Одиночество и тепло

Депрессия…

Кто-то плачет, кто-то прячется за широкой улыбкой, а кто-то изначально пуст настолько, что ничего не меняется

Сначала ощущаю слабый запах спирта, а потом открываю глаза. Незнакомка в белом халате осторожно вводит иглу мне в вену и прокручивает колёсико на капельнице. Хорошо знакомые действия — как для неё, так, собственно, и для меня. Одна капля, две, три… Медсестра что-то бормочет себе под нос, проверяя мою медкарту, а закончив и заметив мой взгляд, она вздрагивает и замолкает. — Кто меня привёз? — спрашиваю я, ощущая в горле сухость. Мой голос звучит ужасно: хрипло и слабо. — Выйдете, пожалуйста, — указание от директора доносится сбоку, со стороны выхода из палаты, и это заставляет несчастную девушку растеряться ещё сильнее. Она хочет возразить, но под строгим взглядом быстро сдаётся и оставляет нас одних. Я просто рад, что это оказался директор. А вот он, очевидно, моей радости не разделяет: игнорирует наличие стула, встаёт возле капельницы, скрещивая руки на груди и взирая на меня сверху вниз. — Что произошло? — спрашивает он, нахмурив брови. Вопрос простой… Ответ слишком сложный. Я не могу сказать, что мне отказал Тэхён. Это поставит нас под удар, а я и так слишком сильно виноват перед Тэхёном. К тому же, его отказ — не основная причина моего текущего состояния. — Ничего, — бросаю я очевидную ложь с улыбкой на сухих губах. — Юнги, — тяжёлый вздох выдаёт безмерную усталость. — Ты понимаешь, что опять чуть на тот свет не отправился? Понимаю. А ещё прекрасно знаю, что порчу жизнь окружающим меня людям, в том числе ему. Я делаю это не специально, но разве от этого легче? Сердце слегка колит от этой мысли. — Я спрошу ещё раз: что случилось? — строго произносит директор. — Рецидив, — без эмоций признаюсь я, уже ожидая дальнейший допрос. — Я уже догадался, что болезнь дала о себе знать, — раздражённо говорит он, чуть громче, чем я могу выдержать. Закрываю глаза и тру висок свободной от капельницы рукой, но это не останавливает поток вопросов: — Как давно тебе стало хуже? — Примерно три месяца назад. — Таблетки пил? — Да. — Пропускал? — Пару раз. Врать смысла нет. Всё ведь и так понятно: если бы как нужно следил за здоровьем, не оказался бы здесь. Открываю глаза и вижу на чужом лице беспокойство вперемешку с разочарованием. Я обещал в прошлый раз, что такого больше не допущу, буду осторожен и внимателен к собственному здоровью. М-да. Я тот ещё отброс… И снова тяжёлый вздох, и вновь в голосе ужасная усталость: — Ладно. Тебе нельзя волноваться, так что закончим на этом. Я поговорю с доктором. Надеюсь, он разрешит тебе поехать домой хотя бы завтра. — Спасибо, директор, — я снова натянуто улыбаюсь, но никого моя улыбка не обманывает. Мы знаем, что в ближайшие дни я буду бесполезной, едва движимой куклой. Чуть позже директор возвращается с медсестрой, которая избавляет мою руку от иглы и протягивает мне чашечку с таблетками. Они внимательно следят за тем, как я запиваю таблетки водой. Взгляд прожигает насквозь, но я не подаю вида. После торжественного вручения рецепта и краткого объяснения, что и как пить, меня, наконец-то, отпускают домой. Директор определённо гений переговоров, не думал, что он уговорит врача сократить срок моего пребывания в больнице настолько. Если бы мог, улыбнулся бы, но таблетки уже начинают действовать, а значит, некоторые обыденные вещи на время мне недоступны.

