Чудовища Мэшвилла

Дорогой дневник! Я знаю, знаю: с тобой не обязательно здороваться, и я давненько не писал, но! Сегодня обещает быть прекрасный день! Доктор Клиффорд (хотя, здесь, наверное, я могу называть его дядя Чарльз) сказал мне, что сегодня прибудет новый стажёр! Представляешь, он совсем немного младше меня, где-то на год, кажется? Боже, ну я очень рад! И очень, очень хочу его встретить. Даже как-то не терпится! Конечно, мне нравится здесь практически всё, но, как будто бы, я мог бы завести, наконец, друга, в схожем со мной положении ученика. Я очень постараюсь увидеть его и помочь так, как только смогу, если у меня будет достаточно времени! Дядя Чарльз говорит, что снова возиться с каким-то оболтусом он не намерен, но мне только смешно. Он всегда меня так называет, когда я роняю что-то в лаборатории или путаю дозы своих подопечных (чего, правда, практически больше не происходит… честно!). Наверное, я просто хотел бы, чтобы новенький не чувствовал себя каким-то изгоем, как я, когда только пришёл. Всё-таки, здесь бывает достаточно одиноко. Так! Ладно! Мне нужно бежать, а то доктор Клиффорд мне сейчас оторвёт голову за опоздание! Я позже запишу, как прошёл этот день! Итак, дневник… Я видел новенького! Но я не мог с ним нормально поговорить. Но я могу его описать! Он выше многих здесь, и особенно меня (ха-ха…). У него рыжие волосы! Я редко такое видел! А ещё он застенчивый, кажется. Дядя Чарльз должен был сегодня дежурить, но вот он, спит в своей комнате. Это странно, и у меня есть смутное подозрение, что он оставил свои обязанности на новенького (Финна? Вроде Финна!), потому что со мной он сделал то же самое, в почти что первый день моего пребывания в Мэшвилле. Знаешь, что он мне сказал, когда я пришёл, кое-как переживший ночь? «Вы же изучали естественный отбор? Вот ты его и прошёл!» Ты представляешь? Сказать, что я был в шоке — это ничего не сказать! Но я не буду ругаться на твоих страницах. Я просто опишу, как прошёл день, как и обещал! Всё началось с того, что мы будили пациентов, как и обычно. За ночь их стало немного меньше, что печально… Но вот мои остались! Они были рады меня видеть, а я их. Особенно Дороти — знаешь, мне очень жаль, что с ней было… Она очень приятная женщина, но в моменты психоза она вспоминает своих младенцев-близняшек, которых она сама и… Это жутко, но я понимаю, что к этому привело, и я не могу не испытывать к ней сочувствие. Она считает меня своим сыном! Она в целом мне много рассказывает о своей жизни, и я только рад такой активности. Ночью, только, я боюсь её… Но я думаю, что это справедливо. Дороти мне сегодня рассказывала о каких-то тенях и уколах от доктора Кальтенбреннера… Именно Винфорда, не Вольфганга. Она говорила, что, когда она была в подвале, то видела тени в коридоре, через щель двери. Я предположил, что это, возможно, ходили доктора, и она разозлилась, поэтому я не стал спорить, но я всё равно склоняюсь к этому варианту. И Фрэнк тоже был мне рад! Знаешь, он сегодня устроил пляски, это здорово. Сумасшедшие или нет, чудовища или люди, всем нужно иногда отвлекаться. Как бы я их ни боялся, все они, в конечном счёте, заслуживают относительно хорошей жизни. Ну, относительно того, что у них вообще может быть. Вот… В целом, день прошёл как и обычно. Мне кажется, я уже совсем освоился! Да, трудно, и это не то, о чём я всегда мечтал, но из уважения к родителям и дяде, я только рад быть здесь. В конце концов, именно дядя Чарльз вложился в моё образование. Как бы я ни хотел отдаться музыке, он прав, и всегда был: музыка не прокормит. На самом деле, сейчас никакая работа не прокормит, но у музыкантов, вообще-то, и работы зачастую-то нет. Бары, пабы, клубы — не моё. Хотя, я и не пробовал там выступать, в основном потому, что мне просто не давали. Это к лучшему, думаю? Вот если бы здесь было пианино… Я бы определённо смог научить Фрэнка играть. Он выглядит как тот, кто заинтересовался бы! Насчёт Дороти я не уверен, но ей бы точно нравилось слушать. Я думаю, что, если бы мне разрешили, я бы обучил и других пациентов тоже! Я это не рассказываю никому… но иногда, когда у Дороти вот-вот начинается припадок, вместо того, чтобы держать её и/или вкалывать ей препараты, я начинаю ей петь, такие спокойные мелодии, и она слушает. И большую часть времени это срабатывает! Без насилия, без ненужных уколов, без истерик, — вот, каков мой подход! И за этим подходом — будущее! Но, конечно же, старшим такого не понять, я «молод и глуп», а ещё и «наивен». Я не согласен только с «глуп»! Знаешь, я ведь, возможно, действительно смог бы что-то сделать. Я имею ввиду, помочь пациентам вернуть человечность. Старшие разрабатывают план, с помощью которого они смогут это сделать. Методы у них, конечно… Скажу честно, они мне вообще не нравятся! Я понимаю, что они более опытные, и заточены на эффективность, но я думаю, что чудовище не перестанет быть чудовищем, если к нему относиться вот так. Они буквально держат их за зверей! Подобное отношение вызывает у меня мурашки по коже… Да, они опасны — но лишь ночью, и у них действительно есть проблемы, и, всё же, это люди, которым нужна помощь и доброта. Именно поэтому я никогда не повышаю голос на них, и почти никогда не применяю силу. Не то, чтобы я очень-то и мог… Я не хочу тревожить их никоим образом, ведь моя работа не в этом, а как раз наоборот! Я здесь, чтобы облегчить их состояние, а насилием этого просто не сделать. Тем более… Я знаю, что над пациентами проводились эксперименты. Очень жестокие, бесчеловечные и омерзительные. Когда доктор Винфорд Кальтенбреннер пропал, это мне рассказал дядя Чарльз. Я считаю, что не удивительно, в таком случае, видеть, как они нападают на санитаров и медсестёр, а то и на докторов. Как бы я ни боялся, я не могу говорить, что это незаслуженно. Для них, для всех них мы монстры, как и они для нас. Ну… Они действительно монстры, просто изначально-то они были людьми, так? Значит, если они стали такими, этот процесс можно и обратить, и, возможно, музыка поможет в этом, а, значит, уроки музыки не пропадут даром, ха-ха! Дядя Чарльз определённо участвовал в экспериментах. Я не спрашивал его об этом, но я уверен в своих догадках. Мне, честно, тяжело об этом думать… Уважаемый доктор с многолетним стажем, суровый, но такой добрый и справедливый, смешной, когда он в настроении шутить, человек, который растил меня большую часть моего детства и юношества — и он совершал подобные вещи… Я люблю его, как сын отца, и он меня своей отцовской любовью, которую он выучил за все эти годы, и всё это будто разбивается, вдребезги, стоит мне лишь подумать об этом… Я стараюсь не думать, и стараюсь не спрашивать, потому что я знаю, как он реагирует, когда ему указывают на его же ошибки, но это сложно упускать из виду, ведь я работаю каждый день с напоминаниями о его поступках. Вот, интересно… Знает ли тот новенький, Финн, обо всех злодействах здесь? Думает ли так же, как и я? Я надеюсь, что да, ведь я больше не буду один. Но, с другой стороны, если мне так тяжело, то каково ему? Ладненько, об этом мне стоит задуматься завтра. Дядя, смеясь, пообещал мне ночное дежурство, но я уже не понимаю — это, что, должно быть шуткой?

