Сквозь ладони

      Ксюша едва приподняла голову от подушки, рассматривая каштановые волосы Дины. Часы на руке тихонько тикают, отсчитывая время, и Милас щурится, чтобы разглядеть, куда указывают стрелки. Рань ранняя. Тем не менее Ксюше не спится, поэтому она откидывает с себя голубой плед и медленно встаёт, шаря рукой под подушкой, чтобы найти скомканную футболку. Тянет за самый край, вытаскивая наружу и надевая на себя. Ткань воздушной материей струится по телу, обтягивая накачанные мышцы, и Милас наконец встаёт на ноги, оглядываясь на Дину, чтобы не разбудить. На тумбочке за книгами лежит полупустая пачка, и Милас забирает и её, выходя из комнаты и тихо прикрывая за собой дверь. Бросает быстрый взгляд в сторону кровати Гороховой, замечая растянувшиеся, словно змеями, рыжие волосы по всей поверхности подушки, и с облегчением вздыхает, заходя в туалет.       С окна заметно сквозит, и Ксюша растирает покрывшиеся мурашками руки, обнимая себя и подходя ближе к окну. Ничего, скоро солнце окончательно взойдёт — будет уже не так морозно. Воздух прогреется, и солнце будет шпарить, проникая лучами за шиворот, заставляя кожу покраснеть, очерчивая ровную линию одежды.       Милас вздыхает тяжко и подпаливает сигарету, пошире открывая окно. И набирает дыма полные лёгкие, на секунду забываясь в этом мгновении. Конечности ещё вялые после сна, а яркие лучи до сих пор режут глаз, но Ксюша словно растворяется в этом мгновении, всё чаще прикладывая сигарету ко рту. «Курение убивает», — гласит надпись на упаковке, и Милас обводит её кончиками пальцев, хмыкая.       Когда сигарета кончается, Ксюша тушит её и щелчком пальцев выбрасывает за окно, следя, как та кружится, пока летит вниз. На душе уже легче, и Ксюша, всё так же стараясь не хлопать дверями, бредёт на первый этаж, чтобы налить себе воды. Прохладной, чтобы горло смочить, а то оно сухое, словно наждачка, царапается изнутри и дерёт когтями невидимыми.       Открывает шкафчик, хватая с верхнего ящика кружку, слегка приподнимаясь ради этого на носочки и ставит на стол с тихим звоном. Кажется, что столешница вибрирует от этого касания, и Ксюша терпеливо ожидает, пока колебания закончатся, прежде чем взять графин.       Вода с тихим журчанием разливается по кружке, обволакивая края, ударяясь о них волнами, пока не заполняется до самого верха.       — Не спится? — слышится за спиной, и Ксюша, испугавшись неожиданного гостя, проливает воду через край. Она течёт маленьким ручейком по столешнице, начиная капать с края, пока Милас шипит, хватая тряпку, висящую на кране, и пытаясь убрать устроенный ей беспорядок.       — Типа того, — недовольно отзывается она, наконец оборачиваясь. — А самой? — уже чуть тише, словно боясь спугнуть.       Глаза у Ани ещё заспанные, волосы не собраны в привычный пучок, рассыпаясь по плечам, не обёрнутым футболкой — на ней только топик, цепляющийся лямками за плечи и поддерживающий грудь. Гора мажет рукой по лицу, пытаясь стереть с себя сонливость, и протяжно зевает. Милас крепко стискивает зубы, чтобы не вторить ей.       — Плесни и мне, а, — говорит она, отодвигая стул от стола и плюхаясь на него, словно ноги отказывают. И Ксюша не знает, почему слушается, но всё же достаёт второй стакан, наливая в него воду.       — Тебя обычно хуй разбудишь, — цокает языком Милас, ставя стакан перед ней. Аня, поддакивая, качает головой. — Чо проснулась?       — Рука затекла, — юлит она, закидывая ногу на ногу. Стопа, разрезая воздух, начинает раскачиваться.       — Ясно, — кивает Ксюша.       Стискивает стакан покрепче в руке, боясь, что стекло треснет под таким напором, не выдержав напряжения между ними, и уже намеревается выйти с кухни, когда слышит позади себя едва слышный шорох.       Оборачивается через плечо, замечая краем глаза, как Аня соскальзывает со стула, приближаясь к ней, стоя за самой спиной. И словно намеренно льнёт к её спине, шепча в самое ухо, опаляя дыханием ушную раковину:       — Спасибо за сигарету, Милас.       Тишина. Выстрел.       Такой оглушительный, что хочется закрыть уши и начать, как психически неуравновешенная, раскачиваться из стороны в сторону, шепча себе, как мантру, что она больна. Однако стоит на месте, лишь слегка вздрагивая от такой близости.       — Шаг назад сделай, — сквозь зубы. — И не за что. Этот чувак мне две зачем-то дал, вот и всё, — безразлично тянет Милас.       И, чувствуя, как Аня отступает, продолжает движение, хватаясь за перила прежде, чем ноги перестанут её держать.

***

      Когда все просыпаются, к школе подъезжает жёлтый автобус. Ксюша замечает его из окна туалета, когда курит очередную сигарету. Тушит её тут же, выходя наружу.       — Там наше такси подъехало, одевайтесь, — произносит она громко во всеуслышанье и запирается в своей комнате, переодеваясь в школьную форму.       Спускаются всем составом вниз, заходя в автобус, и Ксюша сразу занимает самое дальнее место у окна, чуть отодвигая шторку. Солнце палит нещадно и хочется прикрыть глаза, но Ксюша этого не делает, с мазохистским усердием продолжая терпеть. Горохова мнётся, когда видит рядом с ней свободное место. Не единственное, впрочем. А потому у Милас назревает вполне очевидный вопрос.       Гора одёргивает жилетку, прежде чем занять место, пока сидение рядом с Ксюшей продолжает пустовать. Отличный выбор, Горохова.       Их привозят к какому-то заброшенному зданию. И они, разглядывая яркое разноцветное граффити на стенах, поднимаются по лестнице, не понимая, что им приготовили сегодня. Ксюша заходит первой, распахивая железные расписанные двери, и видит яркую табличку с надписью «BAR». Она светится призывно красным, а на танцполе среди пахнущего попкорном дыма танцуют люди. И из освещения только эта яркая надпись у барной стойки да лампочки, одиноко свисающие с потолка. Вместо столиков — железные бочки с круглой деревянной доской, неаккуратно брошенной сверху. И Ксюша хмурится. Только начало недели же, какая вечеринка?       Официант в белой рубашке с поднятым воротником подходит к ним, приветствуя и неся на подносе бокалы с шипящим внутри шампанским. Громкая музыка долбит в уши, и Ксюша морщится — плейлист ужасный.       Дина времени зря не теряет, уже танцуя за ручки с каким-то мужчиной, с каждым движением находясь всё ближе к нему. Ксюше стоит только моргнуть, а он уже прижимает Дину к себе за талию, подтягивая ближе. Брови на лоб лезут, и хочется освежиться. Анжела лезет на столик, который гляди того рухнет.       И стоит только Ксюше захотеть отлучиться, как слышится громкий хлопок. А за ним ещё один, и ещё. И Милас запоздало осознаёт — выстрелы. Тревожность с каждым звуком повышается всё больше, люди снуют в разные стороны, пихая друг друга локтями, а у Милас перед глазами всё расплывается от этой давки.       Люди в чёрной одежде и масках, закрывающих лицо, с автоматами в руках залетают в помещение. Чья-то рука касается спины Ксюши, резким толчком подталкивая к стене. И Ксюша, едва не запинаясь о свои же ноги, слушается, выстраиваясь в шеренгу у стены, пока всё вокруг смешивается в симфонию выкриков, топота ног и громких хлопков, сменяемых приказами.       Пытается найти глазами Гору, чтобы понять, что всё в порядке, но замечает другое — Зарина больше не смеётся, лезет на рожон, прямо на мужчину с автоматом.       — Ты чо, бля, ахуел, дичь ебанная? — слышит Ксюша смазанно.       — Давай встала быстро, — парирует он.       — Не трогай меня, блять, — всё ещё возникает она. А голос такой, что ещё немного — и вмажет. Ксюша хмурится, вообще не осознавая, что происходит в данный момент, пока Зарина расталкивает их руками, отпихивая от себя дула, как в каком-то дешёвом боевике, пока кричит, выливая всю агрессию.       Отходит, со всей силы наступая на бутылку под ногами и лопая её к чертям. Ксюша наблюдает это с тихим выражением ужаса на лице.       — Всё, ребят, всё, закончили, пошли-пошли, — кричат они друг другу, выходя из зала, и только лишь тогда, когда рассеивается вся смута, Ксюша видит преподавателей. Не место им тут, в этом подпольном клубе. Всё ещё чувствует напряжение, исходящее от Зарины.       Выстраиваются в шеренгу изломанную, больше похожую на чёртов полукруг, и Ксюшу немного отпускает, когда Горохова встаёт рядом, пусть и всё ещё не обращая на Милас никакого внимания.       — Девушки, эта неделя в школе леди посвящена деструктивным эмоциям: агрессии, гневу, раздражительности и злости, — говорит Лаура, элегантно сложив ладони у груди.       И Ксюша ухмыляется. Ну, попробуйте. Гнев и Ксюша — одной стихии.       Когда преподаватели уходят, Ксюше кажется необходимым спросить у Зарины, всё ли хорошо. Она откликается лишь вялым кивком, и Милас закидывает руку ей на плечо, прижимая к себе.       А в зале, куда их приводят потом, ещё большая темнота. Шины, висящие на цепях, вместо груш, мужики, колотящие по ним кулаками — настоящий бойцовский клуб. Злые псы в Ксюшиной груди уже протяжно воют, умоляя выпустить их наружу, но она по-прежнему дёргает замок, чтобы быть уверенной, что тот не поддастся их напору. Тушит это всё внутри, заливая огнетушителем.       — А, нам сюда походу, — говорит она, подзывая остальных. Они неуверенно, следуя друг за другом, просовывают головы внутрь и заходят осторожно, будто прощупывая почву.       — Ой, блять, чо это за бойцовский клуб? — тянет Зарина. И Ксюша улыбается, находя подтверждение своих мыслей в её словах.       Аня выбивается вперёд, чтобы посмотреть, что происходит, равняясь с Ксюшей. Два мужика между ними сходятся в спарринге, и Гора машет кулаками, шепча, что сейчас им, наверное, придётся драться, Ксюша лишь улыбается её словам.       Все с голым торсом, по спине и груди сбегают солёные капли пота, шлёпающиеся об пол. И Ксюша облизывает губы, смотря за их точными ударами. Демоны кружат хороводом и, как коршуны, следят за каждым движениям, впитывая в себя.       — Добро пожаловать в бойцовский клуб, — ликуют мужики, хлопая в ладоши.       Девочки выстраиваются в линию, а у Ксюши настолько шумит в ушах от предвкушения, что она замечает, что Горохова снова рядом, только когда та произносит негромко:       — Нас с ними драться заставят? — с немалой долей сарказма в голосе, подворачивая рукава школьной рубашки. И улыбается нервно.       — Новичок, впервые пришедший в стены бойцовского клуба, должен принять бой! — заявляет их главный. И Ксюша ликует, понимая, что драться им предстоит друг с другом. Едва не хлопает в ладоши, широко улыбаясь.       Отправляют их переодеваться, вручая красные купальники. И Ксюша натягивает его на себя, пытаясь не коситься в сторону Горы. В голове шумит кровь, и Ксюша ощущает, как с каждым движением её тела комок подступает к горлу, а давление поднимается.       Когда они выходят, посреди зала уже стоит бассейн, как Ксюше сперва кажется, окруженный невысокими стенами. А внутри какая-то грязь.       — Проходите сюда, — зовёт он. А Аня снова рядом, словно к боку её жмётся. — Правила просты: та, кто первая уложит соперницу на лопатки, выиграла бой. Запрещается поддаваться, договариваться и использовать подручные средства. Ну что ж, первая пара, — и Ксюша бессознательно задерживает дыхание, прислушиваясь. А когда терпение иссякает, а замок на дверях клетки всё же срывается от напора — собаки и вовсе всей толпой прорываются наружу, скаля зубу и пуская пену со рта. Гавкают, рычат, и этот рык проходится по всему её телу вибрацией. И Милас не выдерживает — поднимает руку, вызываясь быть первой.       В пару выбирает Аню. Но не Горохову — Костину, которая уже заплетает волосы в пучок, готовясь драться. Милас шагает внутрь импровизированного ринга, шлёпая ногами по грязи. Она жидкая и прохладная, и Ксюша ведёт по ней стопой, понимая, что под ногами голый бетон. Не радует.       Однако желание соединить кулак с чьим-то лицом не проходит, поэтому она терпеливо ждёт, пока и Костина ступит внутрь.       — Вы готовы? — спрашивает мужчина. Ксюша лишь смотрит на него с вызовом, не понимая, чего ещё они ждут, и скалит зубы. — Три, два, один, — даёт отмашку он. — В бой.       А Ксюша уже упирает руки в ноги, наклоняясь, чтобы подлезть под Костину и уложить её на лопатки. Но Аня делает ровно то же самое, реагируя на каждое её движение. Хватается за Ксюшу первой, цепляясь пальцами в кожу плеча, сжимая крепко, Ксюша в ответ кладёт руку на её. Тянет руку к её телу, но Костина перехватывает раньше, цепляясь за кисть. Топчутся на одном месте, сталкиваясь лбами и характерами.       Наклоняется ещё ниже, резко выкидывая руки вперёд и цепляясь за ногу Костиной. Кажется, что вот-вот — и победа останется за Ксюшей. Тянет на себя, но Аня не спешит падать, шагая вперёд и наваливаясь на Ксюшу всем весом. И они летят назад. Милас с сожалением понимает, что сейчас окажется внизу, пытается выбраться из этого положения, но Костина уже прижимает её к полу грудью, наваливаясь всем весом. Пытается оттянуть её от себя за шею, толкаясь второй рукой ей в талию, а грязь в глаза летит, не давая разобрать, где верх, где низ.       — Есть, один раз, — подтверждает проигрыш Милас мужчина. И Аня сразу отстраняется, вставая на ноги. Разгоряченные собаки разочарованно повизгивают внутри, поджимая хвосты, но всё ещё скаля зубы, когда у них начинается второй раунд.       Ксюша чувствует, что всё её тело в грязи — та капает, неприятно стекая по коже, забиваясь в содранные о бетон ранки на теле. И во втором раунде уже летит на Костину первой, утыкаясь головой в живот, пытаясь ухватить за ноги. Но Аня отступает, и руки соскальзывают, повисая безвольно вдоль тела. Пытается подцепить, но та только снова отступает.       — Хватит водичку бултыхать, на лопатки нужно ложить, — слышится мужской голос на заднем плане. И у Ксюши срывает все петли с дверей, вышибая мозги напрочь, ударяя красной пеленой в голову, перекрывая взгляд.       И она летит на Костину, но лишь поскальзывается, сдирая колени до крови. Жжение лишь усиливается, когда Милас с той же резвостью поднимается обратно, захватывая шею Костиной, но та оборачивает это в свою пользу, наваливаясь сверху, заваливая назад. Скользит рукой по талии, пытаясь перевернуться в более выигрышную позицию, но Аня не даёт этого сделать, прижимая к стенке, отбрасывающей их обратно, словно батут.       — Два-ноль, — слышит голос Горы, когда их снова разводят по разные стороны. И в глазах снова всё плывёт, потому что жажда насытиться сильнее.       — И последняя попытка, — слышит Ксюша, наклоняясь вперёд и сгибая ноги в коленях. Костина сразу хватается за её голову, пытаясь утянуть вниз, Ксюша в ответ упирается в её подмышечную впадину, стараясь скинуть с себя руки.       Толкает в плечо, отстраняя от себя. И уже обе дышат загнанно. Пытается схватить её вновь, но Костина отходит, роняя её в грязь лицом, и приходится выставить ладони перед собой, чтобы не проехаться по бетону носом. Коленям везёт меньше. А как только ей удаётся встать, пихает назад, заваливая на стенку их ринга.       Ксюша вновь выравнивает позиции, вырываясь и отталкивая Аню от себя. И вот они снова лицом к лицу, тяжело дыша и смотря друг на друга по-волчьи. Налетает на неё, прижимая к себе, сцепляя руки где-то в районе лопаток, и Ксюша разворачивает их, переступая с ноги на ногу и сцепляя свои руки за спиной Костиной. Пытается шагнуть вперёд и корпусом повалить их в сторону Ани, но та реагирует быстрее, толкаясь грудью вперёд, выбивая из равновесия.       И Милас снова падает, ощущая крах каждой клеточкой своего тела. Каждой стёсанной ранкой, из которой течёт кровь по бёдрам и спине, смешиваясь с серой грязью. Пытается выйти из бассейна, не умея принимать поражение. И когда одна нога уже находится вне ринга, её останавливают.       — Пожимаем друг другу руки, — кричит он. И Ксюша возвращается обратно, нехотя сцепляя их ладони и притягивая к себе, чтобы похлопать по спине.       Всё ещё пытается успокоить дыхание, чувствует, как корочкой застывает грязь около губ, как стекает с неё вся жидкость, в которой она измазалась, будучи прижатой к бетонному полу, сдирающему кожу на теле. А внутри псы зыркают уже не в сторону других людей, а скалят клыки на неё саму, сверкая гневными, разочарованными глазами. Им хочется крови и мяса, а Ксюша не смогла их накормить.       — Следующие на ринг! — вызывает он. — Давайте, даже решать не надо, — говорит мужчина, пока у Ксюши внутри всё ещё воет вьюга, а Зарина и Гора, выпустив Сашу с Анжеликой с ринга, ступают внутрь, размешивая грязь ногами.       Гора летит на Зарину первая, ловко заваливая на стенку, но та прогибается под весом Зарины, и в следующую секунду они уже перелетают через неё, оказываясь по другую сторону и всё ещё не отлепляясь друг от друга. Аня поддаваться не спешит. И сдавать позиции — тоже. Ксюша следит за ними напряжённо. Ставит на Зарину, понимая, что Гора не вывезет массой, и высоко поднимает брови, когда Ане всё же удаётся нависнуть сверху, вжимая Зарину лопатками в бетон.       И от этого ещё больше в душе что-то рвётся. Потому что Гора смогла уложить Зарину, которая больше её раза в два, если не больше, а Милас Костину — нет. И в душе всё скребёт, и глаза гневно мерцают от недовольства.       — Проигравшие, кто хочет исправить ситуацию и реабилитироваться? — спрашивает мужчина после того, как все бои состоялись. И Ксюша, ни на секунду не задумываясь, поднимает руку, сжимая скулы до хруста. — Вперёд, — кивает ей мужчина на ринг. — Кто еще?       Зарина нерасторопно переваливается через бортик, и Ксюша кивает сама себе. Она это сделает. Горохова же смогла, значит и Ксюша сможет. И внутри что-то ломается, когда тихий тонкий голосок спрашивает: «А что, если нет…?», а Ксюша об этом даже думать не хочет, потому что если нет, то она уже полностью потеряет себя. Внутри что-то треснет и переломится.       По телу кровь стекает, пачкая колени и лопатку, и Ксюша чувствует это жжение, но жжение в груди после проигрыша перекрывает все травмы. Сцепляются руками так, что Ксюше прилетает рука Зарины по лицу. Они останавливаются, чтобы разобраться, мужчина укоряет, говоря спокойное: «Без драк», а у Ксюши уже кулаки чешутся, чтобы в ответ так же по лицу ударить, разбивая нос, отпечатывая скулу. Зарина хватается за шею крепко, но Милас в порыве ярости её тут же скидывает, перехватываясь поудобнее в районе лопаток. Толкается вперёд, падая вместе с ней на бортик, давя плечом Зарине на шею, чтобы та не смогла вырваться из захвата.       Но та выкручивается, скользя ладонью по спине Милас, ухватывает её за шею, валя на колени, пока Милас тянет её на себя за колено, пытаясь повалить. И Зарина падает, но и Ксюша тоже. Прямо на лопатки. И перевернуться не успевает, когда Зарина накрывает её сверху своим телом, не позволяя выбраться. Выкручивается, как змея, до последнего, ужом вьётся, тратя последние силы на то, чтобы перевернуться, опираясь на локти. Внутри пожар разгорается, а Ксюша понимает, что если не сейчас, то уже никогда не сможет победить.       Садится на колени, ощущая руки Зарины на своей талии. И отталкивается от бетона посильнее, заваливаясь назад, прижимая спиной Зарину к полу, не оставляя никаких шансов.       — Всё, стоп-стоп-стоп! — говорит мужчина, а Ксюша всё продолжает лежать на ней, прижимая своим телом эту тушу, не желая вставать. Потому что наконец-то ощущает вкус победы. Наконец-то чувствует, что заслужила. И на языке разливается приторная сладость.       Нехотя соскальзывает с Зарины, вставая, вытягивая Зарину следом за собой за руку, обнимает в жесте примирения, пока Зарина хлопает её по спине.       И наконец успокаивается, постепенно охлаждаясь.       Для Милас было важно победить. И она победила.       Она это сделала.       — Что ж, я надеюсь, каждая из вас высвободила свой внутренний гнев. Это так? — спрашивает мужчина. А Ксюша прикрывает глаза, откидывая голову, чувствуя, как псы-демоны запираются обратно в клетке, а замок щёлкает, пока те притихают, больше не скалясь.       Так.

