Сквозь ладони

      Ксюша уже не спала, пока в обеих комнатах раздавалось сонное сопение вперемешку с бормотанием, а головы со спутанными волосами покоились на подушках. Ксюша едва успела закурить сигарету, когда прозвенел звонок их гиперсовременного телефонного аппарата, и Ксюша, прислушавшись к движениям в сонном царстве, поморщилась, высунув сигарету из зажатых губ и кинув её на подоконник, затушив об него и оставив тем самым косую тёмную линию. Подойдя к телефону, Ксюша взяла его в руки, поднося к уху, замечая, как Дина, урвавшая момент, чтобы помыть с утра голову, подходит к ней, становясь рядом.       — Алё-алёшеньки? — произнесла уже в трубку Ксюша, слыша на том конце французское приветствие. — О-о, Жюлье-ен, — понизив голос, повернулась она к остальным, прикрывая динамик рукой.       — Спускайтесь вниз, — настойчиво позвала их мадам Жюли. — Сегодня утром предстоит волнующее событие, и вы — его главные участницы.       — Девочки, спускаемся, — обернулась на спящих пацанок Ксюша, задерживая взгляд на рыжих волосах Гороховой. Прошла по комнате, намеренно дёргая спящих за ноги, игнорируя присутствие Горы, которая, казалось, и не собиралась вылезать из-под тёплого одеяла, завернувшись в него с головой.       Зайдя в комнату, Ксюша накинула рубашку, застегнув пуговицы на ярко-красной жилетке и поправив такого же цвета юбку, и пошла вниз. Зал, в который они вошли, ослепил её своей белизной, и она внутренне отшатнулась, как олень от света фар мчащейся на него машины, и прошла мимо, хороня внутри порхающий и бьющийся о рёбра страх, потому что на вешалках висели свадебные белые платья. Ксюша даже боялась делать предположения. Горохова выглядела не менее поражённой, но всё же, пройдя вдоль стройного ряда, коснулась ткани кончиками пальцев, и Ксюша молчаливо поджала губы, упирая руки в бока.       — Кого замуж-то выдаём, блять? — задала интересующий всех вопрос Анжелика, пока в животе у Ксюши затягивалось непонятное чувство, отдающее горечью поражения.       Напевая весёлую песню, Горохова щёлкала пальцами, щурясь, как новорождённый котёнок, чтобы после последовать за всеми остальными, ощупывая платья, оглядывая их, перебирая, словно волнующаяся перед свадьбой невеста. И Ксюша перевела режущий без ножа взгляд, сверля им затылок Ани, перебирающей платья. Тебе-то куда, Горохова? Успеется ещё.       Но ни одна грубая фраза не могла перебить затаившееся предчувствие чего-то нехорошего, выталкивающее все остальные эмоции из грудной клетки. Потому что Ксюша волновалась. Волновалась, что Горохова наденет это платье. Наденет не для неё, а для кого-то другого, встанет с ним под ручку у алтаря, произнося клятвы о вечной любви, а потом отправится в медовый месяц, чтобы скрепить брак горящей между ними похотью. И Ксюшу воротило от этого.       Потому что, несмотря на все их поцелуи, украденные по счастливой случайности и количеству алкоголя в организме, Ксюша всё ещё не знала, было ли это для Ани большим, чем простым захватывающим опытом, кружащим голову и не считающимся чем-то зазорным. Было ли это попыткой испробовать нечто новое, ныне неизведанное? Или Аня действительно предпочитала мужчинам женщин?       Решив не мучить себя утомляющими мыслями, Ксюша подошла ближе, начиная перебирать платья, пачкая их своей непонятной горечью, мажа почерневшими мыслями по ним, блуждая потерянным взглядом.       — Давайте, какое самое большое вам будет, мне отдаёте, — махнула рукой на сие действо Зарина. — Для жирных там есть?       — О, сиськи большие! — отдёрнула ткань в сторону Милас, всматриваясь в бюст платья.       — Где сиськи большие? — тут же оживилась Зарина.       — Белое которое самое, — учтиво подсказала Аня.       И с той же непревзойдённой вежливостью поспешила на помощь Зарине, когда у той возникли проблемы с переодеванием. Она, словно наряженная наполовину ёлка, стояла посреди зала в одном лифчике, свисающем к низу платью, застрявшему посредине, подняв руки вверх, пока Горохова вилась вокруг неё, пытаясь либо достать её из этой мишуры, либо запаковать обратно. Ксюша же нашла себе занятие получше, когда Дина осторожно постучала её по плечу, попросив помощи с застёжкой, размещенной на спине. И Ксюша оказала ей эту помощь, затягивая покрепче шнуровку, словно отыгрываясь на ней за все свои несчастья. А когда та затянулась настолько туго, что Дина приоткрыла рот, чтобы выдохнуть, Ксюша наконец успокоилась, отходя от неё в сторону и замечая взгляд Горы, мельком скользнувший по ней, пока та помогала Зарине.       — Заринка, это вот это для тебя походу, — утянула с вешалки платье Ксюша, отказавшись от помощи Дины, любезно предложенной ей взамен.       Аня прошла мимо неё, моргнув, словно в замедленной съемке, и этот момент в расширенных зрачках Милас растянулся на века, наблюдая, как трепещут её ресницы, как подрагивают веки, когда та отворачивается от неё. И эта неземная красота, выведенная чёткими штрихами по её ключицам, опускающаяся в ложбинку между грудей, удерживаемых лифом платья, длинная бледная шея, на которой хотелось оставить свой узор, и блядские рыжие волосы сводили Ксюшу с ума, погружая в ад.       Дворецкий миновал их столпотворение, кинув на столик пачку пригласительных. И Ксюша неуверенно перевела взгляд с её платья, туманящего взор, на стопку бумаг, больше похожих на праздничные открытки.       — Чо там?       — На свадьбу приглашают, — откликнулась Анжелика, перебирая пригласительные.       — На чью? Хоть бы не на мою, — канючащим тоном отозвалась Зарина, беря один из пригласительных в руки. — Так, Александры-Анастасии… — а потом, видимо, найдя нужную, улыбается от уха до уха нервно, заставляя панику разгораться в груди Ксюши, пока она зачитывает. — Сегодня состоится прекрасное и волнительное событие рождения новой семьи Зарины и Алекса, — отрывает глаза от листочка она, не сдерживая смешка.       И Ксюша нетерпеливо двигается к столику, рассматривая оставшиеся и находя там своё имя, высоко поднимая бровь. Ксении и Игоря, блять.       С лица у Милас слетают все маски, и она судорожно сгибает приглашение в руке, стискивая кулак и зубы, поджимая губы, видя улыбку Гороховой, когда она смотрит в свою карточку, явно не находя там имени Ксюши рядом со своим. А она смеётся вместе со всеми, и едва ли её пугает такой поворот событий.       Ксюша отворачивается, не смея видеть её блядскую улыбку, растянувшуюся по всему лицу, выделяя щёки. Рада, что у тебя всё прекрасно, Горохова. Ксюша же уже готова гореть в аду. Потому что находиться рядом с мужчинами ей противно. Терпеть их объятия, улыбаться фальшиво в лицо, скаля зубы. И ладно, что в её уродской карточке стоит имя Игоря вместо Аниного, но нашли бы хоть девушку. Ксюшу пробирает до дрожи, когда она понимает, что на этом проекте такой исход событий не предусмотрен. Они, мать его, в России, где ей едва ли дадут вставить хоть слово, касающееся её ориентации.       На выходе из дома она ловит Горохову за локоть, уволакивая за собой.       — Ты чего? — дотрагивается до своей шеи она, и Ксюша неосознанно копирует её жест.       И Ксюше так блядски много хочется спросить. Начиная её ориентацией и заканчивая обсуждением того, что между ними в конце концов происходит. Но она упорно молчит, поджимая свои губы и вздрагивая каждый раз, когда Горохова выдыхает.       — Хотела спросить, есть ли у тебя лишняя сигарета? — выдавливает из себя Ксюша сквозь зубы, боясь посмотреть ей в глаза, когда в её собственных отражение всех эмоций.       Аня поднимает брови так высоко, что они почти касаются потолка.       — Сигарета? Типа сейчас? — переспрашивает она, думая, что ослышалась. — Подожди, у тебя же две пачки было, неужели скурила уже всё? — хмурится она.       И Ксюша чешет затылок, вылетая из помещения с тихим:       — Ну, нет так нет, — заставив Аню непонимающе хлопать глазами.       Они выходят, видя семь мужчин и банкетный стол, и Ксюше пиздец как хочется залить в себя весь алкоголь, стоящий на нём, потому что сил смотреть, как Аня пробегается тонкими пальчиками по ткани платья, слегка приподнимая юбку вверх, и опускает глаза стеснительно, больше нет никаких. Да и что уж говорить, Ксюше каждому из них пулю в лоб пустить хочется, лишь бы только Горохова не смотрела на них своим взглядом изучающим, словно серьезно готова выбирать. Милас хочется, чтобы Горохова всегда выбирала её.       Они выстраиваются в ровную шеренгу, и Ксюша даже позволяет себе улыбку нервную выдавить, когда женщина, выступающая в роли регистратора, как Милас поняла, говорит:       — Сегодня для вас тот особенный день. День бракосочетания, — и улыбается во все тридцать два, словно умоляя и ей пулю в лоб пустить.       Ксюша смеется вместе со всеми, когда девочки начинают переглядываться, и неосознанно корпусом вперед подается, чтобы на Аню лишний раз взглянуть: смеется ли она вместе со всеми или нет? Красивая до безумия.       И улыбка медленно потухает, потому что не ей улыбается, не из-за неё.       И Ксюшу трясет от этого.       Горохова взглядом своим скользит орлиным по мужчинам, им улыбающимся, и Ксюше хочется их всех собою заслонить, чтоб смотрела только на неё, чтоб изучала только её, чтобы между ними не стояло этой шеренги мужланов, за которых их замуж выдать собираются.       — Я приглашаю первого жениха, — торжественным тоном объявляет женщина, растягивая губы в улыбке. И Ксюшу подташнивать начинает, потому что ничего хорошего от этой всей церемонии она не ждет, да и вообще еле сдерживает себя, чтобы не проблеваться на том моменте, когда Гороховой придется сказать это «да», навсегда выскользнув из цепкой Ксюшиной хватки.       А Ксюше этот мужчина футболиста её любимого напоминает. И она даже признать готова, что тот симпатичный. Молится, чтобы ей он попался. Потому что если нет, то точно эту волну отвращения не сдержит. Молится-молится-молится, потому что так есть хоть какой-то мизерный шанс отвращение перебороть.       — Девочки, мы приглашаем невесту, — и паузу выдерживает долгую. Ксюша успевает пальцы даже на ногах скрестить, кажется. — Анна Горохова.       А у Ксюши миры рушатся и грудная клетка разрывается, кости кроша на мелкие щепки, в порох их растирая, перемалывая между зубов, под дых давая, в грудной клетке застревая и в ушах звеня. А женщина всё продолжает улыбаться. Чему ты улыбаешься, блядина? Ксюша не может улыбнуться даже, не может за маску обратно потянуть, чтоб та на место встала, зубами только скрипит от ревности. Из-за того, что Горохова и сама от неё сбежала, и забрала то, что по праву Ксюше должно было достаться.       Брови приподнимает, пока те к импровизированному алтарю идут чуть ли не под ручку. А Аня улыбку в себе давит, и всё равно уголки вверх-вниз скачут, всё говоря о том, что она чувствует. И даже довольной выглядит.       Забирай ты на здоровье, Горохова.       И всё равно не может перебороть то звенящее отчаяние, которое орет диким зверем где-то внутри, плотно скрытое кожей.       — Что ты щас чувствуешь? — выкрикивает Саша-Настя, чуть ли не подпрыгивая на месте. Очереди своей дождаться наверняка не может.       А Горохова кривится, брови свои рыжие хмуря, и корчится, прежде чем выпалить приправленное сарказмом «ничего». И Милас соврет, если скажет, что не завидует. Потому что в отличие от Горы чувствует слишком много. Непозволительно много.       