Краски

Всякое случалось со мной. Я обрастала шерстью, ломала руки, грудью принимала смертоносные неизвестные проклятья, чувствовала как режут кожу на живую, чтобы клеймить меня грязнокровкой, но никогда я не думала, что умираю. Казалось, я действительно погибла, потому что сознание пребывало в нигде. Я перестала существовать, испарилась. Поэтому возвращаться было странно так же, как восстать из мёртвых. Наверное. Не знаю, раньше не пробовала. Открыла глаза, словно рождаясь заново, увидела перед собой потолок больничной палаты, но подумать ничего не успела, меня пронзила такая адская боль, что кто-то поблизости это почувствовал и заставил погрузиться в магический сон. Боль же не отпустила и во сне, я её чувствовала, но даже закричать не могла. Это повторилось ещё трижды, и только на четвёртый раз, придя в сознание, я продержалась в реальности дольше минуты, чтобы осознать, что меня спасли. Целитель запретил мне разговаривать, сказал, что швы разойдутся, только сообщил, что всё в порядке. Что это означало я не понимала, критерии его порядка могли отличаться от моего, но и спросить не могла. Лежала и позволяла целителям спасать меня. Поняла, что похожа на мумию: от груди до самого лба меня перебинтовали, оставив только щели для глаз и носа. Из обрывков разговоров целителей собирала информацию. Они постоянно говорили, что моя рана не заживает, потому что имеет сильную магическую природу — природу Непреложной Клятвы. Нечто подобное когда-то происходило и с мистером Уизли, когда его укусила Нагайна. Разорванные петли Непреложного Обета рассекли плоть так глубоко, что моё лицо собрали по частям как пазл из двух деталей. Ко мне, как и к мистеру Уизли когда-то, тоже приглашали маггловского врача во время снятия повязок, он качал головой, прицокивая, и смотрел на меня с такой жалостью, что я неизменно хотела плакать. Из этих же разговоров я поняла, что Гарри жив. Однажды половина целителей побежала прочь из моей палаты, потому что он пришёл в себя. В тот день я впервые заснула спокойнее, чем обычно. Череда однообразных больничных дней прервалась спустя неделю, меня отвезли на операцию и зашивали. Сказали, чтобы я ничего не боялась, это должно помочь. Помню только как очнулась снова в своей палате и поняла, что бинты сняли, а позже пришла медсестра — милейшая женщина с кудрявыми волосами, в жёлтой форме. Она принесла мне поесть и зеркало. Второе было ошибкой, первая встреча с собственным отражением закончилась истерикой. Уродливый шрам от виска на всю щёку спускался к шее и заканчивался у груди. Толстый, неровный, кроваво-красный… И сколько бы медсестра не убеждала меня, что отёк сойдёт и станет получше, я не могла успокоиться. Ей пришлось вызывать целителя и тот снова меня усыпил. Больше такой ошибки они не совершали, не давали мне зеркало, хотя я просила. Сказали, что разрешат взглянуть на своё отражение, когда всё «подзаживёт». Я согласилась в итоге, но попросила никого ко мне не пускать, никаких посетителей. Не хотела, чтобы люди смотрели на меня такую… Внешняя красота никогда не была для меня особо важна, я принимала её как должное. Когда меня называли красивой неизменно насмешливо фыркала: красивая Флёр, а я так… Но теперь, потеряв то, в чём казалось бы никогда не нуждалась, я страдала и мечтала вернуть своё лицо. А посетители тем временем пытались прорваться. Медсестра рассказывала, мы с ней подружились. Малфой приходил, даже пытался подкупить целителей, чтобы пройти. Я улыбалась — он никогда не изменится окончательно. И Гарри. Медсестра уговаривала меня принять его, говорила, что он так настойчиво рвётся внутрь, что у неё сердце кровью обливается, но я не хотела. Как? Как это будет? Казалось без отвращения на меня теперь смотреть нельзя, я не хотела видеть это в его глазах. Не хотела, чтобы он обманывал меня, убеждал, что я по-прежнему выгляжу прекрасно, а он ведь так и будет делать. И это будет