***

      Им дали помыться, прежде чем снова сесть в автобус. И пусть Ксюша чувствовала себя освежившейся, раны всё ещё давали о себе знать, особенно сильно реагируя на капли воды, сбегавшие по коже и смывавшие с тела грязь, серыми разводами расплывавшиеся по кафельному полу и неспешно утекавшие в слив. Милас зарылась руками в волосы, прочёсывая их, пропуская меж пальцев, когда дверь хлопнула и кто-то прошёл мимо её кабинки, включая воду в соседней. Она плеснула себе воду на лицо, потерев глаза, и открыла их, вглядываясь в размазанное отражение в замутненном стекле.       Да ладно…       Ксюша мысленно закатила глаза, смывая с себя оставшуюся грязь, и закрутила вентиль, выключая воду. В соседней кабинке всё ещё продолжала шуметь вода, и Ксюша вышла из своей кабинки, срывая со стены полотенце и осторожно промокая кожу, стараясь не задеть ещё не залеченные ссадины.       Дверь вдруг приоткрылась, и в ней показалась голова Костиной.       — Бабы, вы скоро? Автик уже подъехал, — маякнула им Аня, тут же выходя обратно. Ксюша же подошла к шкафчику, вытаскивая оттуда школьную форму.       Ткань рубашки обволакивала её кожу, больно проходясь по ране на лопатке, и Ксюша зашипела сквозь зубы, мажа языком по нижнему ряду зубов и поднимая глаза к потолку.       — А чо, мы последние? — раздалось со стороны душевых, а потом дверь распахнулась. Потемневшие от воды рыжие волосы липли к груди и плечам, пока девушка, стоя на пороге, смотрела на Ксюшу, часто моргая. Капли соскальзывали с её ресниц, падая на щёки.       Аня покрепче вцепилась в полотенце, плотно прижимая его к груди. Ксюша прошлась по ней почти безобидным взглядом, облизывая каждый сантиметр, а потом медленно ухмыльнулась, растягивая губы в подобие оскала.       — Получается так, — хмыкнула она. — Конор сказала, что автобус уже ждёт и чтобы мы поторопились, — сообщила безразлично, возвращая внимание шкафчику, единственному наблюдателю их разговора.       Аня качнулась вперёд, делая неспешный шаг в раздевалку и бредя к своему шкафчику, не спуская напряжённого взгляда с Ксюши, стоящей в одних мужских трусах да в рубашке.       Милас намеренно отвернулась, чтобы не смущать её, выискивая в глубинах шкафчика клетчатую юбку. Позади послышался шорох, словно Аня скинула с себя полотенце. И Ксюша медленно сглотнула, понимая, что сейчас позади неё, возможно, совсем голая Горохова. Но зафиксировала шею в одном положении, кажется, замерев всем телом.       — У тебя кровь на рубашке, — сказала Аня. И лишь тогда Ксюша встрепенулась, оборачиваясь, замечая, как Аня стоит в одном белье, кивая на её лопатку. — Сними, а, — просит Гора. — Потом же не отстираешь.       — И что ты мне предлагаешь? — резче, чем нужно бы было, спрашивает Ксюша.       Горохова лишь в защитном жесте выставляет руки перед собой, с укором мотая головой из стороны в сторону.       — Если у тебя чо-то не так, на других срываться необязательно, — буркает она недовольно, уже натягивая на себя юбку. Заводит руки за спину, пытаясь застегнуть замок, но тот не двигается с места, застревая, и Аня рычит на него сквозь зубы, отзываясь нелестно.       — Помочь? — хмыкает Милас.       — О, не надо, — всплескивает руками Гора, зло на неё поглядывая и всё ещё пытаясь расправиться с замком.       И Милас отбрасывает жилетку в сторону, подходя ближе, заставляя Аню насторожиться. Гора делает шаг вперёд, пытаясь отойти в сторону, прочь с дороги, но руки Ксюши ложатся на её талию, вынуждая перестать дёргаться.       Держит её на месте несколько секунд, не предпринимая ничего, пережидая бурю, пока Аня наконец не опускает руки по швам, замирая и отдаваясь в руки Милас. Присаживается на корточки, чтобы замок находился на уровне глаз, и видит, что ткань застряла в замке. Аккуратно подцепляет её, едва дёргая, чтобы сдвинуть собачку с места, пока Аня стоит, боясь даже шелохнуться, и едва дышит. Ксюша слышит лишь её резкие выдохи раз в несколько минут, не более.       А когда наконец удаётся высвободить ткань, тянет за собачку, застегивая до конца и поднимаясь. Аня оборачивается медленно. И так и стоят лицом к лицу, съедая друг друга взглядами. Ксюша смотрит так, словно пытается подавить, положить на лопатки, как сделала с Зариной, Аня — чуть напуганно, но не менее воинственно, словно охраняет свои владения, наяривая круги по территории и отпугивая незванных гостей.       Выдыхают одновременно.       И Ксюша медленно снимает рубашку, разглядывая место, где ткань соприкоснулась с кожей, разливаясь ярко-алым пятном по белой глади. Аня следит за ней, не отрываясь. Вдруг ещё что вытворит.       — Автобус ждёт, — напоминает Ксюша бесстрастным голосом, вынуждая Аню отступить и сглотнуть.       — Да, точняк, — опускает взгляд она.