Ксюша видит, как Ане неловко стоять рядом с ним у алтаря, руки не знает, куда деть, то юбку расправляя, то нос почесывая время от времени.       — Согласны ли вы, Андрей, взять в законные жёны Анну? — и Ксюшу убивает контрольным выстрелом, когда этот самый Андрей голову на Аню поворачивает, а та на него в ответ, словно почувствовав колебания воздуха. И молча друг на друга смотрят, после чего Горохова в улыбке расплывается.       А на Ксюше лица нет.       — Да, — произносит он спокойно, с улыбкой даже.       — Согласны ли вы, Анна, быть женой Андрея? — и снова эти переглядки блядские. Ксюша бы даже назвала их волнующими, если бы не ощущала до сих пор Анино дыхание на своих губах. Призрачное, почти неуловимое, но такое будоражащее, что крышу рвало.       — Да, — и даже голос милее становится. Более нежным, более кротким. Таким, каким Ксюша его никогда не помнила. Аня в улыбке расплывается скромной и в букете свое лицо пылающее прячет, пока Ксюша готова под землю провалиться.       Кольцо ей на палец надевает, и Ксюшу и от этого потряхивает нехило. Подкидывает на месте буквально.       — Фамилию в союзе будете носить Чайкины, — говорит женщина своим тоном непринужденным. И только это помогает Ксюше не захлебнуться, не пойти ко дну, и она губы в наигранной улыбке растягивает, уголки которой трясутся, как и всё её тело, и делает вид, что ей смешно. Обхохочешься.       Всю оставшуюся церемонию Аня стоит в линии с этими мужчинами, цепляясь за локоть своего «мужа». Ксюша почти плюется, когда это слово к Гороховой относит. Ну какой муж, чёрт его подери? Она сама на мужа время от времени смахивает, ну куда ей?       А сама взгляд на неё то и дело кидает, изредка ловя ответные. Такие короткие, что даже цвет глаз разглядеть толком не может. И это доводит до точки кипения. Ксюша еле терпит, когда уже очередь до неё дойдет. Надеется увидеть на лице Гороховой те же чувства во время своей церемонии, какие на её отпечатываются. И так боится не найти и следа…       Мужчина смугловатый выходит к алтарю, а у Ксюши всё внутри в предчувствии нехорошем замирает, она смотрит вдаль, даже не смотря на него. Потому что противно. Волосы у него не рыжие и глаза не карие. И это вымораживает.       — И наша невеста… Ксения, — колени подгибаются. Зубы в крошку стираются, кажется, руки подрагивают от желания выплеснуть куда-то свою агрессию.       — Я не пойду за него замуж, нет. Не-не-не-не-не, — и боится даже себе признаться, что вообще здесь ни за кого замуж не выйдет, потому что всё не то. И лицо не женское, и имя не состоит из четырех букв, где только «а» и «н» повторяются. Где «а» от другой отделяется, вперед ускальзывая, а «н» слипается со своей сестричкой, чтобы уступить почетное последнее место второй близняшке «а». Не её имя, не её лицо, не девушка. Не Аня Горохова.       Губы дует, но всё же идет нехотя к алтарю. Плетется, словно на казнь, еле ноги переставляя. Потому что этот навязанный брак звучит как приговор. Да и что скрывать. Ксюша вообще не видит смысла в мужчинах. Для неё они словно… не существуют. Она сама готова заменить их всех, стать опорой и надеждой, стать главой семьи. И никакой «муж» рядом не нужен. Жена если только…       — Курочкина, — читает она с листочка, когда её «муж» ей кольцо на палец надевает. — Боже мой, Курочкина Ксения, еб твою… — и букетом прикрывается, отворачиваясь от регистраторши. По привычке Аню глазами находит, пока та смеется с её фамилии. И нет в её глазах ничего. Ни ревности, ни злости. Отпускает запросто, с руками и ногами просит от себя оторвать, лишь бы Ксюша ей с её новоиспеченным муженьком не мешала. И это задевает.       Когда же эта вялотекущая церемония наконец подходит к концу, Ксюша видит, как Анина шея вытягивается красиво, когда она оборачивается, видя преподавателей.       — Поздравляем вас с днём бракосочетания. Сильную половину просьба подойти в зону свадебного фуршета, а мы пока поговорим с вашими жёнами, — вежливо прогоняет их Лаура Альбертовна. И Ксюша лыбу давит, кивая своему мужу, молясь, чтобы тот только скрылся с её глаз побыстрее, свалил на все четыре стороны. Да и желательно вообще рядом с ней не появлялся больше.       — Мы с коллегами, — переглядывается с Лаурой и Марией Полякова, — выдали вас замуж неслучайно. Именно в семье выявляются лучшие качества человека.       — И эту неделю мы посвящаем воспитанию женственности, — верните неделю агрессии.       — Всю неделю вы проведете вместе с вашими мужьями, — говорит Третьякова, словно пытаясь похоронить Ксюшу заживо. — Они помогут стать каждой из вас лучшей версией самой себя, — Ксюше даже не нужно говорить, что она думает по этому поводу: всё написано на её лице, где брови почти касаются линии волос, а глаза расширяются от того скепсиса, что её переполняет.       — А сейчас свадебный банкет! — торжественно объявляет Полякова. Да, давайте отпразднуем Ксюшино поражение, она же так этого жаждет.       Ксюшин «муж» руку ей протягивает, и она позволяет ему вести, ладошку свою в его вкладывает, потому что сама уже еле на ногах держится, если честно. Аня же со своим даже выпить не брезгует. Побрезгует ли выпить с Ксюшей ещё разок? Хотя бы один. Ксюша даже готова пообещать ей, что больше и пальцем к ней не притронется. Только вот заранее знает, что обещание не сдержит. Прикоснется, притронется, умом тронется в который раз, когда дело Гороховой касается. Когда Ксюша её касается. Только кончиками пальцев, и то уже словно разрядом молнии.       — И я хотела бы объявить первый танец! — восклицает на банкете мадам Жюли, растрогавшись от тех пар, что стоят перед ней.       Ксюша еле-еле терпит чужие руки, не Анины, на своей талии, и надеется, что камера не запечатлеет то, что на лице написано, когда Горохова со своим танцует, раскачиваясь из стороны в сторону как неваляшка. Как тот ладонь её в своей руке сжимает, как за талию к себе чуть ближе притягивает, кружа. Зубы сводит от горечи на языке.       — Сейчас вам придется прервать вашу трапезу, вы подниметесь к себе, чтобы собрать вещи, и первую брачную ночь вы проведете вне дома, — Горохова рукой лицо закрывает, брови вверх поднимая от шока, отворачиваясь.       А где? — хочется кричать Ксюше. — В отеле, под тушей это мужика, сопящего в шею, обдавающего кожу нежную дыханием смрадным?       — Это серьезно щас? — слышит она недоверчивую интонацию Горы, слегка поворачивая голову в её сторону.       Видит там страх и ликует внутренне, к своему мужу оборачиваясь, пока Аня прикрывает тело руками, на груди сложенными.       — Я сняла тебя, если что, — улыбается своему Милас хитро.       — Девушки, пожалуйста, поднимайтесь к себе, — махает им рукой мадам Жюли.       Горохова шагает по лестнице ни живая ни мертвая, с платьем своим белым сливается, даже бледнее становясь. И Ксюше хочется её руку в своей сжать почему-то, уверить, что всё пройдет хорошо, что страшного в этом нет ничего. Что против её воли ничего не сделают. Не здесь, не под камерами. Милас почти уверена, что руки у Ани сейчас холодные, как у мертвеца.       — А что в брачную ночь одевают? — подходит к кровати Горохова, тушь с ресниц кончиками пальцев смахивая, потому что моргать уже сложно становится от того, как та комочками свалялась.       — Блять, сними с меня эту фату, — чуть не рычит Ксюша, к ним с Диной в комнату заходя. И Дина помогает, пальчиками своими аккуратными по короткому ежику пробегаясь, подцепляя заколку.       Курить хочется нещадно, и Ксюша не знает, как эту тягу в себе подавить, когда другой потакать не может. Когда не может себе позволить к Гороховой руку протянуть, губы её изорвав своими напрочь. А та, словно издеваясь, в комнату к ним заходит, контролируя, как процесс идет, потому что на своих «собранных чемоданах» уже сидеть не может. Противно наверняка.       Ксюша на неё лишь взгляд беглый бросает, прежде чем вернуть внимание своим вещам, по кровати раскиданным. А Дина словно чувствует эту атмосферу, которую можно и на языке ощутить, и на пальцах, сжав в кулаке. Потому что воздух тяжеленный, такой, что даже Ксюша под его весом ломаться начинает. Чувствует треск хребта. Сгибается напополам от гнета. Падает в бездну. Снова из-за Гороховой. Из-за неё каждый раз.       Дверь хлопает.       — Собираешься? — опускается на кровать Дины Гора, в пальцах сжимая юбку пышную. Бледную, как её пальцы. Бледную, как её лицо обескровленное.       — Сама не видишь? — борщит с резкостью, но не перестает брыкаться, чтобы хоть как-то отстоять свою независимость, хоть уже и признала, что зависима от Ани целиком и полностью.       — Ты снова мне грубишь, — тыкает её в это носом, как кота нашкодившего в его ссанину.       — Разве можно иначе? — и в выдохе свое раздражение тушит, слыша скрип пружин, когда Аня ногу на ногу закидывает, чуть в бок наклоняясь, чтобы локоть уложить на кровать, потому что спину прямой держать уже сил нет.       Благодарит мысленно, что не на Ксюшину кровать села. Потому что запах тогда бы впитался. Отстирывать бы пришлось. Ксюша бы в кровь пальцы стерла, но это пятно осязаемое, душащее стерла бы начисто, даже если бы ради этого дыру пришлось в ткани проделать, добираясь до матраса.       Аня хмыкает негромко.       — Милас, ты всё усложняешь, — говорит она. Тон её тяжелый, как свинец, едва из горла выходит, не застряв. Ксюша давится её тоном. Давится её присутствием. И удавиться готова, лишь бы только та ушла.       — Над душой долго сидеть будешь? — спрашивает, игнорируя последнюю фразу.       — Ты ревновала, — утверждает, даже не спрашивает. И Ксюша правда признает это, но признаться Гороховой… Абсолютно разные вещи.       Фыркает себе под нос. Громко.       Громко и до того наигранно, что у самой скулы сводит от этой фальши.       — Ебанулась совсем? — а оборачиваться даже не хочет на Гору. Потому что та всё по исказившимся от страха чертам лица поймет. В страхе, что могут поймать с поличным, в страхе, что раскусят. У Милас же все эмоции на лице написаны. — Сходи к Лиле, полечи голову, — советует ей.       Аня смеется почти беззвучно. Издевательски так. А внизу живота тянет, узлом закручиваясь, пока Горохова над ней измывается.       — Главное, что ты сама это понимаешь, — Милас готова поклясться, что слышит, как та улыбается довольно, как кот, объевшийся сметаны.       — Выйди нахуй из комнаты, — шипит на неё, потому что тема слишком напрягает. Слишком волнует. Слишком. Сплошное «слишком», а не Горохова. А у Милас на Горохову табу.       — Как скажешь, — пожимает плечами та. Милас слышит её шаги, чувствует вибрации, по полу расходящиеся, когда та подходит к ней ближе. Так близко, что Ксюша чувствует жар её тела. — Ты трусиха, Милас, — шепчет ей в затылок, дыханием мажа. И у Милас мурашки по всему телу от шеи расходятся, когда горячий воздух нервов оголенных касается.       — Платье расстегни, раз там стоишь, — грубо обрывает её Ксюша, пытаясь заставить голос не дрожать.       Как же, сука, слишком.       И Горохова, словно нарочно, ведет пальцами по её лопаткам, обводя каждый сантиметр, выписывая узоры, будто до исступления пытается довести. Ксюша глаза прикрывает, когда та молнию вниз тянет, расстегивая аккуратно, вдоль поясницы проводя одними костяшками. И выдыхает. Оглушительно громко, блять.       Слышит, как хлопает дверь, пока корсет соскальзывает с её груди вниз, и пытается вспомнить, как, чёрт возьми, дышать.