***

У меня есть союзник! УРА! Прежде, чем я покажусь умалишённым на страницах своего же дневника, я хочу написать: Финн разделяет мою позицию об экспериментах!!! Мы разговаривали о бесчеловечности нынешних методов лечения, и, постепенно, речь зашла об экспериментах в здешней лаборатории. Знаешь, что он сказал? Диалог может быть не дословным, потому что я пишу по памяти спустя шесть часов! — …На меня смотрят так, словно я самолично участвовал во всём этом… — Финн сказал нечто подобное, вздохнув, а я ответил что-то в духе: — А я не смотрю, — я тогда улыбнулся, я помню. — Дядя… — а тут оговорился! — Доктор Клиффорд тоже участвовал, и, я так понимаю, не в одном и не в двух экспериментах, и курировал некоторые самостоятельно. Нам не нужно чувствовать вину за проделки старших, нам нужно исправлять последствия, и вот, зачем мы здесь! Я думаю, что Финну тогда стало немного полегче, он поблагодарил меня. — Я думал, я безнадёжен, — он сказал мне, а я невольно посмеялся (за что мне было очень-очень стыдно), но я ответил: — Нас таких безнадёжных теперь двое, а, значит, мы зададим им! И мы вместе посмеялись над этим. Я думаю, что впервые, за очень долгое время, я могу сказать, что у меня есть друг!