ложь. Я не решила что делать, понимала, что мне придётся отсюда выйти, жизнь ведь не остановилась. Я даже не знала, что произошло, как мы выбрались из Азкабана, что стало с Экриздисом и Роном, с Кингсли и авроратом… И не хотела знать, я скорбела по своему лицу, и всё остальное потеряло смысл. Три недели я пряталась от внешнего мира вполне успешно. К тому времени шрам действительно стал выглядеть получше, но по-прежнему пугал меня и вгонял в депрессию. Грубый, слишком заметный, широкий и неровный… Я закрывала ладонью обезображенную часть лица и смотрела на ту, что напоминала меня саму. Потом меняла ладони и плакала — эту девушку я не знала и знать не хотела. Но изоляция не могла продолжаться вечно, с началом четвертой недели целители стали готовить меня к выписке с самого утра и предупредили, что посетителей больше держать снаружи не смогут. Тогда я спряталась в ванной комнате и не выходила оттуда до обеда, пыталась спрятать это уродство под тонной косметики, которую мне принесла медсестра. Не получилось. Когда же я вышла из ванной, то обнаружила в своей палате Джинни. Странно, меньше всего ожидала увидеть именно её. Не было больше никакого стыда перед ней, не было и злости, мы словно стали едва знакомы. Джинни выглядела прекрасно, теперь я отмечала чужую красоту совсем иначе. Она сидела в кресле для посетителей и листала журнал, взятый с моей тумбочки, а когда услышала скрип двери выпрямилась и посмотрела на меня. Её лицо не выражало ни ужаса, ни жалости, но взгляд изучал шрам долго. — Привет, — в итоге сказала она, бросая журнал обратно на тумбу. — Как поживаешь? — Сносно, — улыбнулась я и стала неторопливо собирать вещи в сумку. — А ты? — Приехала к маме, сегодня у Рона предварительное слушание, она очень переживает. — О… — поджала губы я. — Так он выжил? — Выжил? Он тебя вытащил. Ты не в курсе? Никто кроме него не знал, как выбраться из подземелий Азкабана, да и Малфой не унёс бы вас с Гарри в одиночку, вы то своим ходом идти не могли. Эти подробности не вызвали интереса, я только усмехнулась. — Если бы не он, мы бы там и не оказались. Надеюсь, ты не ждёшь благодарности? — Не жду, — пожала плечами Джинни. — И маме запретила идти к тебе и к Гарри, чтобы просить не свидетельствовать против Рона. Вы ведь не согласились бы, так? — Я об этом не думала, Джинни. — Да, конечно. Понимаю… Не смотри так на меня, я действительно тебя понимаю. Ты ведь едва не погибла. Кстати, Гарри и Малфой сегодня на слушании будут, наверное и тебя пригласят на следующее. — Обязательно загляну, — улыбнулась я натянуто. — А ты… Зачем пришла? — Проведать. Я… — Джинни замялась, хотя так старательно держала лицо всё это время, что я ей невольно завидовала. — Я не держу на тебя зла, Гермиона. Не подумай, что великодушно прощаю, я не об этом. Просто я по-настоящему испугалась, что превращу свои чувства в нечто такое, что двигало Роном. Это худшее, что может со мной случиться, я этого не допущу. — Ты всегда была разумнее брата. Голос раздался так внезапно, что мы с Джинни вздрогнули обе. Я могла заметить, что он пришёл, краски-то поползли по комнате раньше, чем я услышала голос. Прислонившись плечом к дверному косяку палаты, Гарри смотрел на Джинни без улыбки. Я еле сдержалась, чтобы тут же не отвернуться, только присутствие Джинни удержало меня от этого действия. Но сердце от страха заколотилось как бешеное. — О, ты тут? Я думала уже в зале суда, — голос Джинни уже не звучал так уверенно, как ещё недавно. — Успею. — Он подошёл ко мне, ласково коснулся лица, а у меня слёзы какого-то черта потекли из глаз. — Привет. Он смотрел на меня так же, как раньше. Нет, не так. Даже раньше я не чувствовала в его взгляде ничего подобного — только не могла понять, что это именно. Казалось, безобразного шрама он вовсе и не видит, я даже пощупала щёку, проверяя на месте ли моё клеймо. И улыбался он по-прежнему ласково и нагло одновременно, я