***

      А Горохова ему улыбается. Улыбается так, как Ксюше никогда не светит. И это в голову ударяет больной вспышкой. Той самой, которая молит за руку одёрнуть, к себе забрав навеки.       Ксюше не хочется видеть его рядом с Аней. Не хочет видеть на ней чужие руки, чужой взгляд. Да даже не хочет видеть, как он дышит с ней одним воздухом.       Милас всегда была собственницей, но чтобы так помешаться на человеке… Когда, блять, кажется, что кислород перекрывают, когда хоть малейший жест принадлежит другому. С ума сводит.       И смотреть, как тот уводит её в другой номер, ещё хуже. Кулаки сжимаются, руки в треморе. Ксюше кажется, что если её сейчас не прикуют к батарее, она побежит за Аней следом. Но видит лишь её улыбку. Улыбку, обращенную не к ней.       Напивается, когда видит бокал, стоящий на столике в холле. Заливает в себя один за другим, потому что по-другому вывезти всё это уж точно не сможет. Не сможет терпеть чужое присутствие рядом, не сможет слышать чужой голос, когда нужный где-то в другой комнате звучит для другого. И заливается ещё больше, топя в этих бокалах всё своё нежелание делить Аню с кем-то ещё.       В глазах немного расплывается, весь мир пошатывается, когда её муж берет ключ от номера. И Милас уже без разницы. Весь мир отходит на задний план, когда она вцепляется в его локоть в надежде, что тот сможет провести её по лестнице. Терпеливо ждет, пока тот провернет ключ, пройдя внутрь. И цепким взглядом выхватывает очередную бутылку шампанского, оставленную в номере. Шикарные условия.       — Как там пьется, на брудершафт? — улыбается она ему мило, почти не видя его лица. Взгляд плывет, ускользая, выцепляя то стену за его спиной с висящим на ней телеком, то его тёмно-синий костюм, слишком резко бьющий по глазам, особенно когда тот стоит на фоне светлой стены. Хочется выключить свет, хочется прикрыть глаза, заслонить себя от этого свечения, но знает, что именно увидит на обратной стороне век. Выгравировано, несмываемо-чётко. Её блядские рыжие волосы, от которых пора спасаться, как от огня. Её карие глаза, утягивающие в свою воронку, тянущие на самое дно пропасти.       Чувствует, как соприкасается ткань его пиджака с её татуировкой на левой руке, улыбаясь расплывчато. Всё так сильно плывет, что Ксюша едва на ногах держится.       — Ой, потом нужно в десны жахнуться ж, боже мой, — отворачивается, улыбку свою пьяную скрывая от камер. Не хочется, чтобы кто-то видел её состояние. Слышит его смешок ответный.       Слишком близко. Слишком, мать его, близко. А волосы не рыжие. И глаза не карие.       — Давай без этого только, — и снова блядский смешок. Дыханием её щеку задевает. Не сильно, но ощущается гребанной пощечиной.       Не знает, где он вообще ходит, чувствует лишь влажный след на своей щеке, пока мир всё продолжает раскачиваться, а пол — уходить из-под ног.       Ощущает под собой мягкий матрас, на локти облокачиваясь, пока ещё в состоянии удерживать своё тело, а потом и их расслабляет, валясь грузным весом на подушки. Дрейфует в этом океане безумия, бередит просторы алкоголя, покачиваясь на буйках почти невесомо, но каждая волна накрывает под своей толщей воды, с головой топя.       До такой степени, что рубашка у её мужа белая становится, как чей-то нимб над головой. Ксюша пытается сплести воедино детали, ища глазами синий пиджак, который на нём был, и не понимает, почему тот окрасился в такой безумно-светлый, рябящий в глазах. Прикрывает их, когда не Анино лицо начинает двоиться.       — Почему у меня в глазах тебя двое? — и смехом гортанным заливается. Хрипящим таким, больше похожим на кашель старческий.       Может, его руки на теле покажутся заманчиво похожими на Анины? Может, она и разницы не почувствует. Чуть голову на него поворачивает, пытаясь сосредоточить взгляд, но там всё ещё смазанная картинка стоит, в бок съезжающая.       — Я могу вообще-то снять на самом деле и футболку, и это, — хитрым тоном завлекает она. Так чертовски хочется забыться. Так чертовски чего-то хочется. Кого-то.       — Давай, — смеется уплывающая картинка рядом с ней. Ксюша лишь знает, что волосы не рыжие. Знает, что глаза не карие. А потому даже не пытается сфокусироваться на этом ком-то. Даже не знает, с кем лежит в кровати. Не знает, под кого хочет лечь. А хочет ли?       Хочется забыться.       — Да, давай? — задирает бровь игриво. — Тогда ты снимаешь рубашку, — подцепляет пальцами ткань тонкую. Надоело, что та так светит. Надоело, что Ксюша не видит нигде рыжего. Губы облизывает. — Снимай, — твердит одно и то же. — Стой, я сама сниму.       Пальцами пробегается по пуговицам, едва подцепляя их. Настолько они маленькие, настолько ускользают из пальцев. А Ксюша тянется за ними. Тянется. А расстегнуть никак не может, чувствуя лишь, как ткань под пальцами расходится, открывая взору голую кожу.       — Снимай, — как попугай одно и то же повторяет, пока тот раздевается. Взглядом облизывает каждый сантиметр, но не удовлетворяется. — Слушай, у тебя неплохой торс, — оценивающе тянет. — А напряги, — и рука сама тянется к его груди, сжимая несколько раз, пытаясь ощутить упругость эту. Чувствует металл под пальцами. Наверное, сосок проколот. — Блин, у тебя грудь больше, чем у меня, — смех разрывает грудную клетку выстрелом, снова на кровать укладывает, накрывая своей лавиной.       У Ксюши больше нет никаких стен. Никаких целей. Она просто балансирует на грани, плывет по течению, наслаждаясь, даже не зная, что где-то там, совсем близко, водопад. И грести в обратную сторону уже слишком поздно.       Чувствует руки его на своей коже, ткань вверх тянущие. И руки вверх поднимает, поддаваясь. Пытается себе внушить, что Анины руки абсолютно такие же. Пытается внушить, что разницы нет никакой, с кем спать.       — Снимай, — снова повторяет. Думает, что даже если отключится, ещё несколько минут будет повторять это слово. — Подмышки побриты вроде, всё хорошо, — и снова смех душит, пока футболка уже где-то в районе шеи щекочет. — С миссией справилась, — смеется ещё громче, лишь бы заглушить этот смех рядом. Абсолютно не тот смех, какой слышать хочет.       Срыв за срывом. Резко голову поднимает, когда тот что-то мычит пьяно.       Не хочет больше слышать. Не хочет больше видеть. Не хочет ощущать тепло его кожи. Хочет другого тепла.       — Пойдем посмотрим, как другие. Давай только шампусик с собой возьмем, — а смех истерический продолжает душить.       И уже абсолютно точно знает, куда пойдёт. Уже знает. Только признавать не хочет.       Номер выискивает глазами, пока коридор продолжает тянуться и раскачиваться, словно они на американских горках. Ксюшу к стене прижимает, когда тот начинает клониться в сторону. Но она всё ещё идет. Целенаправленно.       Ручку дверную дергает, надеясь, что та поддастся. Поддается.       Аня удивлена. Она видит это по её бровям поднятым. Видит улыбку истеричную, когда та понимает, насколько Милас в хлам.       Дёргает пирсинг на сосках своего мужа, что-то лепеча себе под нос, пока Аня перед камерой крутится, смеясь и держа бокал шампанского в руках. Нет, смотри на меня.       — Милас в га-авно, — еле выдавливает Ксюша из себя, уходя исследовать винтовую лестницу, ведущую на второй этаж, лишь бы только Аня на неё посмотрела. Лишь бы только мимо неё пройти, услышав её смех.       Весь вечер трется вокруг неё, пока Аня позволяет. Пока не попросит уйти. Знает, что не послушает, если попросит. Не в том состоянии. Руку свою на её спину кладет, чуть ниже спускаясь к талии, смехом заливается, надеясь услышать хоть один ответный смешок рядом.       — Блять, у меня был кумир просто. Дэвид Бекхэм, знаешь? У меня сейчас… можно просто прикоснуться к тебе? Ты мой идеал, — на кровать валится рядом с блондином, мужем Аниным. А та стоит с бокалом в руках в стороне, пока Ксюша роль старается отыгрывать. Пока всем видом пытается показать, что пришла не к ней. — Я реально играла под твоим номером в футбол, — подбородок кладет на ладонь, на него уставившись, пока её любимый футболист смотрит на неё как на дуру полную. Ксюше без разницы. Ксюша зависает с любимым футболистом и пьет шампанское.       — Да? — говорит Бекхэм. — Под семеркой?       Слышит, как Аня что-то на заднем плане говорит, снова обращаясь не к Ксюше вовсе. С кем ты там?       Хочется обернуться на неё блядски, но боится сгореть в её рыжих волосах.       — Напоминаешь мне его, да, — уже почти мычит несвязно, в самые глаза заглядывая. И её кумир так близко… Так безумно близко. Хочет прикоснуться к его губам, как мечтала когда-то в детстве. Хочет прикоснуться к Аниным губам, как мечтает всё это время.       Соскальзывает с кровати. Видит Анин взгляд, полный непонимания, пока та с бокалом стоит всё ещё. Около своего мужа вертеться начинает, не понимая, что хочет увидеть в её глазах. То ли отвращение снова, то ли ревность играющую.       На колени ему садится, видя шок в Аниных глазах. Чувствует его дыхание рядом со своим ухом, мазок поцелуя на щеке, смеется вызывающе, в Анины глаза то и дело заглядывая. Смотри, как мне было тошно. Смотри, как мне было плохо, пока ты флиртовала так же со своим.       Но у той лишь шок в глазах и ничего кроме. Непонимание, как из холодной выскочки Милас вылезло это чудовище, вешающееся на всех подряд и улыбающееся пьяно. Ты сама довела меня до такого.