***

Давненько я не писал! Извини, извини. Столько всего уж произошло, и я просто не успевал! Пожалуй, я начну с хороших новостей. Финн и я становимся ближе, и… Я бы написал, что конкретно я имею ввиду, но он попросил не раскрывать того, чем он со мной поделился. Я же сдержу слово! Но, в ответ, я поделился и своими переживаниями: о смерти родителей, о несбывшейся мечте, о дяде, что я боюсь разочаровать и его, и память мамы и папы… Наверное, мне действительно нужно было выговориться. Финн очень удивился, когда узнал о моём музыкальном таланте, будто я не похож на великого композитора! На самом деле, справедливо, ведь я не великий композитор… Но что же я тут развёл? Наверное, я и здесь могу поделиться… Мне очень тяжело не думать о той жизни, которая у меня могла быть, позволь мне дядя развиваться дальше. Не знаю, получил ли бы я известность или нет, но я точно знаю, что мне жилось бы гораздо легче, понимая, что я, в той или иной мере, исполняю свою мечту. Но мой путь уже определён, и я совсем скоро окончу учёбу, с этим ничего не поделаешь. Да и мне здесь действительно нравится, и мне нравится помогать людям. Конечно же я останусь в Мэшвилле, пусть я не люблю подвергать опасности жизнь, но ведь опасность есть только ночью, а, значит, здесь можно жить, а, значит, я справлюсь… И, хоть я уже жалею о несделанном, а мне даже до тридцати стоит дожить, со мной дядя и, теперь уже, Финн. Он сам говорил, что останется, чему я не могу не радоваться! Я очень долго считал своего дядю слишком строгим, слишком ворчливым, но, когда я узнал его лучше, и уже начал подшучивать над ним, я понял, что он не изверг. Совсем нет. Он подготавливал меня к жизни, к суровым условиям, дал мне достойное образование. Он приютил меня, в конце концов, и вырастил, как сына! На самом деле он мягкий, я бы сказал, даже ранимый, и он всё это прячет под толстой скорлупой жёсткости и сарказма. Наверное, он так привык, я не могу на него злиться или обижаться из-за этого. Что же до других новостей… Они не плохие, но вселяют в меня тревогу всё равно. Я периодически слышу, как доктор Кальтенбреннер говорит о новых возможностях лечения пациентов. Старшие никогда с нами об этом не заговорят, особенно дядя Чарльз… по крайней мере, пока план не будет разработан. Я очень надеюсь, что методы, которые будут выбраны для этого, не повредят пациентам. Я слышу, как старшие восхищаются и хвалят лоботомию за прогресс, но сама мысль об этой операции приводит меня в ужас. Я не против прогресса, совсем нет! Но я считаю это очень уж крайней мерой. Если доктор Кальтенбреннер пойдёт именно этим путём, мне ничего не останется, кроме как отстаивать своих пациентов. Эта операция должна проводиться в самых редких, крайних случаях, но у меня есть ощущение, что все остальные относятся к ней, как к решению всех проблем. Это ведь не так, это неправильно…

***

У нас убили доктора… Доктора Кэмпбелла. Все в растерянности… Дядя сказал, что больше не отпустит меня ночью работать. Я не знаю, что писать.