***

      Их желтоглазое такси вырывает девочек из уютного дома, вывозя куда-то в лес. И, понимая, что им нужно будет подняться в гору, Ксюша ёжится, чувствуя ноющую боль в мышцах, но всё же начинает взбираться, идя рядом с Диной. В какой-то момент её соседка по комнате выдыхается, и Ксюше приходится волочить её следом за собой за руку. Двойная ноша. Люди яркими отдалёнными точками парят в небе на парапланах, и Ксюша мысленно улыбается, душа в себе ребяческое восхищение. Наконец-то что-то стоящее!       Тянет Дину за собой, а когда они добираются до вершины, видит Лилю и семь неизменных стульев, стоящих за её спиной. Чувствует разочарование где-то внутри, саднящее и отчаянное. Рано радовалась. Садится на пятый стул и косится предупреждающе на тот, что стоит рядышком, отгоняя от него неосознанно всех остальных. Аня садится на самый первый, не желая далеко идти. А место рядом с Ксюшей занимает сама Лиля, начиная их урок психологии. Ксюшу уже тошнит от них так, что в пору было бы ведро рядом ставить, как в ночь после пьянки.       Ксюша уже знает, о чём пойдет речь, — об их агрессии. И даже не знает, что здесь можно обсуждать ещё, потому что агрессия давно слилась с ней в единое целое. Агрессия — её стезя, то, где она вымещает всю свою злость и негодование, и она уже не знает, как иначе. И смысла этой психологии не видит в упор.       — Когда животное становится агрессивным? — спрашивает их Лиля.       — Когда к нему лезешь, — тянет Горохова, разминая кулаки, выгибая пальцы.       — Первое, когда он чувствует опасность, — загибает палец Лиля.       — Когда охотится… добычу хочет… — запинаясь, добавляет Аня.       — Добыча, да, — подтверждает психолог. — Ещё какая агрессия может быть у животного? — Ксюша вообще не понимает, почему они, блять, обсуждают животных. Они же не животные, в конце концов. Милас — уж точно нет.       — Может, потому что их надрессировали, — съедая слова, откликается Гора.       — Научили! — восклицает Лиля. — Давайте, вот у кого какая была ситуация, где вы вынуждены быть агрессивными, и как вы решили, какая форма агрессии проявилась в вас? — задаёт вопрос она.       — Можно начну? — едва слышно произносит Ксюша, потому что потихоньку становится скучно. Да и снова хочется затмить собой всех остальных, обратив на себя внимание.       — Да, конечно, пожалуйста, — поворачивается к ней Лиля, и Ксюша трепещет внутри от удовольствия. Да, вот так, смотри на меня.       — Мы были с подругой, чо-то болтали, туда-сюда. Ну, то есть подвыпили, это было после работы, клуба, ночью. И получается так, что её, ну, близкая подруга приезжает ко мне домой, я понимаю, что она там начинает её провоцировать, против меня настраивать там. Что-то в контексте: «Да она, там, хуёвая подруга» там, туда-сюда, — Ксюша вспоминает ту ситуацию, прикрывая глаза. Снова впитывает в себя эти оскорбления, чувствуя, как повышается градус. — Открываю с ноги дверь. И первое, что я делаю, ну, как бы, я наношу ей удар в голову, в висок. Человек падает. Я помню просто то, что как-то резко рядом оказалась кружка, потом вторая, и я просто понимаю, что я беру кружку, — а жестами цепляется за воздух, словно до сих пор её держит, пусть она и невидима для других глаз. — Бью об голову человеку, и я смотрю, на меня поворачиваются с таким взглядом… Ну это было очень жестоко. И я понимаю, что я беру вторую кружку и разбиваю ещё раз об голову. То есть, у неё было рассечение настолько жёстко, что мы… Плюс я потом ещё добила её ногами, — прячется лицом в руках, отгораживаясь от остальных.       Потому что вспоминать вспышки своей ярости больно. Больно и стыдно.       Перед глазами всё ещё стоят капли крови, отпечатавшиеся даже на дверной ручке, оставшиеся неубирающимся следом на руках. А потом сирена скорой помощи, протяжная такая, но словно приглушённая, затуманенная её сознанием.       — Я чувствовала моральное удовлетворение, — признаётся Милас.       — А у меня есть какое-то странное ощущение, что тебя били в детстве, — говорит Лиля, не то спрашивая, не то утверждая.       — Меня папа пытался шлангом, но я кайфанула, я это не восприняла как… меня ударили, — отговаривается она.       — Неважно, — перебивает Лиля. — Дело в том, что всё закладывается, девочки, очень рано, — машет она руками.       — Из детства, из семьи, — хлопает руками Аня, смыкая ладони то спереди, то позади себя.       — Умничка, — хвалит Лиля, и Ксюша мысленно чертыхается. Даже здесь влезла, даже здесь отобрала, перетянула на себя то внимание, которое было Ксюшиным. Во взгляде полыхает неприкрытая ненависть, и она выливает её на Горохову кипятком, ошпаривая.       Но та словно не замечает такого внимания со стороны Ксюши.       Горохова внимательно слушает остальных, в отличие от Милас, и слишком занята, чтобы заметить, насколько Ксюша зла на неё. А Ксюша в гневе. Внимание снова ускользает от неё. Она снова серая и незаметная, и это бесит до ужаса. Ксюша закидывает ногу на ногу, перебирая шнурки на туфлях.       — Сашенька, ты хочешь рассказать? — слышит Ксюша сбоку голос Лили, наконец пробирающийся сквозь эту пелену.       — Да вы меня возненавидете! — кричит она, нервно улыбаясь, словно сквозь слёзы.       — Да давай рассказывай, боже мой, — подначивает её Ксюша. Хочется знать, насколько всё плохо, хочется знать, что кто-то настолько же больной, как и сама Ксюша.       — Да кошку я свою хуярила, блять, — таким же тоном откликается она.       Брови взлетают вверх от удивления. Кошку? Нет, Ксюша точно не настолько больна. Они с Аней мимолётно переглядываются, и Ксюша замечает на её лице тень улыбки.       — Смотрите, что происходит, — снова начинает расставлять всё по полочкам Лиля, — кто в момент нашего апогея, нашей вершины раздражения, кто может страдать?       — Ну, самые близкие, — слышится от Анжелики. И от Саши то же самое. Ксюша упорно молчит.       А шестеренки в голове медленно крутятся, скрипя. Смазать бы их, пока совсем не остановились. Она снова вспоминает все ситуации в своей жизни и в какой-то мере осознает, насколько Лиля права, а принимать не хочет.       — Анечка, ты? — оборачивается к Горе Лиля.       Ксюша даже не знает, почему слушает так внимательно, но даже взгляд её направлен в ту сторону, устремлён, прикован к губам, не отлипая, внимая каждому слову.       — Я, когда в училище приехала, короче я зажигалку пронесла. И мы в умывальнике когда раздевались, она у меня выпала из кармана, — говорит она. — И там старшая девочка, типа, командир отряда, начала на меня гнать. Я понимаю, что, если мы сейчас начнем драться, она меня забьёт, и это уже с первого дня подрывание моего авторитета. И я пнула и выбила ей колено, — Ксюша хмурится, поглядывая на Гору. — Мне хотелось ей просто показать, чтобы она не от… ничего от меня больше… — сбивается, когда Зарина перебивает.       — Но тебе было приятно, когда ты это всё делала?       — Да нет, — морщится. — Мне никогда не было приятно, если я бью человека, — с напором отрицает Гора. Ксюша слегка поворачивает голову, потому что в Ане больше человеческого, чем в ней самой. И это интригует.       Когда дело доходит до Зарины, Ксюша сперва отвлекается, но всё же продолжает слушать краем уха.       — Я просто ехала в такси, а у меня не было денег. Ну я сказала там это: «Отец, денег нет, как-нибудь созвонимся, я тебе отдам». Он вышел, начал меня избивать, выбил мне зуб, а потом, спустя там пару месяцев, подходит ко мне женщина и говорит: «Ты моему мужу деньги должна за такси». Я дала ей пару лещей, блять, она в итоге убегала и кричала мне: «Ты, Зарина, сука, будешь где меня видеть — там гаситься, как мышь ебанная». Я нашла её номер, говорю: «Ты меня при всех, там, оскорбила», я говорю: «Давай встретимся». А сзади неё шли три мужчины. Это вот этот, который мой таксист, и каких-то два его друга. Ну, они подошли и начали просто, ну, избивать меня, достали пистолет, совали мне в рот его и засовывали в багажник. Он порвал мне чуть-чуть рот, — говорит Зарина, пальцами растягивая губы, — я начала как бы истерить там это… кричать сильно. И услышал сосед. Он вышел и оттащил меня. Я поехала домой, взяла охотничий нож, позвонила ему, говорю: «Где ты щас находишься, давай, будем примиряться с тобой». Пришла к нему домой, мы начали выпивать. Я подошла к нему сзади, схватила за шею и била ножом его раза три-четыре, пока я не увидела, что там висят его кишочки, я не успокоилась, — договорила она.       А у Ксюши картинка не складывается. Потому что Зарина в её понимании не тот человек, который может несколько раз пырнуть ножом. Не после её веселых песен и вечных шуток…       Милас в полном шоке. Милас понимает, что не одна здесь больная. И почему-то даже здесь бьёт нездоровой мыслью, что даже здесь она не первая.       Лиля заканчивает психологию, прося идти за ней. Идут по тропинке, где вмещается только один человек, боясь скатиться с холма кубарем. А внизу лежит целый склад выброшенных вещей. Телевизоров, тарелок и прочего хлама. Раздаёт им биты и очки, чтобы защитить глаза.       — Правый большой телек мой! — занимает сразу Ксюша, натыкаясь на него глазами.       И бежит к нему, нанося первый удар. Со всей мощи. Звон битого стекла лопает что-то внутри её головы, позволяя злости вливаться в этот разбитый телевизор и постепенно утекать. А в ещё оставшемся на месте стекле замечает волосы Гороховой и бьёт в несколько раз сильнее, разбивая это больное отражение и оставляя его валяться осколками, рассыпавшимися по траве.