***

Время позднее. Думал, когда вернусь домой, то мне придётся столкнуться с Чимином, но его всё нет. Надо бы начать волноваться, ведь на улице уже темно — это я понимаю только логически, чувства тревоги нет и быть не может. Решаю подождать ещё немного, прежде чем позвонить, ведь пацан молодой, может просто с друзьями после школы решил погулять. Сам виноват, что из правил ввёл только запрет на посещение моей комнаты. Комендантский час… Установить или нет? Переворачиваюсь на спину. Диван в гостиной обычно не кажется мне удобным, но сегодня не чувствую дискомфорта. Размышляю над тем, как бы извиниться перед Тэхёном. Он мне нравится, но опять же по логике, я не имел права бросаться на него с поцелуями. Должно быть стыдно, однако и этого я сейчас не чувствую. Люблю и ненавижу эти чёртовы таблетки, ведь они приводят в порядок мысли, но блокируют большую часть чувств. Сердце бьётся спокойно, ровно, почти что метроном. Дурацкое состояние: слишком нейтрально и буквально никак. Творческим людям, к которым я себя скромно причисляю, нельзя давать такие таблетки. Всё вдохновение убивает. Слышу как пиликает входная дверь. Из коридора доносится возня. Лениво поднимаюсь с дивана и замираю. На секунду чувствую жар в груди, но он моментально гаснет — я даже разозлиться не могу. Чимин проходит в гостиную медленно, слегка хромая и с таким выражением лица, словно каждый шаг отдаёт болью во всем теле. Он не сразу меня замечает. Быстро подхожу ближе, но вдруг вспоминаю, что Чимин не терпит прикосновений. Рационально было бы помочь ему пройти до дивана, но я лишь тупо смотрю на мальчишку, не зная что делать. Одежда в крови, местами в грязи. Воротник футболки растянут, а на шее пара царапин и свежих синяков. Мне бы разозлиться, но я не чувствую почти ничего, кроме лёгкого сожаления. Чимин хмыкает и с болезненным стоном опускается прямо на пол. — Что с тобой случилось? — А с вами что? Выглядите ещё хуже моего, — фыркает мелкий, тут же морщась от боли. Он касается пальцами уголка рта, и мы оба видим, что на подушечках остаётся кровь. Понятия не имею, как выгляжу со стороны, это и не важно, бесцветно отмазываюсь: — Простое переутомление. Ничего серьёзного. Чимин сканирует меня взглядом пару секунд и с улыбкой отвечает: — Простая драка. Ничего серьёзного. Он внезапно смеётся. Тихо так и немного истерично. Закрывает лицо руками, а уже через мгновение наступает тишина. Тяжёлая тишина, потому что слишком очевидно, что это не просто драка. У Чимина проблемы. Чем помочь? Если не знаешь причину проблемы, разве можно её решить? Я глупо стою над Чимином, который уже не выглядит как дерзкий подросток. Он молчит. Мне не скажет правды, Тэхёну тоже вряд ли. Его отчаяние такое знакомое и понятное. Наверное, ему не хочется создавать проблемы кому-то ещё, думает — справится сам. Дети не обязаны решать все проблемы самостоятельно. Они не должны чувствовать себя виноватыми, когда хотят попросить о помощи. Их нужно любить и оберегать… Обрывистые, вовсе неприятные воспоминания прямиком из детства не вызывают во мне эмоций. Они бледные, спрятанные за медикаментозной дымкой. И всё же, я хочу что-то сделать для мелкого. Иду в свою комнату, достаю из шкафа весомую коробку и тащу её к Чимину. В моей аптечке в основном препараты, которые помогают мне не помереть от шалостей собственного сердца, но, порывшись, я нахожу антисептик, вату и несколько пластырей. Чимин хмуро смотрит, как я отрываю от общей массы пару кусочков ваты и заливаю их жидкостью из прозрачного флакона. Ароматизатор не полностью перекрывает запах спирта. Я слегка морщу нос, а подняв взгляд, вижу такое же движение напротив. Видимо, мелкий тоже не фанат этого запаха. — Надо раны обработать, — комментирую я, прежде чем коснуться садины на щеке Чимина. Он в одну секунду вскрикивает, матерится и хватается за мою руку, но тут же вздрагивает. На нём нет перчаток… Его пальцы впиваются в мою кожу, а глаза распахиваются в удивлении. Чувствую холод. — Не понимаю, — растерянно произносит Чимин, медленно отпустив мою руку и позволив продолжить обработку ран. — Тэхён говорил, что ты Горячий, но ты не обжигаешь. Надежд, что