***

Финн кажется странным. Он почти не спит и постоянно идёт на ночное дежурство. Он спятил? Я пытался поговорить с ним об этом, напомнил ему о докторе Кэмпбелле, но он сказал, что всё в порядке. Я просто не могу понять, как можно так себя вести, когда опасность буквально дышит нам в спины! Я не могу просто принять это. Если они убивают и докторов, значит, нам нужно избегать ночи в лечебнице, но он будто вообще ничего не понимает! Дядя Чарльз всё ещё не пускает меня, и пристально наблюдает за моей работой. Мы все сейчас в напряжении, никто не понимает, что делать, как вести себя, как не дать этому делу распространиться… Я даже краем уха слышал, как Кальтенбреннеры ругаются друг на друга. Я не стал дальше подслушивать, мне хватило того, что они просто ругались. И я пытаюсь смотреть на своих пациентов, как и прежде. Раньше, если у нас умирал кто-то из нашего персонала, об этом ни слуху, ни духу… Даже если погибнет медсестра. Что уж говорить о санитарах… И, на самом деле, я чувствую себя ужасно, но до этого момента я не задумывался о настоящей опасности. Я думал, они понимают, что мы хотим помочь им, но убийство Кэмпбелла показало обратное. Кэмпбелл был хорошим доктором, он много знал и всегда готов был помочь. Если убили его, мы все в опасности… Я люблю и Дороти, и Фрэнка, но я больше не могу не видеть в них чудовищ. Я просто пытаюсь помогать им и дальше, стараюсь не подавать виду, но я думаю, они чувствуют. Особенно Дороти. Она стала расстраиваться сильнее, а я… не могу перестать думать о Кэмпбелле. Кто-то наслаждался его смертью. Значит, и Дороти наслаждалась, поедая своих детей?.. А, если Дороти способна, способен и Фрэнк, и все остальные… Я не знаю, что мне делать…

***

За последнее время довольно-таки много произошло. Мне жаль, что я так мало писал, но что уж теперь? Я окончил учёбу и решил немного отдохнуть. Однако, «немного» немного растянулось, и я вернулся прямо перед тем, как и Финн закончил учёбу! Теперь мы оба официально доктора, и, возможно, старшие будут немного больше считаться с нашим мнением! Мы даже шутили об этом. Мои пациенты, Дороти и Фрэнк, скучали по мне. Я не могу сказать, что не скучал, даже наоборот! Всё-таки, я не могу поверить в то, что они действительно неисправимо жестокие. Им нужна помощь, и я здесь, чтобы предоставить её. Конечно, желательно, чтобы я не умер при этом, но ладно уж! Под мою опеку попали и новые пациенты. Один из них раньше был у Кэмпбелла, затем у дяди, а теперь у меня. У него довольно особенная проблема… Он не говорит, почти сам не двигается, из-за того, что он хрупкий, как фарфор. Он так, собственно, и выглядит… Белая кожа, обросшие волосы, синяки под суровыми глазами, взгляд которых меня пугает. Большую часть ухода за ним выполняет мисс Венсан, и только тогда его взгляд смягчается. Мне кажется, здесь происходит какая-то любовная история, но не моё это дело! Другой труднее, чем предыдущие. Он меня совсем не слушает, он буквально не может вытащить руку из своих штанов. Я думаю, можно понять, что он делает. Он не идёт на контакт, а, если и взаимодействует с кем-то, то лишь чтобы начать домогаться. Мне нужно разобраться, что с ним делать, чего я никак не могу понять… Несмотря на то, что прошло так много времени, всё старое осталось прежним: Дороти и Фрэнк всё ещё лучшие пациенты, доктор Кальтенбреннер-старший всё ещё напряжён, дядя Чарльз бесконечно ворчит, Финн постоянно остаётся на ночные смены, оставляя меня поражаться тому, как он вообще живёт… Изменилось лишь то, что стало больше нагрузки, в моей ответственности теперь больше пациентов, их распределили теперь поровну между оставшимися докторами. Я очень надеюсь, что к нам придёт кто-то ещё. Желательно, из докторов. Может, он даже останется, и тогда нам всем будет легче.

***

Я больше так не могу. Я очень устал. Дядя, наконец, соизволил сообщить, что планируется сделать. Я сказал то, что всегда думал: — Лоботомию стоит проводить лишь в крайнем случае, — это то, что я примерно сказал. — А у нас разве не крайний случай? Ты думаешь, им что-то ещё поможет?! — ответил он. — Возможно, немного доброты и понимания? — На доброте и понимании далеко не уедешь! — он стал кричать. — Столько раз уже им показывали! Что в итоге? Вспомни о Кэмпбелле! Хочешь, чтобы они всех нас в итоге сожрали? Я сказал дяде, что не думаю, что он понимает, как относиться к ним, и это разозлило его ещё больше. Он очень долго возмущался, а я… а я устал. Мы впервые так поругались, мы не разговариваем уже второй день. Финн кажется изнемождённым. Я должен когда-нибудь заменить его на ночном дежурстве, надеюсь, он не откажет.