***

      — Бабы, сказали переодеться, чтоб не в форме ехать, — залетает в комнату Зарина, махая футболкой над головой, словно пропеллером.       И Ксюша, надевая короткие джинсовые шорты и белую футболку с якорем, спускается вниз, замечая их излюбленный желтый автобус. Садится на заднее сидение, сразу утыкаясь в окно и ожидая, пока подтянутся остальные. Горохова поднимается в автобус второй, минуя ряды кресел, и осматривает свободные места. Мельком смотрит на Ксюшу, которая даже не планирует отрывать взгляд от замыленного стекла, и садится впереди неё, плюхаясь на сидение.       Постепенно пустые места начинают заполняться, пока Милас сосредотачивается на своём дыхании, делая то пару глубоких вдохов, то серию резких, кратких выдохов.       Дорога занимает около получаса, их высаживают на тропинке, идущей вдоль ряда ветвистых деревьев и говорят шагать по ней, а Ксюша не может понять, что они забыли в лесу. Неужто тут ночевать и оставят?       А солнце палит нещадно, так, что уже и идти невмоготу. Горохова перед ней стягивает с себя футболку, оставаясь в одном топе, и вешает на плечо, шевеля руками, из-за чего мышцы на спине напрягаются, чётко обрамляя лопатки. Ксюша жмурится и выдыхает, облизывая губы.       Когда они сворачивают в лес, а листья и ветки начинают царапать нежную кожу, Аня перестаёт смущать Милас, надевая футболку обратно. Ксюша замечает на дереве листок и, минуя ямы и муравейники, двигается к нему, замечая, что Аня тоже прибавляет ход, чтобы пробежаться глазами по листку самостоятельно.       — Чтобы победить внутренних демонов, нужно достигнуть просветления, которое дарует смирение. Только сильные духом смогут пройти этот путь до конца, — зачитывает Ксюша вслух.       — Да может в церковь просто сходим? — возмущается Зарина.       — Помолимся, — складывает руки у груди Аня, кланяясь. Помолись за моё душевное спокойствие, Горохова.       И они двигаются дальше, замечая навешенные между деревьев китайские фонарики, кругом обхватывающие опушку леса. А на пеньке стоят плошки с красками и фрукты, да знак под ним. Ксюша узнаёт в нём инь-янь.       — Это чо? — наклоняется к пеньку Гора, рассматривая подносы.       — Это-это… краски, — сообщает им Анжелика.       И они не брезгуют, берут с пенька сперва фрукты, даже не задаваясь вопросом, мытые ли они, и суют себе в рот. Персик пускает свои соки, соприкасаясь с губами Гороховой, течёт по её подбородку, пока она кусает его. И Ксюша готова облизать её сверху до низу, когда она мажет языком по губам, убирая сок.       И за своими мыслями даже не замечает, когда начинается то, что происходит. Перед её глазами мелькают розовые и жёлтые цвета, пачкающие воздух вокруг, оседающие на листьях деревьев. И Ксюша даже не знает, кто является зачинщиком, но не удивляется, когда видит, как Гора с Зариной обсыпают друг друга этими режущими глаз цветами. А потом долетает и до Ксюши.       И среди этой яркой вакханалии она замечает лишь поблёскивающие черные глаза Гороховой, отряхивающей ладони и вполне довольной собой. С разных сторон летят новые залпы, впечатывающиеся в ткань её футболки, застревающие в прядях волос, размывающиеся по лицу. Однако Костина не смиряется и после нескольких.       Подходит ближе, щедро посыпая её краской.       — Крашу тебя чуть-чуть, я тебя благословляю, — и одну горсть за другой черпает, бросая в Милас, пока она крутится, словно новогодняя ёлка, и лишь потом слабо осознаёт, что краска ярко-рыжая. Как Анины блядские волосы, как мысли в Ксюшиной голове.       Словно сама судьба насмехается над ней, подталкивая к краю пропасти, с которого Ксюша обязательно сорвётся, безбожно падая вниз без единого возгласа.       — А-ММММ, — слышат они где-то между деревьев, когда к ним на опушку приходит человек в чёрном костюме. Не жарко ему?       Тащится со скоростью улитки, и все уже закатывают глаза от этой медлительности. Горохова не удерживается от комментария, поторапливая, когда тот подходит ближе, кланяясь.       — Нихао, девушки, — произносит он.       — Нихао, — кланяется в ответ Ксюша, настроенная весьма скептически.       — Не хавайте, — смеётся Горохова позади. И губы непроизвольно растягиваются в улыбке, когда Ксюша это слышит. Да в такой мерзкой, что от самой себя тошнит.       Выстраиваются в линию, хлопая глазами, а по лицу краска продолжает стекать, смешиваясь с потом и заливая глаза. Этим ужасным рыжим цветом заливая. Ксюше хочется застрелиться.       — Зарина, он говорит не хавать, — смеётся Гора, и Ксюша сыпется вслед за ней, не понимая, почему ей вообще так смешно с её шуток. С каких пор у Милас напрочь исчезло чувство юмора, что и это уже кажется смешным?       — Да я не хаваю, — откликается Зарина.       — По тебе видно, — гогочет Милас, улавливая улыбку Гороховой рядом.       — Я странствующий монах, — говорит их дядька-просветитель. — По прозвищу Разящий Тукан, — и Ксюша срывается на смех, когда Горохова вцепляется ей в руку, задыхаясь от смеха.       — Разящий пукан просто, — не может отойти Гора.       — Сегодня я буду наставником на пути к просветлению и смирению, — говорит Тукан, когда смех наконец затихает. — Но ваш путь к просветлению начался с серьезного проступка. Вы осквернили священный алтарь, — говорит он, намекая на краски и запачканные лица, смотрящие на него с поднятыми бровями. — Вы понесете наказание.       — Ну ты чо, пукан, мы же нормально общались, — машет ему рукой Гора, вылезая на первый план. Хочется отдёрнуть её за шкирку, вернув на место и вмазав в грязь, где ей самое место.       — Щас я вам раздам ложки, — говорит Тукан.       — А ложки деревенские, венские, чеченские, — выпаливает Анжелика. И они снова смеются.       У Гороховой ужасная привычка. Она каждый раз держится за рядом стоящего человека, когда смеётся. И Ксюше хочется оторвать её руку от себя, насильно разжав вцепившиеся в кожу пальцы, и тряхануть посильнее, чтобы больше так не делала. Потому что её в очередной раз пробивает током, как только пальцы касаются разгоряченной солнцем кожи, и внутри все органы простреливает, заставляя сделать кульбит.       — С их помощью вы должны будете наполнить водой священную бочку. Ложки нужно будет держать во рту, — продолжает он.       — Во рту?!       — Помогать руками нельзя. Урок терпения и смирения.       И они тащатся к водоёму, заметно поникшие, разбирая ложки у наставника. Аня скользит по деревянной поверхности губами, крепко цепляясь зубами, и Ксюше хочется задохнуться от возмущения. Зачем им вообще это делать?       — А долго таскать-то, нет, её? — уточняет Милас, набирая в свою ложку воды из озера с мутной зеленой жидкостью и вставляя себе в рот.       Задание — полный бред. Не проходит и пяти минут, как Ксюше надоедает это всё. И вода грязная, и ложка, елозящая по зубам, и повороты головы, чтобы слить всё в ебучее ведро, и краска, на лице осевшая и стягивающая кожу.       — Вы сейчас на пути к просветлению, — говорит Тукан, а Ксюше хочется ему глотку вспороть, настолько она уже просветлилась и преисполнилась в своем сознании.       — Мы сейчас на пути к пятнадцати годам, блять, заключения за убийство, — парирует Дина. И Милас хочется пожать ей руку, настолько она транслирует её мысли в данный момент.       На шестой подъем к ведру Ксюша бросает это неблагодарное дело, крутя ложку в руках и останавливаясь у ведра. Настолько паршиво, настолько злость берет верх, что уже нет никаких сил заниматься полной чушью, таская воду в ободранное ведро. И Милас отказывается. Ей это нахуй не сдалось. Она не будет этим заниматься.       — Я вижу, одна из вашей команды не работает, — говорит Тукан, напрашиваясь на чешущийся кулак, но Ксюша покрепче обхватывает ложку, зло на него смотря.       — Чо за стадное чувство-то ты мне прививаешь-то, а, додик? — оборачивается Ксюша на него. — Паси овец своих где-нибудь в другом месте.       — Ксюха, это ты чо нас овцами, что ли, называешь? — возникает Зарина.       — Я ему сказала, пусть пасёт овец в другом месте, а не нас, — оправдывается.       — Да никто нас не пасёт. Не хочешь — не делай, — грубо откликается Гора, спускаясь к злополучному водоёму. А у Ксюши от этого тона внутри всё трясётся от злости. Потому что права не имеет в таком тоне с ней общаться. — Я хочу — я делаю.       — Тебе скажут: «Прыгни с двенадцатого этажа», ты тоже прыгнешь? — потряхивает нехило, аж на месте подбрасывает, и Ксюша встаёт на ноги.       — Да, — сквозь зубы отрубает Горохова.       — Ну, я не долбаебка, — и замолкает тут же, поняв, что только что ляпнула.       Ложка изо рта тут же вынимается ловкими руками Гороховой, и она оборачивается, распрямляя плечи и выдвигая вперёд подбородок.       — Ты чо меня щас, долбаебкой назвала? — оборачивается на неё и смотрит так, словно в драку готова лезть. Ксюша это даже боковым зрением видит.       Перекатывается с пятки на носок, приподнимая брови. И ей бы добить Гору, вызвать подобающую реакцию, пустить в ход кулаки, разукрасить ей лицо, но она лишь сникает, уходя на попятную:       — Я образно выразилась, — и сама не понимает, что её остановило от прямого оскорбления. Почему не стала развивать конфликт? Почему?       И Горохова отворачивается, показывая спину и продолжая свой путь к ведру, всовывая ложку обратно в зубы.       — Ксюх, ну мы чо щас будем набирать, пока ты не будешь, что ли? — обращается к ней Аня.       — Слушай, ну, я не хочу этой хуйней страдать, — оборачивается к ней Милас, натыкаясь на тёмный взгляд Ани.       — Да мы щас будем из-за тебя здесь стоять, — разводит руками она.       — Ну, значит будем стоять. Я не собираюсь этой хуйней… — говорит с ней одновременно. — Это мой личный выбор.       — Прикольно, ходим мы все, а ты…       — Я понимаю, — поднимает брови Милас.       — По-братски, блять, молю, — присаживается рядом Костина. И эта мольба льётся ей в уши медом, усмиряя и гордость, и злость, и Ксюша всё-таки поднимается с места, нагло ухмыляясь.       — Блять, ну я ради такого не могу устоять, — произносит Милас, продолжая таскать воду вместе со всеми.       — Продолжайте работать, а я… вернусь к вам, — оставляет их без присмотра Тукан спустя несколько минут. И Ксюша орлиным взглядом следит за тем, как тот скрывается в лесу.       И когда его фигура растворяется в листве, исчезая, она вцепляется в ведро и несёт его поближе к водоёму, набирая воды прям в ведро. И Зарина помогает, перехватывая ведро самостоятельно и помогая ладонью набрать достаточное количество.       — Он охуеет, скажет: «Молодцы!». Скажем, что мы плакали над этой бочкой, — говорит она, таща её обратно и ставя на место. А Ксюша радуется, что больше не придётся заниматься бесполезной чепухой.       Когда Тукан возвращается, то первым делом заглядывает в бочку:       — Я смотрю, вы выполнили задание, — подмечает он.       И все стоят, потупив взгляды в землю. Совестно становится немного.       — Мы всё наврали, это не мы, — сознается первой Анжелика.       — Спасибо, что признались, — благодарит наставник. — И не соврали. Вы не можете придти в храм в таком виде, — оглядывает он их с ног до головы. А они в краске все, лица извазюканные, смотрят на него да глазами хлопают. — Посему вам нужно будет переодеться и умыться.       И они бегут к воде, раздеваясь на ходу и ныряя. На Милас лишь белье, Горохова же только футболку снимает, снова провоцируя Ксюшу. И то ли ударить хочется, то ли топик с неё содрать, толкая в воду и ныряя следом, на глубину утаскивая и руками обвивая её тело. Но вместо этого затаскивает в воду Анжелику, которая пищит и вырывается, и видит, как Горохова на неё смотрит, тут же убирая улыбку.       Брызгается в Анжелику водой, а капли перелетают, падая и на Горохову, которая морщится и кричит возмущенное «Блять», отходя от воды подальше.       А Саша всё стоит в стороне, даже не принимая попыток раздеться, и замедляет весь процесс. Потому что когда все уже одеваются, помывшись, Саша всё ещё отказывается даже приблизиться к воде, чтобы умыться. И начинается конфликт. Зарина бесится, срываясь на Сашу, и уже идёт к ней, угрожая, что сейчас самолично занесёт ту в воду.       — Ну, трогать не надо её только, — встаёт, пряча за собой Сашу, Горохова. Словно каменная стена, мать его.       А у Ксюши от этого и вовсе крышу срывает. Хочется подойти и назло всё сделать, наперекор, лишь бы только не защищала так рьяно. Губа дёргается непроизвольно, и Милас поднимает брови. Потому что как бежать на Ксюшу кидаться толпой, так Аня в первых рядах, да ещё и остальных за собой ведет, а как наехали на Сашу за дело, так сразу за собой укрывает, словно под крылом пряча.       Ксюша сплевывает на землю, затаптывая слюну в грязь. Ксюше мерзко становится. Потому что это не должно было задеть, а задело. Прилетело ударом в скулу по касательной, плевком, размазавшимся по поверхности щеки.       — Когда Милас чо-то, все начали на неё гавкать, — говорит Конор. — А блять, когда Саша, давайте её короче все вместе…       И Ксюшу удивляет этот порыв, и она мысленно ставит напротив Костиной галочку, обещая себе проследить повнимательнее.       — А в смысле? — восклицает Гора возмущённо, сидя на корточках. — На-на неё, на Милас, никто так не орал, как вы щас на неё орете. Кто на Милас так орал? Ни один человек из нас, — блять, ещё бы они крикнули на меня.       Милас готова признать, что ей нахуй не нужна ничья поддержка. В отличие от Саши она способна справиться с толпой самостоятельно. Она делает это каждый день. Каждый ебанный день, что существует. Не в первой.       А пока все ссорятся, Саша всё-таки подходит к водоёму, быстро ополаскивая лицо. И Ксюша не понимает, зачем было из этого всего разводить трагедию.       — Вам нужно будет сменить одеяние, — говорит Тукан, подводя их к бревну. — Вот ваше новое одеяние, — указывает рукой на жёлтые костюмы, разложенные на поваленном стволе.       Их новая одежда больше похожа на кимоно, и Милас потуже затягивает пояс, надеясь, что пережмет им порхающие органы, переворачивающиеся внутри при виде переодевающейся Гороховой.       — Сейчас вы отправитесь в храм мира. Это место, где люди познают себя и достигают нирваны. В храме вас ждет ещё одно испытание, — предупреждает Тукан.       И они, следуя его указаниям, снова двигаются по тропинке дружной толпой, не представляя, чем сейчас будут заниматься. Аня пристраивается под боком, но не говорит ничего, лишь молча следует рядом, изредка бросая неоднозначные взгляды, которые Ксюша расшифровать не может.

