Одиночество и тепло

В омутах тонут не от того, что не могут из них выбраться. В омутах тонут, потому что нехуй в них вообще лезть.

Весеннее тёплое солнце освещает цветущий сад с узкими каменными дорожками. Мне хорошо в этом месте. Не помню, когда успел сюда прийти, но это почему-то совсем не важно. Беззаботно касаюсь пальцами нежных лепестков белых роз, склоняюсь к ним, чтобы вдохнуть приятный аромат, улыбаюсь и радуюсь простой красоте. Люди тянутся к прекрасному, точно так же, как цветы к солнцу. И я не исключение. Я как все. Или не как все. Путаюсь в мыслях и решаю не заморачиваться. Не хочется ни о чем думать, ведь в этом нет смысла. — Юнги, — нежно зовёт меня знакомый женский голос, который всегда ассоциировался лишь с теплом и заботой. Только он. Только этот голос всегда узнает здоров ли я, хорошо ли кушаю и сплю, а главное — спросит такое простое, но нужное: «Как дела?». — Бабушка, — произношу с улыбкой, быстро шагая к ней по узкой дорожке. Я так рад её видеть, что почти срываюсь на бег, точно возвращаясь в детство, когда был ещё совсем несмышлёным мальчишкой. Чем ближе подхожу, тем темнее становится вокруг. Над головой сгущаются тучи, затмевающие солнце. А на душе становится тяжело и отчего-то гадко. Я замираю в шаге от бабушки, не успев обнять её в качестве приветствия, и растерянно смотрю на незнакомца, который вдруг появляется у неё за спиной. — Это Минхо, — радостно произносит она, позволяя молодому парню выйти вперёд. Высокий, красивый и, судя по часам на запястье, чрезвычайно богатый козлина приторно лыбится, смотря на меня, но будто сквозь. Его глаза напоминают мутные глазёнки дохлой рыбы. Всё в нём фальшиво. Всё в нём бесит меня. Ёжусь от неприятного оценивающего взгляда, которым одаривает меня этот урод. — Я о вас слышал. Мы обязательно подружимся, — приторно сладко произносит незнакомец, потянувшись ко мне, чтобы обнять. Я бью его по рукам, не желая чужих прикосновений. — Что за хрень? — недовольно выдавливаю я, выжигая взглядом дырку на чужом лице. — Юнги! — я вздрагиваю от крика матери, которая спешит к нам всё по этой же бесконечной дорожке. — Зачем ты его ударил? — Я… Слова застревают в горле, когда я замечаю разочарование на лице бабушки. Она смотрит на меня так, словно я только что совершил самый страшный грех. Мать что-то бормочет себе под нос, пока внимательно осматривает руки Минхо. Я же просто оттолкнул их, а не вонзил под кожу тысячу игл. Не понимаю, почему она вообще так волнуется за постороннего человека, когда перед ней стою я. Ревность отзывается глухими ударами в грудной клетке, которая горит огнём вот уже минуту. Меня не замечают. Меня не существует? — Мам, — произношу очень тихо и хрипло, ощущая как меня начинают душить слёзы. Она продолжает игнорировать меня. — Мамуль, — снова пробую я чуть громче, а лучше бы молчал. Она зло смотрит на меня, заслоняя собой того парня. — Мне стыдно быть твоей матерью! — кричит она, заставляя меня отступить на два шага назад. — Ты мне не сын, после такого. Ты — мусор! Мусор! Подаю на колени, сражённый невидимым ударом, который вызывает дрожь в руках, слабость в ногах и дикую боль в сердце. Мама берёт Минхо за руку и уводит в противоположное от меня направление. Я смотрю в след, зову её, но она даже не оборачивается. Бабушка бросает на меня взгляд полный печали, качает головой и тоже уходит. Я один. Слова умеют убивать. Такой вывод делаю я, вопя от боли, пронизывающей раненое сердце. Стою на коленях и умываюсь слезами, крича в небо один вопрос: «За что?». Снова и снова повторяю его, раз за разом слышу маминым голосом ненавистное «Мусор» и чувствую осуждающий взгляд бабушки. Они меня ненавидят, я знаю, но почему — не понимаю. Небеса внезапно отвечают холодной водой в лицо. Перед глазами чей-то силуэт в полутьме комнаты. Я загнанно