***

Он отказал. Боже! Как так можно так гробить себя? Ради чего?! Я поругался и с ним. Я… накричал на него. Мне очень стыдно за это. Финн не кричал, но он тоже говорил на повышенных тонах. Я отчитывал его за то, что он не заботится о себе, что он хочет и сам погибнуть, а он говорил мне, что его жизнь и безопасность — не моя забота. Почему-то меня это очень задело, и тогда я перешёл на крик, что, вообще-то, это моя забота, потому что он мой друг. — Ты разве не понимаешь, в какой мы опасности? — я закончил свою тираду чем-то подобным, на что он начал свою: — Я больше всех понимаю, в какой мы опасности! Я поэтому остаюсь! Если бы ты только знал, на что я… — здесь он замолк, а я не мог не продолжать: — Так что ты делаешь? Всё, что я могу предположить, это бросаешься в пасти чудовищам, как умалишённый, и не рассказываешь, почему! Ты совсем не понимаешь, как ты волнуешь меня? — Почему ты вообще за это волнуешься? — он это выпалил, а я сказал: — Ты мой друг! Он ничего не ответил, и ушёл. Мне больно, оттого, что я поругался сразу с двумя важными для меня людьми, мне больно, что я не могу даже поговорить об этом ни с кем. И мне больно, что, после всего, чем мы друг с другом делились, Финн отказывается объясниться. Будто он больше не доверяет мне, и это больнее всего. Хоть я и кричал, и, возможно, вёл себя неправильно, я всё ещё считаю, что я имею право беспокоиться о нём. Я не хочу терять своего единственного друга, а он… Я чувствую себя ужасно… У меня болит голова и живот. Мне надо поспать.

***

Дядя снова со мной разговаривает. Немного, но хорошо. Пациенты будто сошли с ума, как бы смешно это ни звучало. Даже Фрэнк паникует… Единственный, с кем у меня нет проблем, это Паук (тот самый хрупкий мужчина, мисс Венсан объяснила, что ему приятнее, когда его зовут Пауком), но это только потому, что он не может говорить. С мастурбирующим… Его зовут Ллойд, кстати… С ним очень много проблем. Гораздо больше, чем просто мастурбация. Он не может ничего удержать в своих штанах и кидается и на женщин, и на мужчин. Его сегодня держали семеро… А Дороти неустанно плакала и спрашивала, почему и за что. Наверное, последние несколько дней для всех выдались тяжёлыми… Финн меня избегает, окидывает виноватыми взглядами, и убегает в другую сторону. Я хочу его понять, но я сдаюсь, это просто невозможно. Я здесь снова совсем один. Наверное, мне действительно лучше быть без друзей. Завтра мы проведём первую лоботомию.

***

Что мне писать? Что?! Второй день, а я не могу осознать это! Уж лучше бы я не знал… Лучше бы я дальше жил в неведении! Ему нужна помощь, а я не могу ничего делать, кроме как наблюдать! Как, прикажете?!