***

      Ворота скрывают за собой здание с плоскими крышами с загнутыми краями, на воротах сияет инь-янь, собранный из двух драконов, изгибающихся по кругу. А дом кирпичный, красный, и статуи каменные у входа руки словно в молитве складывают, приглашая проходящих мимо зайти внутрь. Но они заходят с бокового входа, который к ним ближе. Толкают кованные ворота от себя, проходя на территорию храма.       Их встречает лысый мужчина с бусами на шее и сумкой, болтающейся на бедре.       — Сейчас вы находитесь в школе боевых искусств, в храме мира. У вас сейчас будет урок кунг-фу, — сообщает им их учитель.       И приглашает к ним другого лысого мужчину в чёрной робе, держащего в руках деревянную палку. Ксюша настроена скептически, осматривает его с ног до головы, приподнимая бровь.       Наставник отправляет их в лес, чтобы они срезали себе палки, которыми будут орудовать. Но, разумеется, и тут не без неукладывающейся у Ксюши в голове чуши: сперва, перед тем, как срубить ветку, нужно попросить у дерева прощения. Гармония с природой… Бред собачий.       И они всем скопом идут в лес, получая инструмент для срезания веток. Разбредаются кто куда, пиля несчастные ветки. Отовсюду слышатся извинения несуразные, но Ксюша различает среди них лишь один голос. Преследующий её, куда бы она ни пошла.       — Дерево, прости меня пожалуйста, — слышатся картавые звуки, и Ксюше застрелиться хочется. Пулю в лоб — и дело с концом.       Однако и перед своим всё же скованно извиняется, обрубая ветку и возвращаясь на тропу, чтобы очистить её от листьев и других мелких веточек. Горохова пристраивается позади, сперва окидывая Ксюшу взглядом.       Возвращаются к храму, откладывая палки в сторону на время разминки. Наносят удары, на каждый третий выпуская из себя воздух с криком. И Ксюша пытается вытолкать из себя Горохову на каждом выкрике, уже особо не надеясь, что эта глупая зараза слетит с её губ с полногласным «Ха», но всё же продолжает махать руками, стараясь.       А затем в ход вступают и палки.       — Толкаем верхний конец палки вперёд и в сторону вправо, — даёт указания их наставник.       А Ксюша из-за каши в голове разобраться с это палкой не может, путаясь в руках. И обращается к тренеру раз за разом, пока не начинает получаться. И наконец, удовлетворенная, успокаивается, махая палкой по восьмерке.       Когда и это упражнение закончено, наставник тащит их к вертикально стоящим бревнам, забираясь на них и начиная шагать с бревна на бревно, переставляя ноги. А внизу балки металлические, притягивающие взгляд нервный, беспокоящийся о том, что будет, если оттуда свалишься.       Однако Милас не то чтобы боится. Легко это всё. Для неё так точно.       Ксюша забирается третьей, без опаски ступая по бревнам. Те шатаются под ногами, но ей не страшно. Милас не боится высоты, Милас вообще ничего не боится. Разве что того, что в груди прячется при виде Гороховой. И саму Горохову боится, как огня, таящегося в её волосах рыжих.       Справляется быстро, спускаясь с бревен.       Выстраиваются в линию, подводя итоги.       — Ксюша получит бонус от нас, от меня лично. Такие вот чёточки, — протягивает ей чётки, когда она подходит.       Очевидно. Она действительно была лучшей. Была и будет.       И даже вид недовольной Гороховой не портит ей настроение.       Но и на этом испытания в жёлтых костюмах не заканчиваются.       — Ваше задание — найти корову или козу, подоить её и принести сюда, — говорит Тукан, стоя перед ними.       — Серьезно?! — восклицает Ксюша.       — Да.       И они отправляются на поиски, прочёсывая лес.       Находят коз лишь по звуку, они пасутся на опушке и выглядят не то чтобы довольными, что девочки собираются их доить. Одна и вовсе бегает от Зарины, пытающейся её поймать. Горохова по-прежнему со сложенными на груди руками ходит из стороны в сторону, поглядывая на Ксюшу хмуро. И Ксюше горланить хочется: «Вот, почувствуй себя на моём месте хоть раз!», но молчит, уводя подбородок в сторону.       — У тебя получается, нет? — ради приличия спрашивает Ксюша у Зарины, проходя мимо, пока Горохова всё ещё стоит в стороне, определенно дуясь.       Выходит из кадра, подходя к Гороховой и слегка касаясь жёлтого рукава, дёргая и уводя в сторону.       — Пошли другую найдем, — предлагает Милас. И они бредут вместе к беленькой козочке, всё так же угрюмо не замечая присутствия человека рядом с собой. — Неприятно, когда выделяют не тебя, да? — хмыкает Ксюша тихо, поглаживая рогатое существо.       — Не в этом, блять, дело, — воротит нос Аня, наклоняясь к козе.       — И в чём же? — дёргает бровью Милас.       Но ответа на свой вопрос так и не получает.       — Давай уже делом займемся, а, — резко обрубает Аня, поглаживая грубую шерсть козы.       — Давай, — бесспорно соглашается Милас. А у других девчонок не задается. Коза брыкается и ведро опрокидывает, разливая содержимое, и они подлетают к Ане с Ксюшей, рассчитывая оказать помощь.       Плетутся, толпой над ними нависая. А Горохова ревностно глядит на них, отгоняя, и Милас льстит такое поведение. Потому что эта коза становится их личным, тем, что они делят на двоих и только.       — Отойдите только все! Нет! Не делайте резких движений, — возмущается Гора, пока Ксюша успокаивает козу, начиная доить.       Тёплое молоко бежит по рукам, капает в ведро, а Ксюша перевисает через козу, и теперь они с Аней меняются ролями — теперь Аня начинает успокаивать животное, приговаривая тихое «тшшш» и поглаживая по шерсти. И их головы настолько близко, что чуть приподними — столкнешься лбами, а там и губами, вполне возможно. Поглаживает её по шерсти легонько, пока Ксюша смеётся, едва слышно произнося:       — Получается!       И от такой близости сердце замирает, и уже неясно, кого Аня пытается успокоить: козу несчастную или разбушевавшееся сердце Милас. В какой-то момент Ксюша забывается, подаваясь чуть вперёд и касаясь макушкой Аниного лба. Разрядом пробивает нещадно и ебашит импульсами по всему телу так, что аж руки дрожат, сжимаясь на вымени ещё сильнее.       Набирают молока, сколько могут, и обратно в храм несут, а Ксюша всё ещё чувствует Анино дыхание на своём лице призрачное, ветром сдуваемое, и не может не представлять, что было бы, если бы она подняла глаза, оторвав их от вымени и посмотрев на Аню. Соприкоснулись бы их губы случайно? Захотелось проверить.       Они проходят в помещение, ожидая в тренировочном зале. Двери открываются, и внутрь заплывает мадам Жюли с подносом в руках и хвостом на голове высоким. Кимоно чёрное, да походка грациозная. Красивая до одури.       — Вы нас удивили, конечно, мадам Жюли, — обращается к ней Гора, оборачиваясь вслед проходящей женщине.       Раздают им то молоко, что они надоили, разлитое по чашам. И они глотают, некоторые закрыв нос, чтобы было не так противно. А Аня и вовсе две чашки выпивает, жадно вливая в себя жидкость.       И Ксюша так же жадно следит за её глотками, сглатывая нервно и умоляя себя отвести взгляд.

      ***

      В начале пятницы Ксюша рвёт себе волосы на голове, потому что пачка, её любимая долгоиграющая пачка, закончилась, а курить хочется до одури, до дрожи в кончиках пальцев. И она бы рада попросить одну у Гороховой, но и та страдает так же, сдирая кожу вокруг пальцев и сверля точку в стене. С них наконец снимают микрофоны, потому что уже вечер и все готовятся ко сну, а основные камеры выключают. И Ксюша делает вид, что зевает, готовясь вместе с остальными ко сну, а сама перекладывает толстовку поближе к кровати и готовится ненадолго отлучиться в магазин. С деньгами туго, но на припрятанной в кармане джинсов карте должно остаться хотя бы немного, чтобы хватило на злополучную пачку.       Свет выключают, и Ксюша ворочается с боку на бок, смотря на наручные часы, отсчитывая пробегающие минуты и прислушиваясь к дыханию Дины, сопящей на кровати рядом. Когда стрелка подходит мучительно близко к часу ночи, Ксюша сбрасывает с себя одеяло, откидывая в сторону, и начинает потихоньку собираться, шурша вещами и натягивая на свои ноги спортивные штаны, случайно влезая в одну штанину двумя ногами и тихо матерясь себе под нос.       Когда сборы закончены, она перекладывает карту в карман штанов и неспешно опускает вниз дверную ручку, выглядывая наружу и стараясь сделать так, чтобы та не издала скрипа. Пробирается на носочках вдоль кровати, замечая в темноте следящий за ней взгляд карих глаз, и замедляется, останавливаясь посреди комнаты в ступоре.       Аня тихо встаёт, кивая ей головой в сторону двери, и накидывает поверх пижамы лёгкую куртку, выходя вслед за Милас.       Когда дверь наконец затворяется, она резко хватает её за запястье и тащит вниз по лестнице, по-прежнему не говоря ни слова. И разворачивается к ней лицом лишь тогда, когда дверь дома за ними закрывается, а кожу пробирает ночной прохладой. Стоит перед ней в одних шортах, хмурясь.       — Куда ты собралась? — спрашивает Аня, словно никаких конфликтов между ними не было и в помине. Словно они ебанные лучшие подружки. Ксюшу коробит от этого.       — Не твоё, блять, дело, — и руку вырывает, дёргая на себя. Пытается вырвать, но не выходит, потому что Горохова лишь сжимает ещё крепче, оставляя след на запястье, а при рывке и вовсе влетает в неё, впечатываясь всем телом и пытаясь предотвратить неминуемое, выставив перед собой ладонь.       Но эта ладонь ложится Ксюше на грудь, не позволяя вдохнуть или выдохнуть, словно замораживая.       Гора уводит взгляд в сторону, смущаясь из-за этого контакта, и поспешно убирает руку, брезгливо вытирая её о короткие шорты. Ксюша следит за ней взглядом, замечая, как ноги покрылись табуном мурашек от холода.       — Иди в дом, а, — машет свободной от цепких рук кистью в сторону дома. Но Горохова упорно продолжает стоять перед ней, прожигая взглядом. — Я в магаз хочу сгонять, сиги закончились. Всё?       — Я с тобой пойду, мне тоже нужны, — стоит на своём Горохова, вызывая ухмылку на лице Милас.       Мнётся на месте, чуть ослабляя хватку, и Ксюша пользуется моментом, наконец вырывая руку и отходя на шаг назад. Важно. Крайне важно держать дистанцию. Блядскую дистанцию, которая с каждым разом становится всё меньше. И, видит Бог, Милас это не нравится от слова «совсем».       — У тебя чо, деньги есть? — язвительно поднимает бровь Ксюша, смотря на Аню исподлобья. И та впервые выглядит неуверенной, поджимая губы и мотая головой из стороны в сторону, тупя взгляд в пол. — Ясно. Куплю тебе пачку, тебе какие?       — Я с тобой пойду, — упрямо возражает Аня, поднимая взгляд.       И в этом взгляде столько решимости, что Ксюша давится ей, отводя взгляд.       — Ладно, — бросает она хмуро. — Так, что ли, пойдешь? — кидает взгляд на её открытые ноги, покрытые гусиной кожей, и сразу же отводит взгляд, чтобы не утонуть в этом мгновении и не повалить Аню на мокрую от висящего в воздухе тумана траву, приминая ту их телами, подкладывая Гору под себя.       — Ну да, — пожимает плечами Аня.       — Ладно, — снова тупо повторяет она и кивает в сторону ворот.       Они добираются туда молча, дёргая неподдающуюся решётку и решая перебираться так. Складывает руки, чтобы подкинуть Горохову, видя, что она делает то же самое, хмурясь.       — Ты первая, — не настроенным на перепалку тоном говорит Ксюша, подзывая к себе взмахом ладони.       — А ты? — хлопает глазами Аня, словно в замедленной съемке, когда наступает на подставленные для неё руки.       — А я прекрасно справлюсь сама, — как и обычно, впрочем.       И Аня лишь сглатывает это напоминание, перенося на ногу вес, опираясь на неё, а Ксюша подталкивает её наверх, помогая перебраться через забор, пока Горохова перекидывает ногу, повисая на нем и не спеша спрыгивать.       Ксюша ставит ногу на каменную кладку, подтягивая себя руками, когда замечает, что Гора протягивает ей руку, собираясь помочь. Но не очень любезно её игнорирует, как и обещала, справляясь самостоятельно. Рука так и остаётся висеть в воздухе, пока Милас перемахивает через забор, касаясь ногами земли и спрыгивая. Аня следует за ней, приземляясь не очень аккуратно и морщась.       — Норма? — оглядывает её Ксюша.       — Мг, — хмыкает Аня в ответ, поднимаясь на ноги.       Они идут вдоль дороги, держась деревьев, и пинают ветки, попадающиеся по дороге. Те отскакивают в сторону, теряясь в траве, откатываясь в сторону, врезаясь в чужие ноги.       — Нахуя ты это делаешь? — спрашивает вдруг Аня, прерывая молчание и перебивая сверчков, стрекочущих в темноте. Ксюша хлопает по плечу, убивая комара, и смотрит на Аню, щурясь.       — Что именно? — грубо бросает она.       — Сначала целуешь непонятно нахуя, потом отталкиваешь, избегаешь, игнорируешь, потом снова типа… юбку помогаешь застегнуть, а потом опять на меня злишься. Я тебе чо сделала? — вырывается у неё.       — Мы сейчас что собираемся обсуждать, я не понимаю? — агрессия льётся из Ксюши рекой, не останавливаемой даже огромным валуном, брошенным посредине. Фонтаном бьёт, прорываясь наружу сквозь крохи оставшегося самообладания, в один неподходящий момент закончившегося. Ксюша не хочет обсуждать это. Ксюше вообще с Аней не о чём разговаривать. И, если быть честной, лучше бы они так и молчали всю дорогу, чем пытались выяснить непростые отношения, которые Милас и сама объяснить не в силах. Не то что кому-то другому, а даже самой себе. — Недопоцелуй? Моё поведение? Наши взаимоотношения? Мою помощь? Или, блять, мое отношение к тебе? Чо ты от меня хочешь вообще, Гора? Что ты, блять, услышать хочешь?       — Да блять, хоть что-то, нахуй, дельное, не? — оборачивается так резко, что чуть ли не шею сворачивает. — Ты ведешь себя, как ебанутая, а не я. Ты развиваешь конфликты, когда я нормально к тебе отношусь. Это ты, блять, типа, играешь в горячо-холодно. Захочу — оттолкну, захочу — поцелую. Для чего это нахуй всё, я не понимаю, блять? Мне от тебя, нахуй, ничо не надо, — срывается она в ответ, переходя на рык. И картавость только сильнее выделяется, пока у Ксюши в голове белый шум.       — А тебя, блять, так ебёт, я гляжу, — тыркает злостно в ответ Милас.       — Да, нахуй, потому что это напрямую меня, блять, касается, — заткнуть Аню хочется. Рот её закрыть, чтобы перестала спорить и шла рядом тихо, раз прицепилась идти с ней.       — Нас вообще в принципе одна и та же тема касаться не может, знаешь? — хмыкает Ксюша саркастически. — Потому что у меня с тобой общих тем нет, ясно?       — Ну да, конечно, великая Ксения Милас во всей красе, блять, — бубнит себе под нос Аня, заставляя Ксюшу дёрнуть её за плечо, разворачивая к себе и занося кулак для удара. Дышит загнанно, словно кросс пробежала, и смотрит в чёрные глаза напротив, просчитывая все за и против.       — Повтори, блять, что ты сейчас сказала.       — Говорю, всё как обычно, — рычит на неё Аня. — Давай, вмажь мне, если духу хватит.       — Для тебя всегда найдётся, — а выражение лица кислое-кислое, словно лимон съела.       — Ну так давай, блять, — провоцирует блядски.       И Ксюша отпускает её, от себя отталкивая, замечая, как Аню пробирает дрожь. Снимает с себя толстовку объёмную, зыркая на её голые ноги, и, оставаясь в одной футболке, бросает в неё кофтой. Аня смотрит непонимающе, держа ткань в руках.       — Повяжи вокруг бедер, потеплее будет, — бросает она безразлично.       — Не буду я, — поджимает губы Аня, отбрасывая толстовку обратно. А вдали уже виднеется свечение магазина, работающего круглосуточно, и фары машин, отъезжающих от заправки.       И Ксюша дёргается, подходя к Гороховой и расправляя рукава, чтобы самой завязать их на её бедрах, пока Аня брыкается, отталкивая от себя.       — Я тебе, нахуй, не куплю сигареты, если не перестанешь дёргаться, — заставляет застыть её Ксюша. Слышит сиплые выдохи в районе затылка и продолжает завязывать узел, мажа пальцами по Аниному животу.       Она дёргается, но не сопротивляется, терпеливо ожидая, пока Ксюша закончит. А Ксюша не торопится, наслаждаясь каждым откликом на движение собственных пальцев. И, опять убеждая себя в том, что это просто эксперимент, кладёт руку на её талию, несильно сжимая и дёргая за завязанный узел на себя, проверяя, не спадёт ли кофта при движении. Аня хрипло выдыхает, прикусывая губу, и прикрывает глаза.       — Ты снова это делаешь, — хрипит она едва слышно.       — Что делаю? — мычит Ксюша в ответ.       — Играешься, — находит подходящее слово Аня спустя несколько секунд молчания. И Ксюша медленно убирает руку, отходя от неё на шаг и поглядывая из-под бровей за её опущенными веками.       — Хорошо, что ты называешь вещи своими именами, — приподнимает бровь Милас, поджимая губы.       Они доходят до входа в магазин в гнетущем молчании. И Ксюша покупает четыре пачки сигарет: две ей, две — себе. И вдруг понимает, что ужасно хочет выпить, прося ещё и бутылку виски. Продавец дотягивается до верхней полки и выставляет алкоголь перед Ксюшей, пока она прикладывает карту к терминалу, рассчитываясь. Аня стоит позади неё, заламывая пальцы на руках и наблюдая за происходящим.       А когда они выходят, Ксюша протягивает Ане пачку, замечая, как та мнётся.       — Я потом тебе всё отдам, — скованно произносит она, забирая из рук Ксюши свои пачки и срывая с одной обёртку, выуживая сигарету и тут же закуривая, впуская ядовитый дым в свои лёгкие.       — Мне нахуй твои деньги не нужны, — выплевывает Милас, открывая бутылку и делая первый большой глоток, обжигающий горло и приводящий мысли в голове в относительный порядок.       — А я не шлюха, чтобы за меня платили, — парирует она, ставя Ксюшу в ступор. Что за понятия дурацкие?       — А я спать с тобой и не собираюсь, — хмурится Милас. Уж точно не за деньги. — Будешь? — протягивает Ане бутылку виски, и та зажато кивает, накидываясь на алкоголь с остервенением. — Эй, тише, нам ещё до дома дойти обратно.       — Похуй, — говорит Гора, отрываясь от бутылки и вытирая губы тыльной стороны ладони.       Ксюша в ответ лишь пожимает плечами, открывая свою пачку и тоже закуривая, продолжая пить виски из горла. Так и идут, слегка пошатываясь от количества выпитого и неспешно переставляя ноги, передавая бутылку из рук в руки. Сигареты постепенно заканчиваются, а школа становится всё ближе, и Ксюша вдруг останавливается, сворачивая к деревьям и присаживаясь на стоящий между ними пень.       Аня пинает ветку под ногами, посматривая на Милас и забирая из её рук бутылку, делая жадные глотки с горла и передавая её обратно.       — Подвинешься? — спрашивает она спокойно, чуть приподнимая брови.       — Нет, — пожимает плечами Ксюша. — Но ты можешь сесть, — алкоголь затуманивает голову, заставляя похлопать по коленям.       Но всё плывет перед глазами, когда Аня всё же шагает в её сторону, приближаясь, а потом, как и сказала Милас, опускаясь ей на колени.       — Если чо, это была шутка, — произносит Милас, хмыкая. Но в противовес словам кладёт руку на Анино бедро, удерживая на себе, если она вдруг захочет встать. Большой палец описывает круговые движения на её бедре, и Ксюша задыхается, чувствуя Анин запах: что-то не сильно сладкое, напоминающее мёд, смешанное с сигаретами. И хочет уткнуться ей в шею, чтобы надышаться раз и навсегда.       — Да я, типа, поняла, — хмыкает Аня в ответ, но попыток встать не предпринимает.       Они продолжают распивать бутылку на двоих, и уже у обеих в глазах всё плывёт, когда та, наконец, со звоном отлетает в сторону, а Ксюша достаёт из пачки очередную сигарету, прикуривая.       Забирается рукой под Анину футболку с отговоркой, что руки замерзли, а Горохова даже не дёргается, потому что руки не то что не холодные, они горячие, словно Ксюша держала их у печки. Пробегается пальцами вдоль линии бюстгальтера, заставляя выпрямить спину и податься вперёд.       А когда делает последнюю тяжку, и вовсе теряется в Анином поспешном выдохе, когда сжимает её грудь, обхватывая ладонью. Она ерзает на Ксюшином колене и смотрит на её губы, и становится совсем дерьмово. Ксюша кладёт руку на заднюю сторону шеи и притягивает Аню к себе, врезаясь в её губы поцелуем, который всё ещё отдаёт привкусом сигарет.       И только сейчас понимает, что первый поцелуй был блядской ошибкой, потому что тогда ей снесло крышу лишь от простого касания губами, а сейчас… когда Горохова ответила на поцелуй, мажа языком по раскрывшимся от учащённого, тяжелого дыхания губам, Ксюша и вовсе провалилась в бездну, уже не зная, как оттуда выбраться.       Анин тихий стон пронёсся между ними вибрацией, проходящей вдоль тел, и Ксюша сдвинула руку, опустив её на бедро, скользя пальцами к краю коротких шорт. Хороший выбор, Горохова.       Скользнув под шорты, она медленно, растягивая каждый момент и чувствуя, как Аня замирает всем телом каждый раз, когда она проходится в опасной близости от края трусов, она коснулась её через ткань, чувствуя возбуждение Гороховой и собирая его на пальцы, слегка надавливая на клитор. Рука Гороховой впилась в её короткие волосы, оттягивая у корней, и она жалобно проскулила что-то невнятное, двинувшись бёдрами к её руке.       Провела пальцами вдоль кромки белья, всё ещё не переходя границы, чувствуя, как Аня кусает её губу. До крови, до боли, до вспышек перед глазами. А тело словно ватное и в руках Ксюшиных расплывается лужицей.       Свет фар осветил их лица, и Аня словно мгновенно отрезвела, хватаясь за руку Милас и отводя в сторону, поднимаясь с её колен. Взгляд запуганный, как у животного перед охотником, того и гляди — заплачет. И Ксюша сглатывает, понимая, что не стоило заходить настолько далеко. Потому что теперь она уверена на сто процентов, что остановиться уже не сможет. Встаёт с пня, вытирая руки о ткань штанов и выходя обратно на дорогу, оставляя Аню за спиной.       И знает, что та идёт следом, только по звучащим позади шагам. Неуверенным и мягким, словно та на цыпочках крадётся. И у забора помощь свою уже не предлагает, перемахивая через забор первой и поспешно семеня к дому, мечтая стереть этот день из своей памяти. Потому что Аня целуется крышесносно, потому что Милас готова была трахнуть её прямо в том лесу, под ветвями деревьев, укрывающих их в ночи. Потому что Милас готова разделить с ней не только сигареты и бутылку алкоголя, но и постель, повалив на неё тело с бледной кожей.       И Милас, мысленно отмечая, что теперь у Ани целых две пачки сигарет и та вряд ли в скором времени попросит её одолжить несколько штук, запирается в их с Диной комнате, тяжело дыша и чувствуя, как всё ещё пульсируют губы после их поцелуя.