***

      Они вниз спускаются целой гурьбой — видели там веранду, на которой посидеть можно. Милас ещё алкоголя с собой прихватывает, надеясь утопиться в нём однажды. Закуривает сигарету, надеясь сжечь свои легкие, заполненные Аниным ароматом. А та в локоть её тыкает, через чьего-то мужа переваливаясь.       — Дай мне одну, пожалуйста, — шепчет тихо, проникновенно в глаза заглядывая. — Я свои в комнате оставила.       Так поднимись, — хочется кричать во всё горло. — А я следом за тобой пойду.       Но сигарету подает, пусть и чертыхаясь.       Аня свою выкуривает довольно быстро, и Милас глазами сверкает, когда та бокал в руки берет с вином красным, к мужу своему склоняясь, чтобы что-то сказать, пока Анжелика на стол залезает. Пересаживается к своему мужу на колени, руку на шею ему закидывая. Удержи меня от глупости, умоляю.       — Пожалуйста, слезь с этого стола, а, — недовольно кричит Гора, когда и Саша-Настя туда залезает, присоединяясь к Анжелике. Не порть веселье, Горохова. Не видишь, что ли, как они отлично тебя от моего взгляда прячут?       Аня из-за стола поднимается, останавливаемая лишь мужем своим, и Ксюшу это бесит до ужаса. Она это видит лишь оглядываясь на громкий тандем Анжелики и Саши-Насти. И скулы сжимает бессильно. Потому что оглянулась, потому что не сдержалась.       — Мне нужно побыть одной, — шепчет Ксюша своему мужу, оставляя его где-то в холле, пока к себе в комнату поднимается. Не видит, как Аня ускользает вслед за ней.       Вообще уже ничего перед своими глазами не видит, когда валится на пол около двери в её номер — даже не в свой, мать его, и в колени носом утыкается, дыша так тяжело, что грудная клетка от этих вдохов разорвется скоро. Не может продышаться, не может увидеть, не может ничего почувствовать, кроме того цунами, что смывает весь её мир, оставляя лишь сваи бетонные. Так тяжело дышать… Ксюше кажется, что она задыхается. Глаза прикрывает, чуть на грудную клетку ладонью надавливая, пока перед глазами плывет всё. Точки на обратной стороне век её образ перекрывают, и Ксюша кроссовок стаскивает со своей ноги, в стену швыряя, потому что надоело.       Надоела эта вечная картинка. Надоело умирать каждый раз при виде неё. Надоело выглядеть идиоткой в её глазах, так молящей о внимании, готовой ради него на всё, что угодно. А ей ведь ничьего внимания, кроме её, и не хочется больше. Ничьего, правда.       Слышит, как щелкает замок где-то над головой, и пьяно головой крутит, оглядываясь. А там снова эти блядские карие воронки. Ксюше кажется, что она сходит с ума, до того картинка перед глазами кажется реальностью.       Снимает второй кроссовок, швыряет в стену, пока её демон продолжает сверлить её взглядом, ощущающимся как разряды тока.       — Семейная ссора? — язвит картинка подставная. Фальшивая донельзя.       Однако поддается провокации, языком цокает, глаза закатывая.       — Милас, пошли в номер, — зовет Аня устало. — Милас, сюда камеры могут прийти, — дёргает её за плечо несильно, пытаясь на себя внимание обратить, пока Ксюша стену взглядом сверлит. — Пошли, давай, — под подмышки её берет, вверх вытягивая, чтобы потом едва не уронить, прежде чем завести в номер.       Свет включает, который по глазам дает.       — Выключи, — шепчет с горлом пересохшим.       Аня лишь хмыкает, даже не предпринимая попыток потянуться к выключателю. Слишком реальная. Реальнее всех её фантазий. Реальнее, чем сама Милас, кажется.       — Найду свои сигареты — выключу. Я за ними вообще-то пришла, — говорит Гора.       И это уже ни в какие ворота. Её картинки никогда так не разговаривали. Её картинки никогда не были к ней настолько черствыми, никогда не сверлили так взглядом. Предательство. Даже мозг её предает в эту секунду. Потому что именно такую Аню ей хочется до безумия. Именно её волосы преследуют Ксюшу во снах, именно её голос нелестно о ней отзывается, пока Ксюша умирает по ней.       — Исчезни, — шепчет Ксюша, веки растирая ладонями до боли. До точек, до смазанных ощущений, до того момента, пока об стену не размажет, череп раскроив. — Исчезни, пожалуйста.       — Не слишком вежливо, — фыркает её видение пьяное.       — Исчезни, исчезни, исчезни, — шепчет Ксюша, пытаясь избавиться от этого навязчивого ощущения реальности.       Потому что настоящая Гора сидит сейчас на веранде и скуривает сигареты, потому что настоящая Гора сейчас к мужу своему льнет, как весь этот блядский день, из-за которого Ксюше хочется просто исчезнуть.       — Э-эм, — почти уверена, что та хмурится. Голос холоднее становится.       — Ты достала! — криком на весь номер разлетается. В щепки разрывает изнутри и снаружи. Слюни во все стороны летят, когда Милас к ней оборачивается. — Как же ты меня заебала, Горохова. Ты, блять, везде. Ты даже в моей голове. Ты просто повсюду. А сейчас сидишь и развлекаешься со своим мужем там внизу, пока меня кроет здесь. Пока я тебя, блять, вижу здесь перед собой. А ты же, сука, нереальная. Это всё мой мозг, — шепчет, раскачиваясь из стороны в сторону, как сумасшедшая сбежавшая. Смирительную рубашку сама на себя надеть захочет, если голову повернет чуть в сторону, посмотрев в зеркало. — Это всё мой мозг тебя себе придумал. Это он надо мной издевается, — вздохами хриплыми из глубины гортани. Всё, что о стенки грудины бьется, наружу выходит. — Исчезни, просто исчезни. Заебала, как же заебала.       Рывком себя на ноги поднимает, к Ане приближаясь угрожающе, пока та её взглядом продолжает испепелять, вслушиваясь так внимательно в этот сумбурный выпад, едва похожий на связанную речь, словно боится пропустить даже одно слово. Чуть хмурится, когда Ксюша подходит ближе.       — Я касаться тебя начну, а ты исчезнешь, — говорит, руку на её запястье сжимая до боли, словно пытаясь убедиться. А Аня даже не вырывается, что лишь указывает на нереальность происходящего. — Ты всегда так делаешь. Сквозь ладони утекаешь, мать его. А я помешалась на тебе, я не отрицаю, — шипит ей в лицо. — И на волосах твоих блядских рыжих, и на глазах этих твоих ублюдочных.       Дыхание переводит, вглядываясь в картинку маячащую.       — Я тебя ненавижу, Горохова, больше всего на свете. Знала бы ты, сука, как я тебя ненавижу, — на шёпот переходит едва слышный, но настолько злостный, что оплеухой ощущается. — Ты исчезнешь скоро, а я мучиться продолжу. Это всё твое блядское влияние. Это всё блядская ты. И именно за это я тебя, блять, ненавижу. За то, как сильно ты на меня влияешь, сука. Какая же ты сука, Горохова, — зубы стискивает крепко. Так крепко, что те в крошку стираться начинают.       А картинка перед ней еле дышит, губы подрагивают. То ли от злости, то ли от недовольства. Вечно недовольная Ксюшей. Вечно кусающая губы от злости.       — И знаешь что, пошла ты, — шепчет она, пальцем ей посередь груди тыкая. — Пошла ты, Горохова.       Не чувствует, как по щекам слезы стекают от того, насколько больно внутри жжётся. Не знает, как те застывают солеными дорожками. Лишь чувствует, как её трясет всю ощутимо, чувствует, как сгорает, пока смотрит на рыжие пряди.       — Пошла ты, — снова шепот. Убитый, израненный, почти скулящий.       В губы её впечатывается с остервенением, в стенку вталкивая, пока та не испарилась. Хочет хоть раз до дрожи, хочет хоть раз успеть её почувствовать рядом с собой. А потом пусть флиртует со своим мужем хоть всю оставшуюся жизнь. Ксюша не будет претендовать. Правда не будет. Только сейчас бы успеть кусок себе отхватить, губы до крови прокусывая. Хоть бы сейчас успеть чуть ниже опуститься, в волосах её запутаться длинных, навсегда там оставшись.       А Аня отвечает сперва несмело. Чуть рукой на её грудь надавливает, словно оттолкнуть хочет. Раздумывает, решает, насколько это будет дико. Понимает, что Милас алкоголь в голову ударил нещадно. Но даже не сомневается в том, что она сказала. Ни одно слово под сомнение не ставит. Потому что каждое ей пощечиной прилетело, каждое в грудь врезалось, назад отталкивая с напором.       Ксюша её в стену вжимает со всей дури, да так, что Аня затылком ударяется, когда та в волосы её пальцами зарывается, голову назад оттягивая, чтобы в шею зубами вгрызться, чтобы сонную артерию прокусить, но зализывает тут же, словно опомнившись. Рычит что-то невнятное, злостное. И непонятно, на кого злится: то ли на саму себя, то ли на Аню.       Горохова сама её обрывает, толчком от себя отталкивает, смотря на неё пару секунд, щеку с внутренней стороны прокусывая до крови. Чувствует этот металл на языке, на губах. А потом кивает куда-то Ксюше за спину. Блядская разыгравшаяся фантазия. Ксюша не верит ей, но так хочет верить.       За запястье цепляет, дергая сильно, чтобы та подошла ближе, на кровать заваливается, когда в её икры железо упирается прохладное. И Аню к себе тянет ближе, ещё ближе, талию окольцовывает, смыкая пальцы так сильно, что руки дрожать начинают. Лбом ей в живот упирается, дыша загнанно.       — Это просто невыносимо, — шепчет Ксюша тихо. Выстрелом оглушительным в этой комнате звучит, глаза прикрывая. Слышит свой же скулеж где-то внутри грудной клетки. Противится этим чертям, в клетку их запереть безуспешно пытаясь.       Чувствует её руки в свои волосах коротких, расслабляясь на мгновение, чтобы потом вновь вспомнить о том, что это — лишь картинка в её больном сознании. Но какая реальная.       — Ты сама себя мучаешь, — слышит она голос откуда-то издалека.       Рыданиями заходится сухими, лишь криками прерывистыми, задыхающимися выходящими. И ещё сильнее её в своих руках стискивает, назад заваливаясь вместе с ней, чувствуя Анино колено промеж своих ног. Хочется кричать ей о том, насколько она свела её с ума. Хочется обвинить во всех смертных грехах. Потому что Аня — её личный демон. Потому что Аня — её страх, от которого ей никуда не спрятаться.       — К черту. Тебя, — сквозь зубы толчками, прежде чем перевернуть её, подмяв под себя.       У Гороховой и так слишком много власти. Милас хочет забрать её. Хочет забрать её себе вместе с самой Гороховой. Хочет разбередить её органы, отыскав там качающий кровь орган, и стиснуть его в своей ладони, ощущая, как оно бьется. Бьется для одной лишь Ксюши.       Снова зубами в шею впивается, но уже поумерив пыл, скользит языком вдоль венки, быстро бьющейся, прежде чем мочки коснуться, слегка мазнув по ней языком, между губ зажать, чуть посасывая, а потом и за ухом влажный след оставить, заставив Аню выдохнуть гулко, чуть в спине прогнувшись, чтобы о Ксюшу сосками потереться.       Этот выдох Ксюшу разрывает, словно та на мину ступила. В ушах вибрирует оглушающе звонко, надеясь однажды оставить глухой на всю жизнь. И Милас уже не уверена, что сможет остановиться когда-нибудь. Не уверена, что сможет отпустить. Разжать ладони, чтобы дать ей выскользнуть.       Кожу на боку сжимает до синяков, пока впадинку на шее исследует, коленом Анины ноги раздвигая чуть шире, чтобы полы халата разошлись в разные стороны. Узел дергает сильно, развязывая, открывая взгляду белье простецкое. Но Ксюше от него крышу рвет не хуже, чем от самой Гороховой.       Проходится по бедру ладонью, поднимаясь к линии трусов, в губы Гороховой впиваясь со всей яростью, что внутри бурлит. Цепляет застежку бюстгальтера раздраженно, словно та — её самый злейший враг, чтобы потом сорвать, отбросив куда-то в сторону безделушкой ненужной, и в ладони грудь сжать до боли, вырываемой томным хрипом из Аниной груди. Ещё ниже спускается, пока Аня бедра сжать пытается, чтобы пыл внизу умерить, но Милас не дает. Хочет, чтобы та тоже знала, каково это — когда сходишь с ума постепенно. До исступления довести хочет.       Ладонью её бедро в кровать впечатывает, надавливая с намеком, заставляя матрас прогнуться. Так, словно приказ отдает. Так, словно даже споров не вынесет.       Ногтем недлинным сосок задевает, заставляя Горохову вздрогнуть, что-то невнятное прошептав ей в шею. Милас почти не слышит её, потому что кровь в ушах бурлит адски. Лишь рассматривает эти мурашки, на коже проступившие, завороженно, и в рот сосок вбирает, замечая, как Анино тело выгибается заманчиво, подставляя и второй. Губы размыкает, отстраняясь, воздухом проходится прохладным, выдувая его из легких, пока вторую грудь сжимает несильно, губы Гороховой терзая.       Сама уже чувствует на них этот привкус металлический и всё равно не останавливается, по животу ладонью ведет сверху-вниз, зализывая ранки, пытаясь напиться этой кровью до отчаяния, завязывающегося узлом внизу живота.       Аня кусается в ответ несильно, будто донести что-то пытается. И уже чуть ли не рычит в ответ, когда Ксюша за второй сосок берется, выкручивая, в рот вбирая, щеки втягивая. Простыни сбиваются, пока Аня ворочается, то выгибаясь вперед, то живот втягивая, когда Ксюша снова дует на сосок, влагу словно подсушить пытаясь.       Ерзает, вниз скатываясь, о колено Ксюшино потереться пытаясь, но та лишь глазами сверкает отстраненно-грозно, и к месту пригвождает, талию вжимая в матрас.       — Я тебя ненавижу, — шепчет протяжно в самые губы, прежде чем поцеловать, языком своим проходясь по верхнему ряду зубов, вдоль Аниного языка следуя, чуть отводя край трусов в сторону, чувствуя, как Анины бёдра за её рукой тянутся моляще.       — Милас, это, блять, взаимно, — шипит Горохова, когда Ксюша вновь не дает ей то, что она хочет, и на подушки голову откидывает, чувствуя ладонь Милас на своей шее, придушивающую.       Чуть сжимает, боясь переборщить. Боясь, что, если сдавит чуть сильнее, Аня рассыпется, песком сквозь пальцы утечет, убежит от неё, пятками сверкая. Сдвигает белье в сторону, на пальцы смазку собирая, чувствуя, как Аня глотает усиленно, дыша через раз. По клитору её размазывает, уже ощущая, какой та окажется на вкус, когда она пройдется по нему языком, слизывая. Вылизывая её под чистую, собирая всё, смакуя.       Чуть надавливает, заставляя Аню зашипеть и вздрогнуть, за рукой потянувшись, когда та исчезает в то же мгновение.       — Милас, — предупреждающе шипит она, когда та отстраняется.       Ксюша не слышит. Слышать не хочет.       Лишь подцепляет её белье, стягивая и швыряя в сторону. Куда-то к бюстгальтеру. Куда-то вне кровати, чтобы очистить пространство лишь для них двоих. Глаза прикрывает, чтобы потом сфокусировать взгляд на Ане. Запечатлеть в памяти эти волосы, распластанные по подушке, запомнить это тело со всеми его изгибами, когда грудная клетка вздымается так часто-часто, впитать в себя каждый её вздох, срываемый с губ.       Чтобы после развести её бёдра ещё шире, кожу сжимая до синяков, и склониться к самому главному, на пробу языком проводя по складкам влажным, добираясь до клитора и слегка посасывая тот. Слышит первый стон. Молящий, просящий о большем. И Ксюша не знает, сколько ещё может издеваться, потому что и сама большего не выдерживает.       Проводит языком сверху-вниз расслабленно, пытаясь впитать её в себя полностью. Всё, что чувствует сейчас, на подкорку мозга записывая. К клитору подбирается ближе, мазком одним быстрым проходясь, словно дразня. А Аня хрипит, что-то сказать пытаясь. И это Милас окончательно с ума сводит. Она к клитору приникает, словно до воды дорвалась после дикой жажды. Словно на диете сидела, а сейчас вдруг решила сойти с дистанции, сладкого наевшись на год вперед. Зализывает его с остервенением, пока Аня дышит учащенно, иногда бёдра подкидывая.       И Ксюше так нравится эта картинка, что просто до безумия. И уже похуй на всё. Похуй на то, что не различает, где реальность, а где нет. Похуй, что Аня — лишь плод её воображения в этот момент. Просто наслаждается этим моментом подаренным, даже не надеясь, что однажды такое случится не только в её голове. Не только в её исчерченном болью сознании.       Пальцами надавливает, язык ими заменяя, чтобы дотянуться до Аниных губ и поцеловать. Почувствуй, какая ты на вкус. Ты же тоже с ума от него сходишь, верно? Или я одна настолько помешалась?       И снова отстраняется, теряясь в Анином выдохе, когда снова клитор принимается исчерчивать своими мазками, пальцами проходясь по складкам влажным донельзя. Темп чуть меняет, ускоряясь, когда палец приставляет ко входу, поступательным движением внутрь проникая, слыша одобрительное мычание.       А потом и второй, когда та стонет откровенно, на локти пытаясь опереться. Но Ксюша лишь бёдра её ещё выше приподнимает, заставляя повалиться обратно.       Я никуда тебя не отпущу, Горохова.       Думает, что та хочет сбежать. Думает, потому что Горохова всегда так делает.       Оставляет её ни с чем. Обставляет, лишь спину её бархатистую разглядывать позволяя, пока Ксюша позади остается. Не сегодня. Не сейчас.       Сейчас Ксюша хочет видеть лишь её тело в своих руках. Сейчас Ксюше хочется думать, что она властна над тем, чтобы Горохова осталась.       Терзает её своим языком, распять словно пытается, толчки ускоряя, когда та скулит протяжно, в выдохах своих задыхаясь. Мелкую дрожь ощущает, всё её тело охватывающую, и уже представляет, насколько мокрые её собственные шорты, но как же чертовски похуй, когда Горохова перед ней. Под ней.       А Аня такая блядски горячая внутри, что это сводит с ума. И Ксюша не может себе отказать, просто не может, когда возникает желание проникнуть языком внутрь. Всего на секунду заменяя им пальцы, чтобы потом снова вернуть всё на свои места, чуть прикусывая клитор, когда Горохову потряхивает.       И вновь терзает. Вновь пытается свести с ума. Вернуть долг.       Рукой уже двигает не жалея, толкаясь в Горохову так, словно это их последний раз. Может, и последний…       А Горохову уже трясет всю под Ксюшиным языком, под напором её быстрых пальцев, которые та вдруг решила согнуть внутри, доводя до исступления, костяшками проводя по стенкам, задевая точку уязвимую. И язык не перестает. Только больше подводит к грани, с которой Аня рано или поздно сорвется вслед за Ксюшей.       И тело словно простреливает. Ксюша чувствует, как вибрируют у той ноги, как та, искрутив все простыни, обмякает, сжимая её пальцы внутри, словно приковать к себе пытается навеки. И Милас не против. Действительно не против остаться там навечно, если только Горохова позволит.