***

Я должен объяснить свой предыдущий взрыв. Оказывается, Финн связан с Уильямом и, мало того, сам является чудовищем… Дело в том, что я задержался. Я не хотел оставаться так поздно, но у меня не было выбора. Не очень хочу расписывать причину опоздания, но я, в силу того, что отвык от ночных заморочек лечебницы, застрял, и с первого этажа я внезапно оказался на третьем. Я параноик, и я остерегаюсь каждого шороха, поэтому я спрятался в одной из пустых палат третьей, пока не стал тревожиться. За мной тогда наблюдали, я точно знаю! Тогда-то я вышел, скрывался за углами, за открывающимися сами собой дверьми, в общем-то, за всем, чем только можно. Таким образом я перебежал на второй этаж. На втором всё было то же самое… Я бежал, прятался, перебегал с места на места, пока не услышал чьи-то разговоры. По голосу я узнал лишь Финна… Но я не вылез, потому что это просто могла быть уловка, правда? Но тут, он стал звать меня. — Подожди… Джеймс? Ты тут? — он звал меня, и я внезапно захотел прибежать к нему, попросить увести отсюда, всё, что угодно. — Джеймс, пожалуйста, отзовись! Тогда я и отозвался. Ну, как… Я побежал прямо на его голос, и сразу же столкнулся с ним. И я совсем не ожидал увидеть… это… Мне очень трудно писать об этом, правда! Я тут же закричал, и закричал ещё громче, когда увидел рядом с ним Уильяма. Финн тоже закричал, и кричали мы так поочерёдно, пока я не упал и не попытался отползти от них. Финн попросил меня остановиться, подождать, а я не мог, я только смотрел на двух чудовищ, буквально загнанный в угол. — Когда он замолчит? — я совсем обезумел, когда Уильям сказал это. Я начал кричать им не подходить ко мне, а потом… потом начал плакать. Конечно, я ужасно испугался! — Пожалуйста, послушай, — Финн попросил меня, а я не мог. Паника охватила меня, и я не мог перестать смотреть на его… Я не силён в описаниях… Его конечности выглядели совершенно неестественно, голова наклонилась в бок, а лицо будто было его, и при этом оно было будто маской, как если бы с него содрали кожу и нацепили на чужое… оно остановилось в моём направлении, и не шевелилось, совсем, ни единой мышцой… Шевелились лишь его глаза под этой маской из кожи, я и пытался смотреть в них всё это время. Я понимал, где-то внутри, что это всё ещё Финн, но я не мог это принять! Как я могу, после всего? Когда я успокоился, я попробовал спросить его. Обо всём, о том, почему он такой, как давно это продолжается. И… Я не должен распространяться о секретах друзей, но как я могу осознать это? Как я могу принять то, что он рассказал мне? Как я могу принять то, что он буквально отдавался чудовищу позади него, а то превратило и его… в одного из них… Для меня это так и выглядит. — Финн… Я люблю тебя, и ты всегда будешь моим другом, но какого хрена?! — я чётко сказал именно это, а он растерялся. — Я тоже люблю тебя, друг мой, пойми же ты! Тогда я вздохнул, думая, что мне вообще на это сказать. Мне не пришло в голову ничего лучше, кроме как начать задавать вопросы: — Ты теперь хочешь сожрать меня? Он ответил, что нет, и при этом очень возмущённо. Тогда я спросил, жаждет ли он человеческой плоти и крови, и он всё отрицал. Я понимаю, что задел его, но мне стоило убедиться! — Об этом никто не должен знать, понимаешь? Я сказал, что понимаю, но, на самом деле, я сомневаюсь… Если он обратился, значит, ему тоже нужна помощь, пусть он даже и не желает крови. Я должен оставить его в этом? Должен продолжать позволять Уильяму манипулировать им? Должен оставить новоиспечённое чудовище, а так же своего лучшего друга, без присмотра, в огромной опасности, и ничего никому не сказать? Я не стал говорить ему этого. Он просил меня не рассказывать ни одной живой душе, буквально стал умолять. Я чувствовал себя раздавленным… И осознанием, и обидой, которая, конечно, ушла, и этими гнетущими глазами Уильяма… Я сказал Финну, что не расскажу его секрет, но, если всё зайдёт слишком далеко, я вмешаюсь. Его обрадовали мои слова, и он меня обнял, а я его, несмотря на то, что я всё ещё был напуган. Он проводил меня, а вместе с ним и Уильям. И сейчас, спустя несколько дней, я сижу дома и пытаюсь всё осознать. Мы общаемся с Финном, так часто, как только возможно, с нашей нагрузкой, и я уже почти не думаю о его ночном облике, но я не могу перестать опасаться… И самое тяжелое в этом то, что он не проявляет ни опасного поведения, ни высказывает опасных мыслей или чего-то ещё! Он всё ещё мой друг, а я думаю о нём именно так?.. Мне кажется… Это всё из-за Уильяма. Учитывая то, что я знаю о нём от Финна, его историю манипуляций и слухи, что именно он замешан в исчезновении доктора Винфорда Кальтенбреннера, если вообще не убил его, я склоняюсь к этому. Но разве Финн послушает? Разве я имею право что-либо ему запрещать? Насколько опасно пересекать дорогу буквально лидеру чудовищ? Я просто очень волнуюсь…

***

Ллойда прооперировали. На очереди ещё несколько сложных пациентов. А потом Дороти… Я не могу это остановить, они меня не слушают, даже не хотят. Дороти, прошу, прости…

***

За Дороти Фрэнк. Я не хочу больше никого терять.

***

Что-то грядёт.