дышу, теряясь в пространстве и тут же осознавая себя. Сижу мокрый, с волос капает вода. Дезориентирован и потерян в собственной постели. Кому скажи — засмеют. Моргаю, чтобы прогнать влагу с глаз, и наконец вижу Чимина с кастрюлей в руках. Мелкий, кажется, напуган. Застывший, как на фото, не двигается совсем, может, и не дышит даже. — Я говорил, чтобы ты не заходил в мою комнату, — всё ещё сбивчиво дыша, произношу я, машинально накрывая ладонью мигающий браслет на запястье. — Ты кричал и твой браслет светился красным, — тараторит Чимин. Наконец, начав двигаться, он делает шаг ко мне. — Я помочь хотел, поэтому… — Свали, — сквозь сжатые от боли зубы выговариваю я. Надеясь, что мелкий обидится и уйдёт. Так и происходит, но прежде чем бросить кастрюлю на пол и хлопнуть дверью, он злобно зыркает на меня бросив ёмкое: — Мудак. Мне требуется время, чтобы дотянуться до тумбочки и откопать среди прочих баночек нужную. Руки так дрожат, что часть таблеток высыпается мимо раскрытой ладони на скомканное одеяло. Плевать мне на Чимина, плевать мне на всё, сейчас бы не сдохнуть. — Не сейчас, — одними губами шепчу, молясь, чтобы цветные пятна перед глазами не были последним, что я увижу. На сухую глотаю таблетки, уже привычно и даже без труда. Тело становится совсем лёгким, а голова невозможно тяжёлой. Сопротивляться больше нет сил, так что я перестаю бороться и опускаю веки, погружаясь в темноту.

***

Очнувшись ближе к обеду, я долго лежу и рассматриваю шторы. Тёмно-серые. Без узоров. В них нет ничего интересного. Просто шторы. Я знаю это состояние. Мне слишком знакомы эти ощущения. И я знаю к чему это ведёт. Плохо. Впрочем, я ещё жив. Так себе достижение, но сегодня и этого достаточно. Заставляю себя подняться, собраться и выйти на улицу. Иду по знакомым улицам, сжимая мобильник в кармане пуховика. Ночной кошмар никак не хочет отпускать. Меня потряхивает, но отнюдь не от холода. Я не хочу об этом думать, не хочу переживать и уж тем более страдать. Нужно выбросить этот дурацкий сон из головы, но сердце ноет. Не выпускаю из рук телефон даже в студии. Я должен работать, но продолжаю возвращаться мыслями в тот ужасный кошмар. Зачем мой воспалённый разум подкидывает мне такие испытания, когда в моей жизни появилась капелька надежды и счастья? Я должен быть благодарен Чимину. Он разбудил меня, как раз вовремя. Раньше мне было бы всё равно, даже не проснись я никогда, но не сейчас… Нажимаю кнопку вызова и слушаю гудки. — Алло. Четыре буквы самым родным голосом, и я могу выдохнуть. — Привет, бабушка, — улыбаюсь я, чтобы придать голосу радостный оттенок. — Как дела? Какие новости? — Ох, у нас все по-прежнему. Мы же старые, какие новости? Дома сидим. Иногда в больницу ходим. Лучше расскажи, как у тебя дела? — Я в порядке, бабуль. Работы много, а так нормально. — Не болеешь? — Нет. Всё хорошо. Не переживай. Я лгу. Я не в порядке. Она ничего не замечает, ведь лгу я очень даже хорошо. Мы говорим долго, она всё же находит о чем рассказать, хоть и сказала, что новостей нет. Они с дедушкой несколько раз вызывали скорую за прошлый месяц. У бабушки проблемы с ногами, адски болят, даже спать не может. Хотела лечь в больницу — отказали. Сделали укол, да уехали. Я внимательно слушаю. Сожалею, ведь ничем существенным не могу помочь. Возраст — диагноз и приговор. Современные врачи, увы, считают старость достаточной причиной для отказа в лечении. И дело в том, что и деньги тут ничего не решают. Врачи всё равно не помогут, лишь разведут руками и напишут очередное «хронический» в медицинскую карту. Не могу их судить, мозгом понимаю, почему они так делают, а вот сердцем — не могу. После разговора фальшивая улыбка вполне ожидаемо и привычно сползает с моего лица. Я устало смотрю на монитор, не пытаясь сконцентрироваться на реальной картине перед