поняла, что мои губы тоже растягиваются в улыбке. — Привет. Спасибо, что не прорвался раньше. — Да я всё понял, тебе нужно было время. Надеюсь, хватило, потому что я больше так не смогу. Мы рассмеялись. Только теперь я поняла, что мы справились. Сделали всё, что задумывали, выжили. И как я могла подумать, что Гарри больше никогда не сможет взглянуть на меня без желания поскорее отвернуться? — Что ж, я наверное пойду, — мы совсем забыли, что Джинни всё ещё здесь. — Джинни, — позвал Гарри, когда она схватила сумку и быстрым шагом направилась к двери. Она обернулась. — Прости. — Спасибо, что сказал это, — Джинни смогла ему улыбнуться. Мне даже показалось, что с облегчением. — Будь счастлив, Гарри. — Да, ты тоже. В этих простых фразах слышалось окончательное прощание. Она ушла, Гарри снова обернулся ко мне, немного хмурясь. — Экриздис сбежал, — сказал он, заправляя волосы мне за ухо, которыми я так старательно всё утро прикрывала свой шрам. — Тело не обнаружили в подземелье. Я найду его — это будет последнее, что я сделаю для аврората. — А с ними что? С аврорами? Вдруг стало снова интересно, чем живёт этот мир, от которого я отгораживалась последние недели. — Расследование в самом разгаре, но Делвин держит всё под контролем. Головы не летят направо и налево, этот подход не работает, мы-то знаем. Она очень аккуратна и справедлива. Думаю, скоро объявят новый большой набор сотрудников в штат. — А Кингсли? — Оставил пост, временно его обязанности исполняет Макгонагалл, но это ненадолго. Выборы нового министра состоятся в следующем месяце. Я выступлю с поддержкой Делвин, она знает, что делает. А ты что думаешь? — Пока не знаю… Не готова к каким-то выводам. Мы немного помолчали, разглядывая друг друга, как будто не виделись не три недели, а сотню лет. Было в этом что-то магически приятное. — По поводу Рона, — неохотно продолжил Гарри. — Надеюсь, ты понимаешь, что я не стану его спасать от тюрьмы, даже несмотря на то, что он вытащил тебя из огня и помог нам выйти? — Я хочу, чтобы он больше никогда к нам не приближался. Он едва нас не уничтожил, а я… Я теперь в зеркало спокойно смотреть не могу. — Гермиона, — снова взял он моё лицо в свои ладони, заглядывая в глаза с трепетом. — Я знаю, что ты переживаешь из-за этого шрама, но я хочу, чтобы ты помнила: я очень сильно люблю тебя. Так сильно, что хочу рассказать об этом всему свету. — Татуировку на лбу хочешь сделать? — улыбнулась я, вспоминая наш старый разговор. Он состоялся в тот день, когда я пришла к Гарри с делом Горбина впервые. Мы разговаривали об их с Джинни расставании и он объяснял, что любит её как близкого человека, но это всё не то — кричать об этом не хочется, татуировку о своей любви на лбу делать не хочется… — Да, — вполне серьёзно ответил он. — И знаешь что? Гарри вытащил маркер из кармана джинсов, взял с тумбы зеркало, в которое я так боялась всё время смотреть, и стал старательно выводить на своём лбу буквы. «Я люблю тебя, Гермиона». — Ты дурак? — рассмеялась я. — Тебе же на слушание идти, а если не сотрётся? — А я так и пойду. Пусть весь мир знает. Эпилог. Четыре года спустя Распределяющая шляпа на голове Тэдди задумчиво повела разрезом, напоминающим рот, и выкрикнула: — Гриффиндор! Зал разразился аплодисментами, а Гарри, сидящий рядом со мной за преподавательским столом как приглашённый гость, вскинул вверх кулак. — Да! — радостно выкрикнул он, лихо свистнул и присоединился к аплодисментам. — Наш парень! Я тоже была рада, что Тэдди попал на Гриффиндор, но как преподаватель новой истории магии, не могла позволить себе слишком уж выделять какой-то факультет, поэтому и Гарри толкнула в бок локтём. — Скромнее, мистер Поттер, на вас все смотрят. И профессору Долгопупсу передайте, победный танец здесь неуместен! — Это не на нас все смотрят, мисс Грейнджер, это на вас, вы слишком красивая. Я улыбнулась. Со временем научилась принимать его комплименты