***

      С самого утра, не успевают они толком позавтракать и передохнуть после, — Ксюша старается избегать Аню, завтракая отдельно от всех, — раздаётся стук в дверь и заглядывает мадам Жюли, держа в руках новую дощечку. И снова говорит на французском, словно они могут понять хоть слово.       — Грязно, короче, у нас, говорит, в комнате бардак, — говорит Саша, догадываясь.       — Переводчик, — хмыкает Дина.       — Я переводчик, — подтверждает Саша.       — Практически да, спасибо, что догадались, — переходит наконец на русский мадам Жюли.       Пробивается через их выстроенную линию, вынуждая отступить и разойтись в разные стороны, и Милас кидает беглый взгляд на Горохову, замечая, что та старается не отрывать взгляда от пола, задумчиво изучая ковер. Рассматривает комнату девочек, а потом заходит и в комнату Дины с Ксюшей.       — А что это такое? — рассматривает валяющийся на полу предмет она.       — А-а, это… чтобы дверь не закрывалась, — забирает из её рук чулок, вытянутый на прямой руке. — В костюмерной забрали, — нервно улыбается Ксюша.       А она отчитывает их, как маленьких детей, выходя наружу.       — Мадмуазель Ксения, — с акцентом произносит она намеренно. И Ксюша уже знает, что за этим последует, видя исследующий взгляд, направленный на её тапочки. Скидывает их с ног быстро, откликаясь. — Что это за обувь?       — Это дизели, — улыбается Ксюша, натягивая тапки обратно.       — А что происходит? Вы считаете, это нормально? — возмущается состоянием их комнаты Жюли, и Ксюша поднимает брови.       — Нет, мы не успели, — слышится позади.       — Когда я была здесь в первый раз, было точно так же. Ничего не поменялось, — отчитывает их она. И, пройдясь по бардаку и прическе Костиной, хватается за пылесос. — Так, давайте пылесос, потому что убирать это нужно срочно. Это просто невозможно.       Шумит пылесосом, елозя им под кроватями, и Ксюша трёт нос. Неловко выходит.       Так ещё и помимо шума пылесоса в голове шумит от выпитого вчера алкоголя, и Ксюша морщится незаметно, пытаясь перебороть свалившуюся на её голову мигрень.       Зарина отвоёвывает пылесос чуть ли не в драке и начинает пылесосить самостоятельно, пока мадам Жюли хватается за лоб, прикрывая глаза. Ксюше тоже хочется их закрыть, чтобы не видеть, как в комнату возвращается пропадавшая где-то Горохова. И Ксюше почти неинтересно, где она была всё это время, Ксюша натягивается, как струна, пока Дина читает правила, и пристраивается рядом, чтобы начать шевелить губами, читая про себя самостоятельно.       Снова берется за молоток, трясущимися руками забивая гвозди в стену, чтобы повесить правила, и в этот раз не чувствует испепеляющего взгляда на своей спине, словно Аня после вчерашнего вечера растворилась миражом, исчезнувшим в воздухе.       — Значит сегодня мы в ресторан, наверное, пойдем, — делает вывод Анжелика после прочитанных правил о палочках для суши.       — Да конечно, блять, пойдешь ты, ещё пендаля тебе дадут, блять, для разгона, — саркастически отвечает Костина, рассматривая пальцы рук. Ксюша присаживается на пол, прислушиваясь к разговору. Аня же больше увлечена своим маленьким игрушечным львенком, дёргая того за усы и не обращая на Ксюшу никакого внимания.       — А что, ну она же сказала, как в ресторане… — усмехается Анжелика.       — Ну это так тебе, на будущее, — хмыкает Конор скептически.       А Милас всё косится в сторону Ани, пытаясь разгадать причину её внезапного молчания. В диалог не лезет, Ксюшу не провоцирует, не пытается задеть, на первый план тоже не вылезает, притихнув на своей койке.       И Ксюше бы радоваться — всё, как она и хотела. Но только на душе отчего-то неспокойно.