***

      У Ксюши голова раскалывается, когда они в автобус садятся, а в ушах звенит что-то, и Милас готова поспорить, что не видит даже то, что под носом у неё происходит. Не ищет глазами Аню, потому что даже в глаза ей смотреть стыдно после того, как провела ночь с её копией полнейшей. И в голове не укладывается, что её мозг действительно способен так подставить. Может, Милас и вправду сошла с ума?       Отсыпается почти полдня, когда они возвращаются. Ей снятся пустые простыни, смятые наутро, которые она наверняка сама в бреду пьяном искрутила, мучаясь то ли кошмарами, то ли снами настолько сладкими, что Ксюша до сих пор чувствует Анин привкус на языке призрачный. Но Ани рядом нет. И не было никогда. Ксюше давно пора признать, что она свихнулась.       Дина будит её где-то днем, когда объявляют общий сбор, и Ксюша нехотя отрывает голову от подушки, борясь с сонливостью, апатией и жутким похмельем, заставляя себя надеть форму и спуститься всё-таки вниз, если за место свое всё ещё держится.       А там их Лиля ждет. Но Ксюша и её почти не замечает.       В трясине утопает своего безумия, прокручивая сцену за сценой в голове.       — Мы сегодня с вами встречаемся, чтобы обсудить одну очень-о-очень значимую тему для каждой женщины в мире, — начинает Лиля аккуратно, и Ксюша глаза на неё поднимает уставшие, и Горохову случайно взглядом окидывая, видя тёмный взгляд, прячущийся за стеклами очков. Видя, как та его в пол тупит, словно для неё это слишком.       Я. Выдумала. Тебя.       Я выдумала тебя вчера, а ты даже не знаешь об этом.       — Эту неделю мы посвящаем взаимоотношениям в сексуальной сфере. Сексуальность у нас заложена природой, но в процессе каких-то наших историй жизненных мы подавляем то, что нам дано оттуда, — тычет пальцем куда-то в потолок, пока Ксюша ладошки потные вытирает о ткань брюк.       Слышит топот ног по лестнице, видя черные костюмы, приглядывается, силясь разглядеть, что у них в руках. Ксюше эту проволоку колючую прямо поперек груди обматывают, как и Гороховой. Ксюше в ней дышать сложно. Ксюше и без неё дышать сложно. Она себя последнее время этой колючей проволокой внутри ощущает, не то что снаружи.       — Скажите, пожалуйста, к вам легко подойти любимому человеку, просто человеку? — спрашивает Лиля, оглядывая их с надеждой затаенной в глазах.       — Нет, конечно, нелегко, — отзывается Дина.       — Почему? Что мешать будет этому… — так и не успевает договорить.       — Шипы, — доносится от Дины.       А Ксюша на Лилю старается смотреть, но боковым зрением и Горохову выхватывает, в лице меняясь каждый раз, когда видит её низко опущенную голову, словно та в раздумья глубокие пустилась.       — Ваши шипы, — с ударением на каждом слове подтверждает Лиля, — которые возникли в вашей жизни, когда с вами, наверное, поступили неправильно. Наверное, поступили больно. Что в твоей жизни обозначает твоя сексуальность и мужчины? — обращается она к Анжелике. А у той тоже взгляд в пол, совсем как у Горы.       Ксюше сложно слышать историю Анжелики о насилии. Ксюше вообще такие истории слушать сложно. А ещё из-за чего-то корить себя начинает. Может, то, что она себе в голове придумала, тоже насилием считается? Горохова же не давала согласие на это всё, Ксюшей придуманное. Горохова ни на что из этого не подписывалась. Горохова старалась держаться от Ксюши подальше. Может, Ксюше стоит отступить? Может, Ксюше стоит дать ей то, чего она хочет? Хотя бы сейчас. Хотя бы однажды.       Голову запрокидывает, чтобы не расплакаться. Она же просто не сможет… Не вынесет, не переживет. Истоскуется, изголодается и снова к ней прибежит, моля обратить на неё внимание. Не выдержит.       Ксюше сложно слушать. Ксюша хочет сбежать. Испариться.       Но мысли догоняют постоянно. Нагоняют с каждым рассказом и прижимают к земле своим весом, втаптывают в грязь, заставляя дышать ей, набрав полные легкие. Заставляя жить в ней, ползти дальше, если силы ещё есть. Но только так, только ползком.       — Девочки, вообще все вы не видели примера отношений между мужчиной и женщиной адекватных. Те отношения, которые некоторые из вас видели, вы пытаетесь повторить в своей жизни, откуда драки, избиения между сексуальными партнерами. Кто-то получил тяжелую психологическую травму в виде домогательств, в виде изнасилований, кто-то, не зная, как быть дальше, превратил себя в мальчика, закрыв одну из самых, ну, я считаю, замечательных историй в жизни каждой женщины — это её женственность и сексуальность. Я вам предлагаю сейчас пройти со мной, — а Ксюша на Аню нехотя оглядывается.       Каждый раз обещает себе, что в последний. Каждый раз нарушает обещание. Каждый раз оказывается пиздаболкой.       А на улице их чучело ждет. Деревянное такое. С бородой из соломы, кажется, сделанной.       — Все ваши обидчики, ваши Пети, Вани, дяди, тети, папы, отчимы — это оно. Сейчас я вам предлагаю каждой взять по копью.       Ксюша первой подходит к тому ведру, в который те составлены, вытаскивает сразу все, разделяя напополам, когда краем глаза замечает, что и Горохова туда подходит.       Только не касайся. Только не касайся.       Иначе все воспоминания разбередит. Иначе разобьет Ксюшу в пух и прах, ничего не оставив. А там и так довольствоваться почти нечем.       Ксюша стоит в стороне, пока те вкалывают копья в чучело. Ей не на кого злиться. Ей не на кого. Только на саму себя. Представляет, как Горохова прокалывает копьем её саму, пока та втыкает его в чучело, и морщится слегка, улыбаясь по-сумасшедшему.       Они стоят под дождем, пока чучело сгорает. Аня становится рядом с Ксюшей, руки в карманы брюк запихивая поглубже. Молчит упрямо, словно уже знает о том, насколько Милас на ней помешалась. Словно уже в курсе, насколько та одержимая. Словно видела её фантазии вчерашние.       Ксюша мечтает, чтобы и её сожгли так же. Ксюша мечтает быть тем чучелом.

