец выдыхает. Докуривает, выбрасывает бычок под окна, предварительно затушив, и выходит.       А там полный хаос. И Барби ломится в туалет.       А понимая, в каком состоянии девушка находится, Милас запоздало вспоминает: окно-то, блять, она оставила открытым. И судорожно предупреждает остальных, ловя с укором смотрящие карие глаза на себе. Горохова прекрасно знает, что Ксюша там делала. Понимает. И молчит, поджимая красные губки, пока Барби, едва не сиганувшую с окна, ловят за шкирку и втаскивают обратно.       Зарина психует и заламывает ей руки, перематывая тканью. Барби психует и орёт всякую чушь, а Милас лишь по привычке переглядывается с Аней с загадочной улыбкой, закрепленной на губах. Надо искоренять. Надо переставать смотреть на неё так часто.       Надо.

***

      На этот раз убеждает себя держаться подальше. На этот раз точно. Потому что если не сейчас, то уже никогда. И садятся по разные концы. Настолько далеко друг от друга, что дышать сложно.       Сейчас должны получить серебряную брошь. И Милас нужно это. До ломки, до трясучки, до скрипа зубов. А Аня — лишь препятствие. Чертовски несвоевременное. Абсолютно больное и нездоровое. И Милас отчаянно благодарит себя за то, что отсела подальше. Потому что вот, зачем она здесь. Сперва серебряная брошь, затем золотая. И никакая Аня Горохова не посмеет помешать её планам.       Милас просто перешагнет через неё. Сделает это и забудет, как страшный сон.       — Вы знаете, девушки, мы еще никогда не делали таких церемоний. Мы хотим, чтобы вы научились говорить о себе. Сегодня вы сами будете себя оценивать. Как хорошее, так и плохое, — говорит Лаура Альбертовна. Её прямая осанка заставляет и Ксюшу расправить плечи, а потом обдумать.       Её существенный, просто огроменный минус за эту неделю — лишь Анна Горохова, поселившаяся в голове, подобно опухоли.       — Ксения Милас, — обращается Лаура.       И Ксюшу начинает штормить. Нога трясётся непроизвольно, и она скребёт ногти, отдирая заусенцы.       — Ну, я думаю, что мой промах был, начиная с…       Анны Гороховой, — насмехаясь, подкидывает разум.       — Нахождения на балу, когда я… спустя какое-то время, крайне непродолжительное, поднялась наверх, в спальню и… сняла платье, потому что для меня это было моё какое-то внутреннее отрицание.       Разумеется… Дело ведь только в платье.       А потом приходит время зачитать кодекс. И Горохова снова опережает её.       — Настоящая леди имеет доброе сердце и всегда поможет… — неприятная пауза режет слух, — нуждающимся. — Договаривает наконец Ксюша.       И когда наконец доходит очередь до Милас получить брошь, нервы сдают окончательно. Слёзы накатываются на глаза, когда она понимает, что не выдерживает. Что это всё когда-нибудь окончательно затянет её в свою воронку. А Лаура успокаивает её, поглаживая по голове, шепча что-то на ухо. Ксения едва разбирает, что именно, продолжая тихонько всхлипывать. К горлу подкатывает всё, что накопилось, заставляя задыхаться. Поднимает глаза к небу, присаживаясь на своё место, стараясь загнать их обратно, но эмоции берут вверх.       И все взгляды из-за этого прикованы к ней.       Её в том числе.       И это добивает. Искушает, ломает. Заставляет нырнуть в омут с головой.       — На этой неделе особенно нас порадовали достижения и успехи… Анны Костиной, а также… — и эти паузы, которые Лаура намеренно делает, чтобы выдержать интригу, сводят с ума. Назови моё имя, назови. Ксюша не выдержит, если её обойдут. Просто сердце остановится. — Анны Гороховой.       И это как взрыв атомного реактора. Ксюша ёжится, отводя взгляд, не смея смотреть, как синий бантик достаётся ей. Хочется закричать: «Хватит, перестаньте». Но от этого Аня не перестанет её обгонять, превосходить, унижать одним лишь своим присутствием. И то, как Аня благодарит, пожимая руку Лауре, рвёт крышу и нутро.       И если Ксюша готова смириться со званием лучшей ученицы, присужденного Костиной, которую Милас даже не воспринимает как конкурентку, то мириться с тем, что Горохова в очередной раз утерла ей нос, она не намерена.       И она летит в комнату, судорожно дрожащими пальцами доставая пачку из кармана брюк.       Всего несколько затяжек — и её наконец отпускает.       Выпускает дым из лёгких, снова вдыхает, и ей кажется, что она задыхается в собственной слабости. Горохова делает её жалкой, и за это она ненавидит её.       Ксюша ненавидит Анну Горохову.