Тэхён считает меня горячим в сексуальном плане, больше не питаю. Хоть эта мысль и кажется мне забавно грустной. Вполне понимаю, почему Тэхён в разговоре с Чимином акцентировал внимание на том, какой я температуры. Чимин — Холодный, жить со мной — малознакомым Горячим — для него просто напросто рискованно. Лишь одно случайное прикосновение, и кто знает, что могло произойти. Я в себе не сомневаюсь, Чимин меня не привлекает, но факт того, что он Холодный здорово меняет дело. Если верить слухам и многочисленным статьям, Горячие не контролируют своё желание рядом с Холодными. И тут вопрос не в том, нравится человек или нет. Горячие звереют от малейшего контакта, их дальнейшие действия не поддаются логике и силе воли — так, по крайней мере, Горячих оправдывают в вечерних новостях после очередного инцидента. Как Чимин и Тэхён вообще на такое решились? Оставлять Чимина наедине со мной — Тэхён безрассуднее, чем я полагал. Повезло же, что я болен… Сам не верю, что нашёл в этом какой-то весомый плюс, но лучше оставаться в своём уме с больным сердцем, чем сойти с ума от похоти. — Вы ничего не ответили, — Чимин возвращает меня в реальность. Не знаю, что отражалось на моём лице всё это время, пока я продолжал на автомате менять ватки на новые, когда они становились тёмными от крови, но в глазах напротив я увидел жалость, смешанную с любопытством. Странное сочетание. Он понимает, что со мной что-то не так, но напрямую этого не говорит. Подталкивает к ответу, хоть и не настаивает. Мелкий оказывается умеет быть тактичным. — Я не трону тебя. Можешь считать, что я на транквилизаторах, — без эмоций отвечаю я. Опускаю взгляд на чужие израненные руки. Они пострадали больше всего. Ладони стёрты, будто Чимин проехался ими по асфальту, ещё и костяшки сбиты. — Но это не значит, что у меня нет вопросов, — вздохнув, я начинаю рыться в ящике вновь. Нужны бинты. — Вы и сами знаете, как относятся к Холодным. Мизофобия — моё прикрытие. Это не то, что меня интересует. — Вы с Тэхёном не родные, — мне даже не нужен ответ. Каждый в нашем мире знает, что Холодный и Горячий никак не могут быть от одних родителей. — Мы были соседями до того, как сбежали в Сеул. Они не из Сеула… Я так мало знаю о них. Возможно, они даже сбежавшие из дома возлюбленные, поэтому Тэхён говорил, что у Чимина кроме него никого. — Ясно. — Вы… Не говорите, пожалуйста, Хосоку про это. Не хочу, чтобы он знал. — Не думаю, что смогу ему лгать, — от моих слов Чимин заметно грустнеет. Испытываю смешанные чувства: кого-то обманывать не хочу, но и лезть в чужие отношения тоже. — И всё же я в долгу перед тобой. Кастрюля воды в лицо, помнишь? — я сознательно увожу разговор в сторону. — Кстати, ты победил в драке? — Я сильнее, чем вам кажется. И я думал про себя так же. Я размышляю пару минут, пока наматываю на чужие руки бинты. Слабость — плохо, жалеть себя — глупо, просить помощи — стыдно. Мне хотелось бы, чтобы в своё время мне сказали: всё не так. Может, Чимину это и не нужно, но, не сдержавшись, я тихо произношу: — Если нужна будет помощь, я помогу. Надеюсь, в отличие от меня, Чимин попросит о помощи, если она действительно будет нужна. Поднимаю взгляд, в глазах напротив снова что-то малознакомое. Чимин так внимательно смотрит, словно я какая-то сложная загадка. — Что ты имел в виду, когда сказал, что на транквилизаторах? — звучит тоже негромко, но слишком чётко. Я сказал про транквилизаторы не подумав… Не хочу про это говорить, поэтому отвожу взгляд. — То на «вы», то на «ты», — хмыкнув, забрасываю обратно в коробку оставшийся бинт и закрываю крышку. — Прекращай мне выкать, у тебя хреново выходит быть вежливым. Я сбегаю. Не от Чимина, а от тяжёлого разговора. Чимин тоже это понимает. Или не понимает. Не знаю, потому что не нахожу сил посмотреть на него даже когда ухожу к себе в комнату, попутно бросая короткое прощание: — Спокойной ночи, мелкий. — И тебе, — тут же отвечает он. И в его голосе нет раздражения или жалости. Он звучит ровно, словно всё понимает без слов и не обижается на моё нежелание открыться ему. От этого мне почему-то не по себе, хотя таблетки глушат во мне даже это мимолётное чувство.