без содроганий, хотя это было сложно, но Гарри мне не лгал — для него я действительно оставалась красивой. Шрам не исчез, но я к нему привыкла, как и к шуточкам Малфоя. Ему нравилось называть меня «профессор Грюм». Обещал, что как только его сын пойдёт в школу, он обязательно научит его правильно обращаться к профессору новой истории магии и прозвище приклеится ко мне навечно. Такое отношение к моей проблеме тоже стало своего рода терапией, как только я научилась смеяться над собой, то обрела покой. На Малфоя не злилась, мы стали неплохо общаться. Он решил продолжить дело Броуди, тот, оказывается, начал писать книгу о героях второй магической войны. О тех, чьи образы Пророк вылизал начисто, превратив их истории в похождения рыцарей без страха и упрека, но уже без прикрас. Материалы передали нам родители Броуди на похоронах ещё два года назад, первая глава посвящалась Джулии Веркес — женщине, которую пытал Пожиратель, чтобы выяснить, где её сын. Мы с Гарри общались с ней по делу Горбина, я рассказывала об этом Броуди, но не заметила тогда, что история так его зацепила. Однако, именно она и стала началом большой работы о том, как всё было на самом деле. Герои не идеальны, и их намного больше, чем нам рассказывают — такова была концепция. Книга должна выйти после Рождественских каникул и мы с Гарри были приглашены на презентацию. Гарри тоже обрёл покой. Совсем недавно он нашёл Экриздиса и, наконец, уволился из министерства. Хотя с тех пор, как министром магии стала Делвин, дела в аврорате наладились, он всё равно больше не хотел гоняться за тёмными магами. Экриздис стал последним, ему грозила смертная казнь. Показательно, что поймать его помог Гарри Яксли. Они вышли на связь и заключили сделку — Яксли выводит Гарри на Экриздиса и получает негласную амнистию. В суде его никто не оправдает никогда, но со своей стороны Гарри обещал больше никогда его не преследовать, но с условием, что тот не вернётся в Британию. Яксли заверил, что от дел он давно отошёл, и всё, чего он теперь хочет — это покоя. Нам всем он был необходим… Наверное, решение Гарри было спорным, я не могла сказать, что одобряю его в полной мере. Но Гарри очень хотел покончить с этим, оставить прошлое в прошлом и начать новую жизнь. А в этом я его поддерживала всецело. Мы смогли перевести Тедди и Андромеду обратно в Британию, теперь, когда я стала профессором в Хогвартсе, Гарри не переживал, что в английской школе его будет преследовать клеймо сына оборотня. Я этого не допущу. К тому же, сам Гарри тоже планировал устроиться в школу профессором по Защите и уже вел переговоры об этом с Макгонагалл. Так он мог быть всегда и рядом с Тэдди, и рядом со мной. С Уизли мы больше связь не поддерживали, хотя до меня доходили слухи, что Молли иногда негодует от того, что мы с Гарри не рассказали ей о своих отношениях. Скрывали что-то там, думали, что она нас не поймет. А она бы поняла. Такие слухи ходили, уточнять я не стала. Рон получил свой срок, отбывал наказание на тюремном этаже в министерстве. Какова ирония? Он ведь всегда говорил, что на тюремном этаже нет нормальных людей и всё, что происходит с заключёнными — правильно и оправданно. Но над ним хотя бы не издевались, пусть Рон и пальцем не пошевелил, чтобы приложить к этому руку. А Джинни иногда присылала мне открытки на праздники… Мы с Гарри редко говорили на эту тему. Не сговариваясь оставили в прошлом всё, что причиняло боль, и смотрели только вперёд. А впереди нас ждало счастье, это я знала наверняка. Однажды Джулия Веркес сказала, что мы не герои войны, ведь истинные герои не носят корон, и шрамы у них не такие красивые, как у нас с Гарри — пафосные надписи на руках. Что ж, свой некрасивый шрам я получила в другой войне, за собственное счастье. Пусть будет так, это того стоило. Главное, что мы с Гарри любили друг друга, и я больше никогда в этом не сомневалась. Это мой прыжок веры. КОНЕЦ.