***

      Их привозят куда-то на набережную, а там подушка огроменная надувная да их мужья, и Ксюша уже примерно прикидывает, что будет происходить.       — Нужно будет прыгнуть с определённой высоты в эту подушку, — тыкает рукой на надутую штуковину мужчина, представившийся Александром. Ксюша даже готова признать, что он горяч. Но не горячее, чем Горохова на простынях, изворачивающаяся под юрким языком Милас.       Всё, чего от них требовалось, — развернуться спиной и довериться этой подушке. Ксюше эта задача показалась довольно простой. Горохова решила идти первой. Снова первой, снова впереди планеты всей. Милас даже почти не удивилась. Лишь видела её нервную улыбку, когда та стояла на высоте, хватаясь за поручни.       — Зачем я первая сюда пошла? — оборачиваясь на девочек, кричит она, снова усмехаясь нервно. — Это страшно-о. Я не хочу-у, не-е-ет, — паникует Горохова, разворачиваясь спиной к подушке, пока инструктор её руки сжимает. У Милас зубы сводит от того, как та хочет ломануться вслед за Горой на высоту, стиснуть её руки в своих, чтобы та ей доверилась. Доверится ли?       Никогда в жизни.       — Аня-Аня-Аня, — начинают скандировать стоящие внизу. И Ксюша подхватывает этот ритм, хлопая в ладоши, крича то же самое. Верит в неё. Верит внутренне, где-то в районе сердца, даже когда Горохова сама в себя не верит.       Милас уже знает, насколько та сильная. Милас уже знает, насколько та способна справиться со всем, что судьба сложит на её плечи далеко не хрупкие, как оказалось.       Но Аня не падает. Спрыгивает скорее, делая небольшой шаг назад, так на ноги и приземляясь на подушку.       — Это был лучший прыжок! Пока что… — объявляет инструктор на третьем человеке, объявляет на Костиной, и Ксюшу ещё сильнее мандражирует от того, как сильно она хочет утереть всем нос.       Подходит ближе к крану, замечая, как там Гора со своим мужем тусуется.       — Не смогла? — спрашивает лишь тихо, в самые глаза ей заглядывая. — Невысоко же почти.       — Страшно, — ворчливо буркает Горохова, плечи свои растирая. И в глаза остерегается смотреть, словно боится там свое отражение увидеть, словно тату там уже выведено на зрачке самом.       — Давайте следующая барышня. Что-то мне подсказывает, Ксения, что вы прыгнете, — и Ксюша скалится ему в ответ, словно в этом даже сомневаться не стоит. А когда кран подниматься начинает, мечтает, чтобы тот до небес дотянулся, подняв её на максимальную высоту.       Спиной поворачивается с легкостью. Знает, что, если бы даже там подушки не было, всё равно бы повернулась. Всё равно бы прыгнула.       Даже разочаровывается, что свободное падение всего ничего длится, когда наконец прыгает, приземляясь на подушку. Ей бы повыше. Ей бы без подушки.       Стоит признать, что инстинкт самосохранения у Милас отсутствует напрочь. Иначе бы она не связалась с Гороховой. Иначе бы не стала ей одержима. Иначе не пыталась бы заполнить ей свои легкие. Ксюша не боится. Ничего не боится. Высоты уж тем более.       Когда все успешно прыгают, их переодевают в платья какие-то. Гороховой синее достается, контрастирующее с её рыжими, как огонь, волосами, собранными в пучок смешной на макушке. Ксюше же — розовое, полукружевное, противное донельзя. Она его хочет разодрать на клочья, с себя сорвать сразу же, как то ей показывают. Однако надевает, злобно на всех фыркая. Видит, как муж Гороховой её вечно приобнимает, вечно к груди своей пытается прижать. И тошнит ещё сильнее. То ли от платья блевотно-розового, пусть и цвет этот нежный-нежный, то ли от того, как те обжимаются, ожидая следующего задания.       — Вам нужно будет спрыгнуть с едущей машины… в паре, и попасть в подушку, — говорит Александр, оглядывая возмущенные лица девочек, искаженные недоверием ко всему миру. — К этому испытанию не допущены… — и Горохова остается в пролете.       Вот и обнимайтесь дальше.       Ксюша уже не уверена, что хочет попасть в подушку, а не мимо.       Зарина возмущаться начинает, поскольку действительно хотела прыгнуть, Горохова лишь руки в примирительном жесте поднимает, пожимая плечами:       — Меня всё устраивает.       Ксюша снова желает быть первой, когда все команды розданы. Выскочка с синдромом отличницы? Может быть.       Руку свою сцепляет со своим мужем, так названным. А фура начинает разгон, постепенно приходя в движение. И Ксюша отходит чуть назад, лишь кончиками пальцев придерживаясь за перила, надеясь, что не спрыгнет раньше, чем они доедут до подушки. Делают два шага и прыгают.       Ксюше не нравится. Ксюше не нравится, как коротко длится прыжок. Ксюше не нравится, что под ней не земля, а подушка. Ксюше не нравится, что голову свою не раскрошила об асфальт.       А муж уже руку её находит, пока они на подушке пружинят всё ещё, сцепляя их пальцы, пока они с неё соскальзывают на землю. К себе прижимает крепко.       — Вроде всё, вроде справились, — и раскачивается вместе с ней в объятиях косолапо, улыбаясь от увеличившегося уровня адреналина в крови.       Смотрит вместе со всеми, как прыгают остальные, замечая взгляд Гороховой хмурый. И не понимает, откуда у неё такие проблемы с доверием. И хочет это доверие заслужить. Чтобы только ей одной досталось.       Ксюша чувствует руку своего мужа на талии и убрать её хочет, от себя оттолкнуть подальше, чтобы не держал. Чтобы к Ане отпустил.       Забирает свой сертификат о прыжке совершенном, улыбаясь чуть кривовато, а муж уже сжимает её в своих объятиях снова. А Ксюша и позволяет. Позволяет сжать ещё крепче, все ребра переломать, когда видит, как бережно муж Ани кладет той руки на талию, к себе прижимая, когда та его шею обвивает. Зубы сжимаются.