***

      Их привозят в ресторан, в котором, кажется, ни единой души нет. Поднимаются на второй этаж, замечая накрытый стол. Садится с левой стороны посредине, замечая, как Аня мнётся, потому что, кроме последнего, оставшегося рядом с Милас, мест нет. И всё же напряжённо отодвигает кресло, садясь рядом и накидываясь на еду.       Сама же Ксюша к еде не прикасается, боясь, что та пойдет не в то горло. И, пока все едят, девушка в белой рубашке приносит им записку, передавая ту в руки Костиной, и Милас оборачивается на неё, приближаясь грудью к столу, чтобы лучше слышать. Кладёт локти на стол, складывая пальцы в замок, и пытается слушать, что говорят, пока Горохова окидывает её беглым взглядом, который Ксюша чувствует физически, словно та по её плоти ножом проходится, а не взглядом.       — Добрый день, девушки. Надеемся, изысканный завтрак вам понравился. То, насколько вы научились себя контролировать, покажет финальное испытание. Сегодня каждый из вас окажется в необычной для себя роли. Ваша задача — организовать работу ресторана, — зачитывает Костина, и Милас поднимает брови всё выше с каждым словом, замечая краем глаза взгляд Гороховой, мажущий по её лицу.       А на первом этаже, несмотря на их пожелания, их ждёт список, где указано, кому кем предстоит быть. И Ксюша берет его в руки, зачитывая, пока Горохова встаёт напротив, заглядывая в листик. Отойди, блять. Я всё равно зачитаю, что там написано.       И сосредоточиться на буквах перед глазами пытается.       — Бармен — Сашка, Костина — су-шеф, я администратор, Анжела и Зарина — официантки, уборка на Дине, — договаривает она, намеренно игнорируя имя Гороховой в списке. Не слепая, сама прочитает.       И радуется, что их не поставили в пару, а ещё — что Ксюша выше её по должности.       Но радоваться остаётся недолго. Расстроенный клиент подзывает её к себе, морщась от отвращения. Девки на кухне, очевидно, не вывозили.       — Это отвратительный крем-суп, — произносит она, едва превозмогая себя, чтобы не перейти на маты, помешивая ложкой странное месиво. — Это не суп, это химия. Я даже не знаю, помои какие-то. Я вот это есть вообще не буду.       И Ксюша говорит Зарине отнести суп обратно на кухню, потому что знает, что там Горохова, а пересекаться с ней не хочется. И просит переделать.       Переделанный крем-суп Зарина приносит уже через две минуты. И Милас сомневается, что девочки действительно его переделали, а потому далеко не отходит, стоя в метре от стола.       — Вы, конечно, меня простите, такой гадости я ещё в жизни не ела, — говорит недовольная едой клиентка и поднимается с места, уходя. — Вы знаете, до свидания!       — Убери это со стола, — просит Милас Зарину, видя лишь спину разочарованной женщины.       И Ксюша, пока ждут следующих клиентов, решает всё-таки наведаться на кухню, беря тарелку в руки и решаясь попробовать суп. Полная гадость. И она морщится, едва не сплевывая то, что взяла в рот, на пол. Да, Горохова, ты — повар от Бога.       А когда девочки готовят стейк для дамы, пожаловавшей с собакой и попросившей усадить её на диван, а потом выясняют, что стейк предназначался собаке, и вовсе переходят на нецензурную лексику. И Ксюша терпеливо выслушивает их возмущения, пока в ресторан не заходит светская шпица с пакетами, висящими на сгибе локтя. И Ксюша, чуя, что дело пахнет жареным, начинает внимательнее следить за ситуацией.       И не прогадывает, потому что мужчина, сидящий за соседним столиком, вдруг пересаживается к этой даме. И она подходит к ним.       — Меня зовут Ксения, я администратор данного заведения, — вежливо начинает она, складывая руки в замок.       — Ну, и что дальше? — кивает мужчина дерзко, закидывая руку на стул дамы. И Ксюшу это просто вымораживает блядски.       — Девушка не совсем рада знакомству, она вам не ответила взаимностью, — пытается сдерживаться Ксюша.       — Девушка стесняется, — перебивает её мужчина. А у Ксюши уже скулы сводит на лице, и улыбка маниакальная проявляется.       — Мужчина, отсядьте, пожалуйста, — пытается возразить дама, полностью разодетая в розовое.       — Девушки такие все, — продолжает свою мысль гость. А потом вдруг дёргает Ксюшу за рукав. — Может, с вами замутить можно, а? — и встаёт с места, пока Ксюша отходит, пытаясь стряхнуть с себя его руку.       — Руки, нахуй, убрал, — не выносит прикосновений. Не таких. Были бы другие, сдалась бы на их попечение, но сейчас только въебать хочется, приложив рожей об стол. Стискивает его руку до боли, перехватывая. — И на место присел. Немедленно, — последнее слово и вовсе сквозь зубы выговаривает, кипя от ненависти к этому человеку, посягнувшему на её личное пространство. А глаза сверкают жёстко, слова вылетают лишь приказами.       Она ненавидит подобных людей. Ненавидит такое отношение к девушкам. И удивляется самой себе, что ещё не окунула его лицом в еду.       Делает глубокий вдох, пытаясь успокоиться.       — Вы не могли бы присесть за свой столик? — уже спокойнее выходит.       И таки усаживает, из-за чего очень собой гордится. Сдержалась. Но ещё бы чуть-чуть — и выдержка бы отказала, подняв руки в знак поражения.       Не успевает спуститься на первый этаж, как на втором снова творится неразбериха. Она слышит крики и голоса и поднимается наверх даже раньше, чем её позовут.       Пытается словить разбушевавшегося мужчину, недовольного сервисом, за руку, но промахивается, снова видя перед собой очередную спину недовольного клиента. И Ксюша недовольна вдвойне, потому что единственная, кто, кажется, справляется, — Дина, которой не нужно общаться с подобной клиентурой. И у Ксюши уже руки трясутся и орать хочется во всю глотку, потому что бесит до одури.       Подходит к бару, следя за тем, как Саша-Настя протирает стаканы. Неплохая проверка, ребят. Однако Саша не проходит и её.       Ксюша оборачивается, поднимаясь по лестнице на второй этаж, видя, как Саша уже наливает и гостю и себе виски. А Ксюшу уже трясёт от этого виски, и она даже не думает оставаться. Один только запах пробирает всё тело, и Ксюшу трусит, когда она вспоминает горячие губы на своих, сминающие, вырывающие контроль, а потом позволяющие всё же ей лидировать. А потому пропускает момент, когда Саша вылетает на улицу вслед за гостем, буквально набрасываясь на него со спины.       Горохова, находясь ближе к происходящему, отыскивает Ксюшу, таща её на улицу чуть ли не за рукав, а Милас не вполне понимает, что, блять, происходит. И когда всё же нагоняет сверкающую глазами Горохову, видит мужчину в рубашке с оторванной пуговицей и смятым пиджаком.       Убирает Сашу в сторону, говоря, что разберется. Администратор тут она, а потому все конфликты — её забота. Не Сашина, мать твою. Отправляет её обратно в здание.       — Молодой человек, вы просто не рассчитались, девушка у нас стажёр, — обращается к мужчине Милас. И Ксюша едва разбирает этот конфликт, долго и нудно отчитываясь перед клиентом. Пиджак растянут, пуговицы сорваны. Он в бешенстве. И, что уж скрывать, Ксюша — не менее того.       И она блядски хочет, чтобы эту ебанную Сашу-Настю уже вышвырнули из школы, — и дело с концом.       А потом наконец-то появляется управляющая, и они выдыхают, когда говорят, что их работа на этом окончена. Ксюша поправляет её мысленно, заменяя это на более подходящее: «Вы все уволены нахуй».       Горохова, судя по всему, понимает эту фразу ровно так же:       — Так мы понимаем, что мы провалили, но… — крикливо начинает она.       — В смысле, это даже не стажёрство, — поддакивает Ксюша, заправляя майку в брюки.       — Мы старались его выполнять! — продолжает Костина.       — Пьяный бармен — не проблема! — добавляет вдруг Саша-Настя.       И в Ксюшу словно рикошетит этой фразой. Она проводит языком по внутренней стороне нижней губы и косится в её сторону, искренне надеясь, что её выгонят к чертям.

***

      С Гороховой Милас сталкивается уже перед самым выгоном, и абсурдность такой встречи действует Ксюше на нервы. Потому что это не посиделки за сигаретой или испытание, которое они вынуждены проходить вместе, а нелепо отцепившаяся от жилетки брошь, с дребезжащим звоном упавшая Ксюше в ноги, отлетая на несколько метров. Прям под её ботинки. Не говоря ни слова, Аня наклоняется следом за ней и поднимает с пола, протягивая Ксюше, даже не смотря в глаза. Хочется подцепить пальцем её подбородок и поднять голову, заставив выдержать взгляд, выражающий слишком многое.       Но Аня упрямо молчит, смотря в стену за её спиной, а когда Ксюша забирает из её рук брошь, прицепляя обратно на красную жилетку, и вовсе разворачивается, спускаясь на церемонию выгона.       — Добрый день, ученицы! — приветствует их Лаура, когда они все стоят у своих мест. — Присаживайтесь. Пришло время подвести итоги четвертой недели.       — Начнем с обсуждения лучшей ученицы недели, — мягким голосом дополняет Лауру Мария Третьякова. И Ксюша улыбается в полный рот, прикидывая, что за эту неделю сделала достаточно, чтобы заслужить это звание.       Но и тут бьют наотмашь.       — Анжелика, это вы, — не томя, произносит Лаура Альбертовна. И Ксюша правда за неё рада, она заслужила этот синенький бантик, но в душе кошки скребутся, глубоко запуская когти.       — Неделю назад вы были худшей, но на этой неделе мы увидели, что вы всё же сделали выводы из нашего разговора, — и Ксюша хлопает вместе со всеми и держит улыбку приклеенной к лицу, однако уголки губ всё равно плывут вниз с каждым ударом ладоней друг об друга.       Ксюша ненавидит быть недостаточно хорошей, Ксюша ненавидит не быть лучшей.       — Дина, ваше поведение не было идеальным на сто процентов, но всё же эта неделя и для вас была успешной… — обращается к Ксюшиной соседке Полякова. — В ресторане вы блестяще справились со своей должностью.       А я? Разве я не справилась блестяще?       В душе постепенно разгорается чувство обиды. Снова не дотянула, снова её недооценили, снова не лучшая, не первая, не выделяющаяся на фоне остальных.       — Ксения, поговорим о вас, — доходит очередь и до неё. А голос Поляковой чуть ли не траурный, и Ксюша уже не понимает, накрутила она себя или и правда всё настолько плохо. — На этой неделе и у вас были победы, — произносит она, но Ксюша уже слышит этот тёмный отголосок громогласного «но», стирающего все победы в крах. Однако улыбку не сдерживает, приподнимая уголки слабо. — Но… мне показалось, что ваша индивидуальность начала угасать, — добивает Полякова.       Выстрелом в голову, ножом промеж ребер. И Милас едва не задыхается.       Чего-чего, а этого она не ожидала.       Горохова, посмотри, насколько ты пачкаешь всё своей сверкающей рыжиной.       — И, наверное, самое главное, Ксения, о чём мы вас просим, не теряйте своё «я», — добавляет Лаура, чуть клоня голову в сторону.       И Ксюша впервые за эту неделю задумывается, не настолько ли она утонула в Гороховой, что потеряла саму себя? И делает безутешный вывод: действительно настолько.       — Аня Горохова, на прошлой неделе вы рассказывали нам о том, что вам сложно контролировать собственное эмоциональное состояние. Спустя неделю вам… легче? — складывает руки Третьякова у груди, посматривая на Аню. А у той в лице ни кровинки.       Передергивает плечами скованно.       — Ну, наверное, да, — растирает шею Гора, одергивая воротник. Губы поджимает, облизывая.       — Вы ведь девушка… с амбициями, — говорит Полякова. — А с амбициями — отличница. Но на этой неделе вы были просто самой обыкновенной хорошисткой, — и Аня, словно не выдерживает, поворачивает голову в сторону Ксюши, кося взгляд.       Ну, что смотришь-то? Неужели мы настолько мешаем друг другу жить, что ни одна из нас не может раскрыться, пока мы обе на проекте?       — Ну что ж, у нас осталось две ученицы, — мрачным тоном произносит Лаура. — Начнём… с вас, Александра-Анастасия, — и вся злость Ксюши, накопившаяся за неделю, вдруг находит свой выплеск. Милас хочет, чтобы её выгнали, потому что Саша действительно подпортила ей один из дней. А ещё она уверена, что Саше-Насте не место на этом проекте. — Мы снова и снова говорим о вашей зависимости. Саша?       — Ну, просто если бы не алкоголь, алкоголь уже в который раз мне всё портит… — не договаривает она.       — Что, Александра, говорите, — подначивает Полякова продолжить. Её буквально подпинывают под зад каждый божий раз, надеясь, что она скажет хоть одну вескую причину, по которой ей стоит остаться. И Милас сомневается, что, если бы Ксюша вела себя так же, ей бы давали столько возможностей.       Ксюша смотрит на Сашу под боком, теребящую свои рукава, и от этой медлительности её уже начинает подташнивать.       — Да… я не могу, — сдаётся Саша. Анжелика тут же начинает нашёптывать ей, что именно она должна сказать, в чём раскаяться. Почему её все здесь так жалеют? — Да ты, да ты слышишь, что я говорю, блять? — срывается на Анжелу Саша-Настя. — Какого хрена за меня, блять, решаете…?       — Так ты сама не можешь потому что, — парирует Анжелика. Ксюша возводит глаза к небу, крепко сжимая скулы. Бесит до дрожи. Каждый выгон одно и то же дерьмо, не заканчивающееся ни с одним порочным кругом. Милас бы не обратила внимания на её поведение, Милас было бы до лампочки, но Саша перешла дорогу лично ей, и теперь зубы сводит от желания свести счёты с этой девочкой, совершенно не желающей меняться.       — Нас огорчили и вы, Зарина, — обращается к ней Лаура. — Зарина, почему именно вы должны остаться в школе леди?       — Для меня эта неделя на самом деле была, да, очень сложной, — сразу начинает Зарина. Ксюша хмурится, вспоминая начало недели и её агрессию.       — Мы боимся, что однажды ваша агрессия может иметь непредсказуемые и летальные последствия.       — Вы нам можете гарантировать, что вы не изобьете Аню Костину, например? — возмущенно спрашивает Третьякова.       — Я… могу гарантировать вам это, — кивает в подтверждение Зарина. И Ксюша отчего-то ей верит, в отличие от той же Саши-Насти. — Я буду контролировать свои поступки и буду бороться со своей агрессией.       Преподаватели лишь утомленно кивают, прикрывая глаза.       — Итак, сегодня в номинации две девушки: Зарина и Александра-Анастасия, — выдерживает долгую паузу, вызывающую у Ксюши лёгкую улыбку, змеей расползающуюся по губам. — Вы, Александра, сейчас… снимаете брошь.       Саша вскакивает с места, сдирая её с себя и откладывая на специально отведенную полку. Ксюша не сдерживает широкой улыбки, потому что счеты наконец сведены.       — Нам очень жаль, если есть несколько слов, мы бы их услышали, — с горечью произносит Лаура, всё ещё пытаясь вытянуть утопающую со дна, хотя там уже ни желания всплывать, ни воздуха в лёгких не осталось. Ксюше хочется надрывно кричать, спрашивая: «Зачем?»       — Не хочу ничо говорить, — психует брюнетка, слетая с места и взмывая по лестнице.       И Ксюша едва не в ладоши хлопает, пока ей не дают звонкую пощёчину, пусть и всего лишь ментальную. И первая прилетает от Костиной:       — Можно спросить, а можно ей дать последний шанс, пожалуйста? — и этот удар Ксюша ещё может стерпеть достойно, подняться на ноги, подставляя вторую щёку для той, слова которой она ожидала услышать меньше всего.       — Да пожалуйста, ей больше всех нас нужна помощь, вы понимаете? — продолжает наносить удары по всему корпусу Горохова. И Ксюша считает это предательством, пытаясь унять разбушевавшееся чувство обиды, гнилью проливающееся за края переполненного сосуда её терпения. — Да я вижу себя, — продолжает Горохова стоять на своём. — Мне было четырнадцать лет, я была такая же, как она. Она остановилась вот в том возрасте, она не может выйти из этого. Ей надо помочь. И здесь ей, вот именно здесь ей помогут, — и жестикулирует так рьяно, доказывая свою точку зрения, что венка на лбу пульсирует, а всё лицо красной краской заливается.       Защитница слабых и немощных?       Ксюша мысленно сплевывает ей под ноги, потому что именно сейчас Аня потеряла всё её уважение. Сейчас — край, а дальше уже некуда. Лишь пропасть, в которую ты безвозвратно падаешь.       — Да она просто закрылась, ей надо открыться. Ей надо больше времени, чем нам, — к телу словно камень подвешивают тяжеленный, который утягивает Ксюшу на самое дно.       — Подождите, вы говорите… она несовершеннолетняя или что? Вы её берете под опеку… — слышит свой голос откуда-то издалека.       — Ей тяжело, ты понимаешь? — слышится с разных углов, особенно ярко выделяется голос Костиной. — Она живёт без родителей!       — В смысле, стоп!       — Ты чо, не понимаешь этого? — возникает всё ещё Костина.       — У тебя своя жизнь, у неё — своя, — обрывает её Милас. — Я не вижу никакой инициативы на изменения. О том, что четырнадцать лет ребенку в двадцать, я старше её на два года всего лишь, но я не позволяю себе ни такого отношения, ни такого обращения, — воспринимает всё в штыки, уже не зная, как остановить этот поток, желающий потопить Сашу окончательно.       — Моё резюме, — после кратких раздумий выдаёт Лаура, — пожалуйста, поднимайтесь наверх и провожайте Александру, — и Ксюша становится первой, кто тут же вскакивает с места, готовая бежать выносить её чемоданы на улицу.       Горохова толкает её к стенке сразу же, как они минуют вход в школу, вжимая предплечье в шею Ксюши. И едва не плюется слюной, брызгая ей в лицо Милас:       — Да какого хуя? Чо она-то тебе сделала? — чуть ли не рычит она, принимая реакцию Ксюши за какое-то личное оскорбление, и от этого Ксюшу несёт ещё больше. — Ладно я привыкла к твоим нападкам, можешь тратить на меня свои слова сколько влезет, но она тут при чем? Вряд ли ты в ней, типа, конкурентку, блять, увидела, — вгрызается в неё с остервенением, вталкивая в стену так, словно мечтает, чтобы Ксюша с ней слилась.       — А чо ты носишься с ней, как нянька, нахуй? Сашенька то, Сашенька это, — передразнивает Милас их сюсюканья. — Она тебе даже потом за это спасибо, блять, не скажет. Сама потом увидишь, если её оставят. Убедишься, — взмахивает руками Ксюша, отталкивая её от себя. — Потому что Сашеньке срать хотелось на то, как за ней все хвостиком бегают с этим ебанным материнским инстинктом. Она гнилой человек, и делать ей здесь нечего!       — А сама-то чо здесь забыла? — кричит ей в спину Горохова, пока Ксюша спешным шагом двигается к лестнице. — Только место чужое занимаешь, блять.       И Ксюша поджимает губы, кивая сама себе. Вот как?       Если она не ведет себя, как дерьмо, и выполняет задания по-человечески, не напиваясь при каждом удобном случае в стельку, это вовсе не значит, что у неё нет никаких проблем. А у Сашеньки пиздец, Сашеньку все жалеют. Сашеньке идти некуда и меняться надо. А она и сама не хочет. Не видит в ней Ксюша желания меняться и всё — хоть ты тресни.       Выправляет рубашку из брюк, расстёгивая жилетку на ходу, поднимаясь на второй этаж, но и там все умоляют Сашу, чуть ли не на коленях перед ней ползая, чтобы та пошла к директору и покаялась, прощения попросила. Милас к себе в комнату залетает, сдерживая нервную дрожащую улыбку, а потом обратно через несколько минут выходит, видя, как рука Ани лежит на плече Саши, и та прижимает её к себе, успокаивая.       Крышу срывает абсолютно.       Ещё и за руки её хватает, пытаясь удержать. Зовёт по имени с горечью в голосе.       А Ксюша кулаки в кровь сбивает, запираясь в туалете, мечтая разбить их и об лицо Гороховой, и об лицо Саши-Насти. А когда выходит, видит, что Аня слёзы вытирает, катящиеся по щекам. Нашла, из-за кого реветь. И даже не думает успокаивать, просто хочется стереть эти слёзы ебучие ударом кулака, чтобы больше не страдала из-за хуйни.       Снова в комнату уходит, пытаясь забыться за книжкой. Но от злости все буквы перед глазами расползаются, скача между строчками.       А потом слышит этот блядский смех. Снова в соседней комнате, снова смех Саши-Насти, и читать уже не выходит. Спасли-таки несчастную.       Пытается всё же сосредоточиться, вчитываясь в эти стихи Блока, но и там сплошное напоминание об этом блядском дне, об этой блядской неделе.