уставшими глазами. Душа болит. Мне так плохо, хоть я и не могу назвать конкретной причины этого состояния. Я с тихим стоном встаю со стула, ощущая тело килограмм на двести — не меньше. И всё же решаюсь немного пройтись. Без цели. Без плана. Просто бездумно прогуляться по знакомым коридорам компании. Ноги приводят меня к залу, где проходят тренировки новичков. Мой взгляд бесцветно проходится по хореографу, имя которого я не могу вспомнить, и трём стажёрам, лица которых я никогда не видел. Сам не знаю, что ищу… Однако моё сознание вдруг подкидывает мне подсказку. Я пришёл увидеть того, кто мог бы чуть-чуть улучшить моё настроение. Тэхёна, танцующего в центре зала, обнаруживаю быстро. За три недели тренировок он изменился: выглядит уверенным в себе, набрал немного мышечной массы и теперь стал ещё сексуальнее. Меня никто не замечает, чему нельзя не порадоваться. И я… Не рад. Мне хочется привлечь внимание Тэхёна. Навязчивое желание преследует меня, а я едва сдерживаюсь, чтобы не заделаться в сталкеры. Вряд ли Тэхён оценил бы такое поведение с моей стороны, поэтому вот уже три недели я мучаюсь, наблюдая издалека. Чуть не упускаю момент, когда объявляют перерыв. Стандартный инструктаж от хореографа даёт мне небольшую фору, и я успеваю скрыться в ближайшем к залу туалете, заперевшись в одной из кабинок. Всего мгновение и слышатся шаги и голоса. — Видел, как Тэхёна выделяют? — раздраженно говорит какой-то парень с очень высоким и неприятным для моих ушей голосом. — Ну он совсем не плох, — отвечает второй с более терпимым тембром. — Ерунда. Заурядная деревенщина. Уверен, он сюда попал через постель. — С ума сошёл? — в голосе слышится удивление. Это не мудрено, ведь такое обвинение даже меня шокирует. — Его рекомендовал продюсер Мин, а он знает толк в талантах. «Хрен поспоришь» — думаю я. А противный голос не унимается: — Ну так ему Тэхён задницу и подставляет, — фыркнув, продолжает гнуть своё парень, выплёвывая слова, точно яд. — Все знают, что Мин по мальчикам. — На горячем Мина никто не ловил. Безупречная репутация, ничего не скажешь, — вмешивается в разговор кто-то третий, задумчиво растягивая слова. — Но слухи ходят всякие. Если спросите меня, то я б сказал, что получить от него рекомендацию — это чудо. Тэхёну очень повезло. Я невольно навостряю уши с каждым словом все сильнее, потому что дело касается не только меня, но и человека, которого я считаю своей музой. Мне, мягко говоря, некомфортно от мысли, что Тэхёна могут ложно обвинить в продвижении через постель. Хотя, конечно, не сказать, что я совсем не думал о Тэхёне в качестве любовника. Если бы он захотел, я бы вряд ли отказался. — Вы видели, как горят глаза Тэхёна, когда кто-то упоминает Мина? Если его и используют, то он явно всем доволен, — снова подаёт голос тот, что присоединился к разговору последним. — Естественно. Я бы тоже не отказал Мину. Богатый, красивый и со связями. Он — мечта. Я бы с удовольствием трахался с ним. Кто знает, может, у меня даже получится. Сомнительный комплимент от самого шумного и противного из троицы пропускаю мимо ушей. Меня другое волнует. Смех и шаги — последнее, что я слышу до того, как хлопает дверь. Парни, судя по повисшей тишине, ушли. И следовало бы тоже свалить отсюда побыстрее, однако меня сейчас с места даже бульдозер не сдвинет. Слова о том, что глаза Тэхёна загораются, когда он слышит обо мне, плотно въедаются в подкорку, и я не могу об этом не думать. В груди теплеет даже от слабой надежды на то, что мои чувства могут оказаться взаимными. Если я нравлюсь Тэхёну, то мне определённо нужно стараться лучше. Я должен перестать наблюдать, удовлетворяясь лишь редкими встречами для обсуждения песен, и начать действовать более открыто. Может, я и ошибаюсь. Может. А если всё же прав? Не попробуешь — не узнаешь. Верно?