***

      Их привозят к какому-то спортивному дворцу, прося пройти в спортзал. И они ровным рядком движутся туда, видя какую-то натянутую сетку и разложенные на второй половине маты.       — Сейчас будем играть в пионербол, — выпаливает Анжелика, цепляясь за сетку пальцами.       — Что-о? Серьезно? Когда будут, блять, задания: «Сожри больше, чем твоя одноклассница», блять?! — возмущается Зарина, почесывая затылок, заставляя девочек засмеяться в голос.       Ксюша же исследует маты, начиная по ним топтаться.       — Да блин, да я просто жи-ирна-ая, — скулит Зарина.       — Да хватит, блин, ты нихрена не жирная, — возмущенно перебивает её Ксюша, пока заправляет рубашку в брюки.       — Да ничего себе! — всплескивает руками Зарина, пока Гора на заднем плане заливается смехом, вынуждая и Ксюшу его поддержать.       — Жирная — это жестко, — смотрит она на Зарину, сидя на матах, сложив ноги по-турецки. — Вот… ну, такая, пухлая, — смягчает Горохова, оглядывая тело Зарины.       Проходит десять минут, пятнадцать — никого нет. От долгого ожидания девочки уже разваливаются на матах, подкладывая руки под головы и едва не дремля, когда дверь в спортзал наконец хлопает, впуская к ним очередную красную фигуру.       Ксюша напрягает зрение, пытаясь разглядеть, кто же к ним идет, а потом слышит громкие возгласы:       — О-о, Дэ-энчик, нихрена себе! — и обниматься толпой лезут, пока Милас остается лежать на матрасах. Ничто бы не подняло её сейчас с них. Даже если бы в спортзал вошла вторая Горохова, готовая посмотреть на неё тепло и с любовью. Ксюша закусила губу. Нет, в этом случае она бы всё-таки поднялась.       — Мы замуж вышли, — показывает кольцо на безымянном пальце Гора, вытягивая руку вперед, всё ещё лежа на матах.       А пока Зарина рассказывает, какой у кого муж, в зал входит ещё одна особа, которую Ксюша без утайки оглядывает с головы до ног. Симпатичная.       — Здравствуйте, меня зовут Ирина Ковальчук, я мастер спорта международного класса по художественной гимнастике. Я серебряный призер чемпионата мира в командном зачете, — улыбается им мило, пока хвост белесый за спиной болтается. — А также абсолютная победительница Всемирной универсиады в групповых упражнениях, — Ксюша лишь голову чуть запрокидывает, поглядывая на неё из-под полуприкрытых век. Гибкая, неплохо. Есть, куда применить.       Но отчетливая картинка Гороховой на простынях снова выворачивает сознание наизнанку, заставляя прикрыть глаза. Не выйдет у неё переключиться. Не выйдет с крючка сорваться. Она уже давно под прицелом. Не сбежишь, не избавишься.       — Мы сегодня с вами разучим базовые элементы в художественной гимнастике, — замечает нахмуренные брови Гороховой где-то рядом, поворачивая голову в её сторону.       — Бред какой-то, я им что, гимнастка? — шипит Ксюша недовольно в её сторону, глаза отводя сразу же, чтобы взглядом только с Аней не столкнуться. А та улыбается нагловато.       — Ещё и не в такой рогалик вывернешься, если попросят, — насмехается она, отворачиваясь, когда видит, что Милас зрительного контакта словно избегает. Но Ксюша видит её ухмылку. И значение расшифровать никак не может. — Вот Зарина правда…       — О, там такой рогалик будет, — всё так же ворчливо произносит Ксюша шепотом, черт лица так и не смягчая.       Идут переодеваться, облачаясь в какие-то черные купальники, которые тело неприятно обтягивают. Ксюша не снимает своих черных трусов, больше на шорт похожих, так купальник сверху и натягивая. Слышит Анино хитрое «умно», когда та проходит позади, оглядывая её внешний вид. И Ксюша снова эту ухмылку ловит, не до конца понимая, в чём дело.       Замечает, как Аня заметно халтурит, когда они начинают делать упражнения, которые им эта Ирина показывает, сгибаясь в складочку лишь тогда, когда та смотрит. Ленточкой крутит с особым сосредоточением, сладки на лбу вызывая, пока Ксюша за ней наблюдает краем глаза, потому что Аня снова старается где-то под боком встать, где-то рядом сесть, словно ищет повод заговорить.       — Мне нужно, чтобы вы поделились на две команды, — говорит Ирина, когда их базовая подготовка закончена. — Капитаном первой команды будет Дина, — и Ксюша мысленно соглашается, что давно пора, пусть и видит себя на её месте. Но не спорит, что Дине уже давно пора взять на себя такую ответственность, показать какие-то лидерские качества, не отмалчиваться, сидя в стороне. — К вам в команду идет Саша, Костина Аня идет и… Диана, — говорит Ирина, оставляя уже собранную вторую команду стоять у сетки. Ксюша с ужасом обнаруживает себя в одной команде с Гороховой.       — Вторая команда, оставайтесь, пожалуйста, здесь. И капитаном я объявляю у вас… Зарину, — вскидывает брови супер-гимнастка, мило улыбаясь.       — Я же вообще ни о чём, — ноет Зарина, жалуясь на такой выбор.       — Всё ты о чем, успокойся, — устает слушать её нытье Ксюша, рукой в её сторону махая.       — Пожалуйста, девочки, не забывайте, что вы работаете в команде, и поэтому, капитаны, на вас ложится очень большая ответственность настроить команду на победу, — заявляет торжественно блондинка.       — Да это легко, Зарин, — обращается Анжелика к ней.       — Да ага, главное, чтоб капитан ни на кого не ложился, блять, — нервно одергивает лямку своего купальника Зарина.       — Давайте начинать, у вас есть тридцать минут, чтобы вы подготовили свою уникальную постановку.       И, как бы Ксюша не сомневалась в Зарининой компетенции, та справляется на все сто, когда они совместно придумывают движения, показывая, кто на что горазд, машут ленточками, становясь в кружок друг к другу спинами, выпрыгивая из него чем-то вроде шпагата.       — Мы ба-анда! Давайте, у, — кладет Ксюша руки им на плечи, собирая в кружок. Только двоих. Хочет, чтобы Аня присоединилась, а та ленточкой где-то в стороне машет. В глаза ей впервые с той ночи, кажется, смотрит, находя там сомнение. — Анька, — зовет её к ним. И тон отчего-то нежнее выходит.       А когда время исходит, их зовут переодеваться. Костюмы донельзя смешные вручают, со стразиками какие-то. И снова чёртовы купальники. И Ксюше приходится снять свою защиту, оставаясь в одном купальнике. Ане волосы зализывают, в шишку собирая, и губы всем подводят противным ярко-розовым.       Выстраиваются в линию, видя, как в зал заходят преподаватели. Зовут посмотреть на соревнования и их мужей. И Ксюша глаза к потолку возводит, моля: «Только не опять». Но её молитвы прахом по воздуху развеиваются.       Видит, как Аня улыбается с глазами нерадостными, когда те за их спинами встают, а Ксюша, пользуясь тем, что та рядом, к своему всё-таки оборачивается, позволяя поцеловать себя в правую щеку да за плечо приобнять. На Аню смотрит, отворачиваясь от него, когда след влажный начинает подсыхать. А у той улыбка на секунду спадает, меркнет при виде этой сцены. На мужа её взгляд бросает, который Ксюша разобрать не может, а Ксюше в глаза больше не смотрит, хоть Милас и пытается его словить.       Хлопает, когда и Диане мужа вручают, а в зал влетает смазливый паренек с букетом в руках. Видит, как Аня на неё поворачивается, когда тот наконец до Дианы доходит, одними глазами спрашивая, мол, ну и как тебе? А Ксюша лишь морщится показательно, язык жуя, пока Аня чуть улыбается нахально, соглашаясь с этим безмолвным неодобрением.       А тот что-то из кармана достает, чтобы после на одно колено перед Дианой опуститься, заставляя брови Милас взлететь, а Аню приложить ладошки ко рту, скрыв протяжное «о».       — Нет, — в растерянности бубнит Диана, заставляя их с Горой смеяться.       — Объявляю вас мужем и женой, — подводит итог церемониймейстер, когда Диана наконец, преодолев себя, соглашается, и они подходят к ней, выслушав все вступительные речи и сказав обоюдное «да».       И Ксюша знает, что сейчас их с Гороховой в кадре будет слишком много крупным планом, потому что Диана с её новоиспеченным мужем стоят прямо напротив них. И улыбку в себе мерзкую давит, зубами светя, на Горохову боясь даже взгляд бросить, потому что в нём, кажется, всё читается. От «а» до «я» всё, что она о Гороховой думает. Каждая больная мысль, вся идиотская одержимость. И Ксюше страшно. А потому она даже головы в её сторону не поворачивает, лишь улыбается как идиотка, пока пару венчают.       — Теперь, когда все в сборе, предлагаю начать соревнование.       Когда начинает выступать команда «Судороги», Ксюша готова согласиться, что название у них самое что ни на есть подходящее, потому что этот громкий счет и абсолютный рассинхрон движений только так описать и можно. Склоняется к девочкам из своей команды, находясь в опасной близости от Аниного лица, и шепчет:       — Мы точно их порвем.       — Даже не напрягаясь, — подтверждает Горохова вместе с остальными.       А потом доходит очередь и до них. Анжелика выступает со своей частью, они с Гороховой делают колесо, останавливаясь по разные стороны ковра с поднятыми вверх руками. Взглядами пересекаются на какие-то секунды, но у Ксюши от них внутри всё замирает. Завершает всю их постановку шпагатом, чувствуя, как Аня становится рядом, всё ещё махая ленточкой.       И так хочется повернуть на неё голову, губами одними прошептать, мол, мы это сделали! Но сдерживается. Смотрит четко перед собой, изучая восторженные лица преподавателей.       Их команду заслуженно объявляют победителями. И Ксюша хлопает в ладоши вместе со всеми, радуясь. Потому что иногда оказывается, что работать с Гороховой в одной комнате намного приятнее, чем соперничать.

***

      Но и на этом пытка возрождением женственности и сексуальности не заканчивается. В обед их везут на очередное мероприятие. Или… Ксюша не знает, куда их везут, один Бог знает. Горохова зачем-то подсаживается к ней на заднее сидение, заставляя чуть съёжиться и вжаться в спинку, одарив её запуганным взглядом. А потом Аня и вовсе чуть ближе склоняется, когда автобус приходит в движение, чтобы в окно выглянуть, заставив Ксюшу почти слиться со спинкой своего кресла, вталкиваясь в него позвоночником.       Остается в таком положении на несколько секунд, чуть шторку пальцами придерживая, чтобы потом обернуться к Ксюше. А та сидит ни живая ни мертвая, потому что губы её слишком близко, и дыхание щёку опаляет, пока та говорит что-то, чего Ксюша разобрать не может из-за того, как её мутит.       — Что? — переспрашивает испуганно, когда Аня на спинку своего кресла откидывается, голову запрокидывая, словно шея устала её держать.       — Я говорю, куда нас опять везут? — пожимает плечами Горохова. И улыбается с хитрым блеском в глазах, чуть скашивая улыбку, из-за чего та на ухмылку больше походит.       — Чёрт его знает, — отзывается Милас, всё ещё сердце успокоить пытаясь от такой близости. — Снова хвостом крутить да платья безвкусные надевать, перед мужиками хвостами чтоб покрутить. Хотя тебе только в радость, кажется, — последнюю фразу приходится произнести гораздо тише. До такой степени, что Горохова оборачивается, чуть брови хмуря, намекая, что не разобрала её, чтобы Ксюша повторила.       Но Милас не повторяет дважды.       К окну отворачивается, замолкая.