Была ты всех ярче, верней и прелестней, Не кляни же меня, не кляни! Мой поезд летит, как цыганская песня, Как те невозвратные дни… Что было любимо — все мимо, мимо… Впереди — неизвестность пути… Благословенно, неизгладимо, Невозвратимо… прости.

      И Ксюша жмурится, пытаясь отогнать болезненное наваждение с кем-нибудь подраться, но и тут теряет все шансы, когда в комнату заходит Зарина:       — Ксюш, ну, мне кажется, ты была не права, — вздыхает тяжело, прикрывая глаза от блядски рябящих перед глазами точек. В груди всё горит адским пламенем и душит угарным газом. Кажется — креститься надо, нахуй. — Ты не знаешь, как быть внатуре голодной, блять, как оборванкой ходить, блять. Щас бы она ушла, куда бы она ушла? На улицу пошла, — а у Ксюши уже внутри всё воспламеняется, и пожар уже до пятой категории опасности доходит, а она всё стоит напротив него с огнетушителем в руках, а когда и тот заканчивается, пытается затушить, держа в руках лейку с водой.       — Тш-тш, всё, спасибо, — машет ей рукой Ксюша, делая тон голоса максимально безразличным. — Твоё мнение для меня было очень важно.       И Зарина наконец уходит. Но и это не успокаивает ни капли. И она встаёт следом, шагая к ним в комнату, до хруста выкручивая шею.       — Ты мне что тогда сказала, Зарина, я не могу понять? — выплескивает всё на Зарину Милас. А Аня сидит и смотрит на неё с кровати, не предпринимая никаких попыток вступить в спор. Лишь губы молча поджимает, а глаза по-собачьи уставшие, измученные до невозможности.       — Да я всё тебе сказала, тут сейчас сижу и говорю то же самое, — поворачивает на неё голову Зарина.       — Зачем ты говоришь здесь, перетирая мне кости, скажи мне, пожалуйста, — приближается к ней Ксюша.       — Когда я тебе перетирала кости? — возмущённо восклицает Зарина.       Но когда голос подает сама Саша-Настя, огнетушитель оказывается отброшенным в сторону:       — Ты просто провокатор, блять, вот и всё, — бубнит она, сидя рядом с Костиной. И Ксюша, сверкая глазами, поворачивается уже к ней, кипя от злости.       — Я провокатор, ты серьезно?! — пытается держать ровным тон голоса, но выходит хуево, если честно.       — Ну, ты специально, вот это вот высокомерие твое ебанное, — юлит она, а у Ксюши уже брови к переносице сводятся.       — В смысле, моё высокомерие?! Я нарцисс, я себя люблю, мне похуй на вас, — высказывается Ксюша. Это чистая правда. Отчасти. — Мне похуй на вас! — чуть громче повторяет она, чтобы услышал каждый. Чтобы вдолбил себе в голову и не забывал никогда. А Горохова — особенно.       — А нам похуй на тебя, — парирует Саша. — Иди нахуй, я тебе сказала, туда ебошь, блять.       А у Ксюши кулак уже сжался до побеления, и больше держаться за этот край пропасти, стараясь не упасть и вытянуть себя наверх, сил нет. И она замахивается, нанося удар Саше в лицо. И только чувствуя, как её кулак соприкасается с лицом Саши, Ксюша чувствует, как внутри потихоньку начинает угасать пожар, замедляя свои языки, больше не распространяя пламя по округе.       Хочется больше.       А потому она с остервенением накидывается на Сашу, валя на кровать, чувствуя, как руки остальных обхватывают её тело, пытаясь удержать. А Ксюша чувствует себя блядски неудержимой. Костина наваливается на неё сверху, заваливая в другую сторону.       — Ты чо, ахуела, овца? — орёт Ксюша, пытаясь вырваться. — Убери лапы, эй, — и скинуть её с себя пытается. — В смысле, овца ебанная?!       А Костина лишь скручивает её сильнее, удерживая руки у груди, пока Гора наваливается на её ноги, чтобы она перестала лягаться.       — Руки убери нахуй от меня, — орёт так, словно демоны из неё выходят, и даже не знает, к кому обращается больше: к Горе или к Конору.       И Ксюша дёргается так, что кровать под ними троими ломается в щепки, проваливаясь.       — Овца ебанная, иди нахуй отсюда, — чуть ли не рычит, плюясь, сквозь зубы. — Ты руки нахуй убери, слышь чо, э! Ты, блять, охуела что ли, овца, слезла с меня нахуй. Вызовите охрану, нахуй, она меня душит, — Ксюша терпеть не может, когда ей сковывают движения, а потому, блять, уебать Конору хочет вдвойне.       С разваленной кровати их оттаскивает друг от друга уже охрана.       — Ты чо, ахуела, а, овца ебанная? — а перед глазами пелена мутная всё застилает. Кроваво-красная, как тряпка для быка.       — Да чо ты нервничаешь? — откликается Конор чуть ли не удивленно.       — Ты чо, охренела, сука, э? — и надвигается на неё скалой. И останавливает лишь охранник, преграждающий ей путь, удерживающий за талию. А Саша-Настя словно намеренно перед глазами прыгает, и Ксюша срывается вперёд, рыпаясь уже на неё. — А ты за нахуй, чертила! — тыкает ей пальцем чуть ли не в лицо. Но последний добивающий удар наносит Гора, когда закрывает её своей грудью, вставая перед ней, будто одной невербалкой твердя: «Со мной лучше тягайся, а не со слабыми».       — Не лезь, не лезь, — слышится со стороны.       Охрана отталкивает её в сторону, и Ксюша сдаётся, уходя в свою комнату.       — Собрались черти ебанные! — а слова какими-то рывками и толчками из горла вылетают.       — Так иди домой, Ксюш, тогда, — произносит Зарина. И Милас тыкает себе пальцем в грудь, высоко поднимая брови:       — Я?! Вот в этой хуйне вариться больше не буду, — хрипит осипшим от ора голосом Милас. А Аня стоит рядом с ней, пока та обводит пальцем комнату, и голову держит опущенной, пялясь в пол и ничего не предпринимая.       Разумеется. Защита-то на Милас не распространяется. Милас здесь не место. У Милас вообще проблем никаких нет.       Спускается вниз в сад, а её там уже ждёт Лаура Альбертовна, готовая выслушать Ксюшино решение. Какой сервис, какие удобства!       — Своё пребывание в школе леди я считаю полноценно завершенным, — еле выдавливает из себя она ослабшим голосом. — Я прошу вас… отпустить меня домой.       А внутри уже даже сожаления нет. Может, давно пора было покончить с этим? Потому что кажется, что уже даже внутри не откликается ничего.       — Эта школа нужна тебе, — приобнимает её за плечи Полякова, пока из груди Милас лишь скулёж выходит, проливающийся слезами. Она так блядски устала.       — Не могу-у, — протяжно-жалобно.       — Ты одна против ста-и, — растягивает последнее слово Полякова. — Это опыт, который ты никогда нигде не получаешь в жизни, но ты спасешь Александру. Она будет равняться только на сильных, — Ксюша отрицательно мотает головой, душа в себе истерику, так и подкатывающую к горлу. — Она будет смотреть только на тебя.       И Ксюша перебарывает себя, возвращаясь обратно в школу, по пути вытирая слёзы.       Она будет доказывать всем, утирая нос, что она достойна здесь находиться, пока остальные растрачивают свои шансы попусту. И пусть им дадут хоть шестые и десятые шансы, которые они потеряют, Ксюша в это время справится лишь с одним, зубами прорывая себе путь к победе. Потому что Ксюша не слабая. Потому что Ксюша умеет бороться, и она будет это делать.       Даже если для этого понадобится сдвинуть в сторону свою гордость и подойти к Саше-Насте, даже если понадобится перебороть свою тягу к Гороховой, она сделает это.       Всё, что угодно, лишь бы дойти до того, для чего она сюда и пришла.       Заходит в комнату, подходя к Саше, стоящей с пластиковым стаканчиком в руках.       — Иди сюда, нужно… — подходит к ней совсем близко.       — Не хочу, — почти бежит от неё Саша, как от огня.       — Иди сюда, — уже тише повторяет Милас.       — Не хочу, серьезно, мне это нахер не надо, — махает на неё рукой Саша, удаляясь. — Отъебитесь.       А Ксюша лишь улыбается вяло, приподнимая только уголки.       — Окей, — абсолютное спокойствие.       Ксюша больше не поведется на провокации. Она поняла для себя достаточно: Милас здесь не для того, чтобы тратить свою энергию на не стоящих того людей, не для того, чтобы распылять своё внимание на червей, ползущих под её ногами. Ксюша здесь, в первую очередь, ради себя. И именно ради себя она будет продолжать бороться.