***

      Женщина в миниатюрной шляпке выплясывает перед ними, крутя своим зонтиком, то открывая его, то закрывая, виляет бедрами, глазами сверкая. И Горохова вслед за ней глазами сверкает, руки на груди складывая и языком по щеке изнутри мажа. Но тут Милас даже сказать ей ничего не может, сама в таком же состоянии пребывает, никак глаз оторвать от пышного бюста женщины не может. Симпатичная.       И всё же ревность пробирается через кожу наружу, когда та заканчивает. Потому что взгляд Гороховой всё ещё на ней, а улыбка нахальная с лица не слезает. И Милас хочет этот взгляд себе забрать. Да и Аню саму тоже, если честно.       Боже, как же крышу рвет.       — Девочки, здравствуйте! — и речь манерная, ей под стать. — Я понаблюдала за вами немножко и поняла, что вы совершенно не знаете не только, что такое хорошие манеры и женственность, но и что такое бурлеск, — у Милас брови вверх взлетают. — А ведь именно занятие по бурлеску я намерена сегодня с вами провести.       Все в возмущении и отказе. Ксюша лишь руки в бок выставляет, на Аню поглядывая то и дело.       — Итак, девочки, я хочу, чтобы каждая из вас через десять минут зашла сюда, обожая своё тело, — Ксюша лишь головой качает, бровь приподнимая и уголки губ опуская вниз. А ещё чего?       И снова купальники, и снова какие-то гребанные танцы, которые у Ксюши уже, если честно, в печенках сидят. Но стараться намерена абсолютно точно. Меньше сделать что-то глубоко внутри сидящее не позволяет. А Аня снова рядом с ней на стуле. Ничего не меняется.       — Итак, девочки, зовут меня Ляля Бежецкая, я являюсь первой российской королевой бурлеска, — Ксюша её с ног до головы оглядывает, бровь нахально задирая. Может быть, если бы не Горохова, сидящая в её голове, она бы даже уточнила номерок. — Сегодня я буду некоторых о-очень сильно ругать, бить перчаточкой, — а взгляд прямо на Ксюше останавливается, вынуждая ту брови приподнять, губы облизнув, ведясь на эту провокацию безбожно, — по заднице. Мне важно, чтоб вы поняли, что стул — это объект, поэтому, когда мы на него присаживаемся, стулу должно быть приятно.       — Я думаю, ему не очень, — вставляет свои пять копеек Зарина, вынуждая всех загоготать не очень в стиле бурлеска.       — А мы сделаем так, что будет приятно. Раз, два, три, — и руками машет, говоря им встать. Ксюша поднимается, спинку выгибая, видя, как Горохова рядом не показывает и доли той женственности, что была там, под Ксюшей, пока та изгибалась.       Слушает все советы Ляли очень внимательно, внимая каждому слову. И в конце концов получает своё.       — Да ты звезда просто бурлеска! — хвалит её Ляля.       — Да блин, ну перестаньте! — смущенно отзывается Ксюша, пусть и где-то внутри очень собой гордится. Её отметили. Единственную. Она лучшая из их класса.       — И теперь мы красиво его начинаем обходить с левой стороны.       Когда все стулья облюбованы, та начинает показывать им другие движения. Однако Ксюше кажется, что она, в целом, справляется со всеми из них. В отличие от Дины, которой перчаткой-таки достается под открытый в удивлении рот Гороховой, округлившийся в четкое «о», прикрытое под смешком. Ляля просит ту показать все самой. И Ксюша не может не признать, что Дина — дерево полное. Судороги, а не бурлеск. Переглядывается с Гороховой, брови чуть приподнимая, видя у той такое же неудовольствие на лице.       А потом случается конфликт, потому что Дина проявляет открытое неуважение, оставаясь сидеть на стуле, когда все готовы попробовать повторить весь номер с самого начала и под музыку. И Ляля бесится, уходит от них, оставляя на собственное попечение.       А вечером у них самый что ни на есть бурлеск. Их подготавливают, как каких-то кукол, лица им малюя заново, волосы укладывая в прически высокие, у кого эти волосы, разумеется, есть. Ксюша иногда благодарит Бога за то, что состригла их так коротко. Выбирает себе из лежащих костюмов какие-то перья, на голову нахлобучивая ободок с похожим пером. Аня же похожа на красную королеву в своем наряде.       И у Ксюши в глазах мутится, когда они на сцену выходят, от волнения, но надеется, что затмит каждого в этом зале. Лишь только боится, что её саму затмит красное белье Гороховой. Не может не признать, что той идет. Блядски идет. Настолько, что Ксюше хочется прямо здесь её тело изучить заново. Уже не только в своём больном воображении, приукрашенном алкоголем.       А когда Зарине аплодировать начинают, а из движений не остается ничего, кроме как на стуле сидеть, красиво ножку выставив, да спинку прогнув, Ксюша не выдерживает. Знает, что Горохова прямо за ней. В своём идиотском, абсолютно божественном ужасном красном белье. Наклоняется назад, голову заворачивая, чувствуя, как их взгляды пересекаются.       Чулки красные, каблуки — тоже красные.       Ксюша не знает, куда от этого всего деваться.       И пусть изначально хотела сказать абсолютно не это, шепчет едва слышно, что Гороховой по губам разбирать приходится:       — Ты такая блядски красивая, — а Горохова, мать его, к самым губам её наклоняется, чтобы разобрать эту фразу, с самых губ подхватить, улыбаясь нагловато, очень в стиле бурлеска, чёрт возьми.       — Спасибо, — смущается немного, губы поджимая, пока Ксюша от неё отворачивается.       Улыбку обратно, чуть было не пропавшую, приходится натянуть заново, когда к зрителям поворачивается, пока те аплодируют.       — Ты тоже, — слышит едва уловимое за спиной.       Когда сие мероприятие заканчивается, Ляля решает наградить свою любимую ученицу. И Ксюша почти уверена, что это она. Но ошибается. Награду отдают Диане.       А Милас впервые не чувствует себя расстроенной, потому что Горохова несколько минут назад сказала ей, что она красивая. Улыбается, искренне радуясь за Диану. Заслуженно, наверное. Знает лишь, что за себя рада абсолютно точно искренне, стоя с улыбкой не слезающей.

***

      Ксюша чувствует себя, сидя на этом стуле, словно на расстреле. Знает, насколько сильно ей может влететь за перебор с алкоголем. Учителя тоже нисколько не способствуют уменьшению стресса, потому что лица их выглядят крайне недовольными.       — Добрый день, ученицы, — оглядывает их взглядом цепким, готовым унизить каждого за их промахи. — Мы с коллегами крайне огорчены всеми вами. Мы решили, что на этой неделе не будет лучшей ученицы.       — На этой неделе ваши супруги так же, как и мы, пристально за вами наблюдали, — а Ксюша в голове прикидывает, могла ли она чем-то своего мужа огорчить. И находит это огорчение в каждом своем взгляде на Горохову, в каждой больной мысли в своей голове. Ерзает нервно на стуле, ожидая продолжения. — Вместе с ними мы обсудили все нюансы и вынесли свой окончательный вердикт: те из вас, кто на сегодняшней церемонии получит свидетельство о расторжении брака, попадут в номинацию на исключение из школы леди, — подводит безутешный итог Мария Третьякова. Да таким тоном, что Ксюша начинает прикидывать, каковы шансы, что её муж решит остаться в браке с такой помешанной на Гороховой, как она.       — Анна Горохова, — а та брови вскидывает, когда Мария к ней обращается. — Какого вам было в роли жены?       И то, как Аня расписывает время, проведенное с ним, заставляет Ксюшу разлагаться где-то внутри. Спокойно, комфортно, Ане хотелось проводить с ним время, хотелось говорить с ним, и это было, если честно, видно, что добивало ещё сильнее, ведь усомниться в том, что Аня говорит правду, Ксюша не могла. Ведь это не Горохова напилась до полубессознательного состояния и словила шизофрению, не она провела с ней мысленную ночь, утопая в своей агонии. Аня действительно замечательно провела время.       — У нас есть конверт, который передал ваш муж Андрей, — произносит Лаура Альбертовна с нажимом.       Третьякова сжимает конверт в своих аккуратных пальчиках и улыбается заманчиво.       — Не буду вскрывать, пусть лучше вы это сделаете сами, — и Аня встает со своего места насиженного, нервно жилетку красную одергивая вниз, забирает конверт из рук, распечатывая тот дрожащими пальцами.       — Неделя с тобой была прекрасна, мы всё ещё супруги, с любовью, муж, — зачитывает Аня, улыбку в себе давя счастливую, пока картавость проносится по двору. А потом и улыбку сдержать не может, когда на преподавателей смотрит, взглядом кого-то выискивает, словно счастьем своим поделиться хочет. С кем? Милас ловит её взгляд и чуть губы поджимает.       Ксюша сидит в напряжении весь выгон, пока очередь минует её, заставляя пружину внутри натягиваться ещё сильнее. Неужели всё настолько плохо? А глаза краснеют предательски, словно сегодня могут выгнать её. Знает, что могут. Знает, а потому пальцы покрепче друг к другу прижимает, когда домиком их складывает, и ждет, понимая, что терпение на исходе.       — Ксения Курочкина, — с сияющей улыбкой на лице произносит Полякова. — Это очень красиво, — и её радостный, даже немного заигрывающий тон расслабляет самую малость. Ксюша голову назад закидывает, чтобы слезы не потекли, и улыбку себе позволяет. — А Игорь Курочкин написал вам письмо.       Распечатывает так быстро, как может, когда обратно садится. И вздыхает с облегчением. Зачитывает вслух фразу о том, что они всё ещё супруги, уголки губ вниз опуская, чтобы смехом истерическим не залиться. Губы поджимает.       Дине же достается свидетельство о расторжении брака. И она первой попадает в номинацию. Зарине достается второе свидетельство. И Ксюша не знает, кто уйдет. И даже гадать не хочет, потому что отпускать их обеих окажется… нелегким делом.       — Подытожим всю неделю, — снова переключается на свой строгий тон Лаура. — Сегодня школу леди покидает ученица, которая не смогла на этой неделе сломать свои внутренние барьеры, и это вы, Дина, — оборачивается на неё Лаура.       — Я хочу пожелать каждой терпения, и, пожалуйста, будьте верны себе в любой ситуации, — словно знает, за какие струны внутри Ксюши дергать. Знает, куда ударить, чтобы добить окончательно. Потому что Ксюша давно перестала быть верной себе.       Уход Дины кажется ей ударом. Потому что только с ней она оказалась способной разделить комнату без лишних ссор, только с ней могла покурить вечером в туалете без лишних споров и моментов, сводящих с ума. Ксюша не могла назвать её подругой, но, наверное, однажды ей хотелось бы это сделать.       Ксюша единственная, кто проводит её до машины, потому что все остальные кажутся… даже довольными её уходом. Горохова в том числе.       Знает, что пойдет курить сразу же, как машина от здания отъедет, но не ожидает, что Аня прошмыгнёт за ней следом, тихо прикрывая за собой дверь и запрыгивая на подоконник прямо перед Ксюшей, призывно раздвигая бедра.       — Комната теперь в твоем распоряжении, да? — улыбается нагловато.       — Получается так, — затягивается Милас, не желая ни с кем разговаривать, особенно с той, которая сознание исполосовала вдоль и поперек. Рыжие волосы вновь в поле зрения. Вновь заставляют взор свой обратить, столкнувшись с карими глазами, где черти пляшут. — Чего пришла?       — Прогони, если сможешь, — с намеком тянет.       — Чего? — снова затягивается, едва дымом не давясь.       А Горохова вперед подается, словно этот дым на двоих разделить хочет, в себя вдохнуть. Ксюша не смогла бы ей отказать, если бы та попросила.       — Я говорю, прогони, — дожимает, зубы чуть стискивая. — Попроси исчезнуть, как тогда. Но ты не этого хочешь, верно?       И Ксюша задыхается, кажется. Что?       — Что? — произносит уже вслух голосом прокуренным, таким тихим, что сама себя еле слышит.       — Ночью ты была более уверенной, — цокает языком Аня, наклоняясь ещё чуть ближе, дыханием своим губ касаясь побледневших. А потом с подоконника соскальзывает, когда Ксюша её запястье ловит, сжимая до побеления костяшек, до синяков на бледной коже.       — Я думала, я сошла с ума, Горохова, — цедит по слогам. — Пока это действительно была ты, я правильно понимаю? — и уже на рык переходит.       Аня лишь плечами пожимает, бровь одну приподнимая.       — Ты молчала.       — Молчала, — подтверждает Гора. — Воспользовалась тем, что ты, типа, мало что помнишь. Да, не спорю.       — Сука, — и взглядом испепеляет её, мечтая сжечь полностью, как Аня её каждый раз сжигает заживо. — Какая же ты сука!       — Не. Кричи, — шипит Аня. И ближе подходит, словно наконец себе позволяя. Останавливается в паре жалких сантиметров. Смотрит пристально, изучающе, пока Ксюша её глазами сверлит.       — Зачем? — спрашивает лишь Милас.       Аня мнется, губу прикусывает пухлую, заставляя Ксюшу спину выровнять и сглотнуть.       — Потому что для тебя это ничего не значило? — чуть глаза сужает, когда наконец доходит. Просто нашла способ неплохо провести время. Просто нашла способ выбросить свою энергию. Просто нашла способ добить Ксюшу окончательно. А та глаза на Милас поднимает, что-то выискивая, а потом улыбается тускло. Кивает. — Ясно.